Современная электронная библиотека ModernLib.Net

История рода Пардальянов (№5) - Смертельные враги

ModernLib.Net / Исторические приключения / Зевако Мишель / Смертельные враги - Чтение (стр. 9)
Автор: Зевако Мишель
Жанр: Исторические приключения
Серия: История рода Пардальянов

 

 


Придворные знали, что Красная борода всегда действует только по приказу короля, а посему шумные аплодисменты были для них таким же выражением дворцовой лести, как и любое другое. Они не преминули проявить свое усердие, и почтительная тишина уступила место шумному оживлению.

Пардальян тихонько потер плечо, по-видимому, испытывая боль, и с жалобным и вместе с тем ошеломленно-восхищенным видом, отчего смех в зале только усилился, произнес:

– Поздравляю вас, сударь, до чего же у вас крепкая хватка!

Красная борода махнул рукой, подзывая лакея, стоящего при дверях. Он взял у него эбеновую палочку, не торопясь поднял ее горизонтально приблизительно на один фут над мраморным полом и велел:

– Держите палку в таком положении.

Лакей, выполняя приказание, присел на корточки, а Красная борода, повернувшись к Пардальяну, который, как и все, внимательно следил за этими приготовлениями, спесиво заявил:

– Я держал пари, сударь, что вы перепрыгнете через эту тросточку.

– Через эту тросточку? Проклятье! – произнес шевалье, в замешательстве теребя свой ус.

– Надеюсь, вы не хотите, чтобы я проиграл пари из-за такой малости?

– В самом деле, такая малость, – пробормотал Пардальян, по-прежнему в замешательстве.

Красная борода шагнул к нему и, указав на палочку (у лакея, который держал ее, на лице было написано кровожадное ликование), угрожающе приказал:

– Прыгайте, сударь!

Вид у шевалье был жалкий; со всех сторон посыпались восклицания.

– Он прыгнет! – предположил один сеньор.

– Не прыгнет!

– Сто двойных дукатов против одного мараведи, что прыгнет!

– Согласен!..

– Не прыгнет!.. Даже если он и захочет прыгнуть, у него на это не хватит сил!

– Прыгайте, сударь! – повторил Красная борода.

– А если я откажусь? – спросил Пардальян почти робко.

– Тогда я подтолкну вас вот этим, – холодно сказал Красная борода, взяв в руку шпагу.

«Наконец-то!» – подумал Пардальян с чувством огромной радости; он улыбался.

В тот же миг он обнажил шпагу.

Дуэль в королевской приемной... Это было нечто неслыханное, беспримерное. Красная борода был единственным человеком, кто мог себе такое позволить.

Помимо того, что исполин обладал недюжинной физической силой, он стыл одним из лучших фехтовальщиков Испании, и если только иностранец прилично владел шпагой, зрелище обещало быть необычайно захватывающим, особенно учитывая обстоятельства, в которых оно происходило. Вот почему в зале мгновенно наступила тишина. Все встали полукругом, освобождая как можно больше места для двух соперников, находившихся неподалеку от двери в королевский кабинет; она была чуть приотворена, так что Филипп II, оставаясь невидимым, наблюдал за всей сценой, причем глаза его сверкали жестокой радостью. Пардальян замечательно сыграл роль труса, и у монарха, равно как и у большинства присутствующих, не осталось ни малейшего сомнения: сейчас королевский фаворит сурово покарает дерзкого француза.

Лакей хотел посторониться, но Красная борода был так уверен в себе, что приказал:

– Не двигайтесь. Он сейчас прыгнет.

Привратник с улыбкой повиновался. Соперники, окруженные внимательно следящими за ними людьми, приготовились к бою.

Все произошло быстро, почти мгновенно. Шпаги скрестились всего только несколько раз, несколько раз сверкнула сталь – и оружие Красной бороды, неодолимой силой вырванное у него из рук, со звоном ударилось о плиты пола; зрители замерли от изумления.

– Поднимите, сударь, – сказал Пардальян ледяным тоном.

Исполин устремился к своей шпаге. Убежденный, что происшедшее с ним более не повторится, ибо оно было следствием несчастной случайности или же невероятной оплошки, он вновь атаковал Пардальяна.

Шпага, резко выбитая из его руки, вторично покатилась по мраморным плитам и на этот раз переломилась пополам.

– Дьявол! – взревел Красная борода и бросился вперед, зажав в руке кинжал.

Стремительным, словно молния, движением Пардальян переложил свою шпагу в левую руку, а правой крепко обхватил и высоко поднял руку исполина и без всякого видимого усилия, с грозной улыбкой на устах, намертво сжал запястье королевского слуги.

Красная борода неимоверным усилием напряг все свои мускулы, так что они, казалось, чуть не разорвались, однако ему не удалось освободиться от этой немыслимой хватки, и в нависшей над залом гробовой тишине послышался приглушенный хрип. На лице великана появилось выражение изумления и нечеловеческой боли, его занемевшие пальцы непроизвольно разжались, кинжал выскользнул из них и, с силой ударившись острием о мраморный пол, с глухим звоном переломился.

Тогда Пардальян внезапным движением завел руку Красной бороды ему за спину и аккуратно вложил свою ненужную теперь шпагу обратно в ножны. Красная борода, чувствуя, что его кости трещат, словно обхваченные железным обручем, был вынужден пригнуться.

В этой позе, согнутого в три погибели, Пардальян подтолкнул его к привратнику – от удивления или ужаса тот осел на плиты пола и чисто машинальным жестом продолжал обеими руками удерживать свою палочку.

– Прыгай! – повелительно приказал Пардальян, указывая пальцем на эбеновую тросточку.

Красная борода предпринял последнюю, отчаянную попытку вырваться.

– Прыгай! – повторил Пардальян. – Или я сломаю тебе руку!

Зловещий хруст, за которым последовал жалобный стон, доказал ошеломленным придворным, что то была не пустая угроза.

И едва ли не приподнятый над полом, чувствуя, как связки его руки разрываются под сокрушительным нажимом, с искаженным лицом, смертельно бледный от стыда, рыча от ярости и боли, Красная борода прыгнул.

Пардальян беспощадно заставил его повернуться и прыгнуть обратно.

Теперь они оказались у самого кабинета короля.

Казалось, Красная борода вот-вот потеряет сознание; он хрипло дышал, по лицу его катился пот, глаза вылезали из орбит.

Пардальян отпустил его руку.

Но тут же он схватил исполина за пышную бороду и молча, не оглядываясь, словно скотину, которую волокут на бойню, подтащил верного королевского слугу, уже почти не сопротивлявшегося, к кабинету Филиппа И.

Король, заметив приближение шевалье, едва успел отшатнуться, чтобы уклониться от створки двери, которую Пардальян бесцеремонно пнул ногой.

Оставив дверь широко распахнутой и сильным толчком швырнув потерявшего сознание Красную бороду к ногам Филиппа, Пардальян зычно провозгласил:

– Сир, я привел вам этого негодяя обратно... В следующий раз не отпускайте его без гувернантки, ибо если он еще хотя бы раз вздумает сыграть со мной какую-нибудь из своих неуместных шуток, мне придется выдрать по одному все волосы из его бороды... что для него будет очень печально, ведь тогда он станет уродом.

И шевалье неспешно покинул королевскую приемную, напоследок окинув всех сверкающим взором.

Тогда чей-то голос прошептал на ухо оцепеневшему Филиппу:

– Я же говорил вам, сир, что вы беретесь за это дело не так!.. Позволите ли вы теперь действовать мне?

– Вы были правы, господин инквизитор... Ступайте и действуйте по своему усмотрению, – ответил король дрожащим от ярости голосом.

Однако тут же с восторгом, смешанным с ошеломлением и смутным ужасом, добавил:

– Но каков, каков!.. Он же почти прикончил этого беднягу!

Когда дворяне и офицеры, придя наконец в себя от изумления, решились преследовать дерзкого француза, было уже поздно – Пардальян исчез.

Глава 13

ДОКУМЕНТ

Проводив Фаусту до дверей, Эспиноза сказал ей: – Угодно ли вам будет, сударыня, одну минуту подождать меня в моем кабинете? Мы с вами продолжим разговор с того самого момента, на котором он закончился у короля; быть может, нам удастся договориться.

Фауста пристально взглянула на него:

– Будет ли дозволено моим людям сопровождать меня?

Эспиноза ответил, не колеблясь:

– Присутствия господина кардинала Монтальте, которого я здесь вижу, будет достаточно, я думаю, чтобы успокоить вас. Что до охранников, сопровождающих вас, то вряд ли им будет возможно присутствовать при столь важном разговоре.

Фауста размышляла не более секунды. С тем строгим спокойствием, которое как раз и делало ее величественной, она сказала:

– Вы правы, господин великий инквизитор, присутствия кардинала Монтальте будет достаточно.

– В таком случае – до скорой встречи, сударыня, – коротко ответил Эспиноза; он подал знак некоему доминиканцу, поклонился и вернулся к королю.

Монтальте живо приблизился к принцессе. Трое охранников последовали его примеру, также намереваясь сопровождать свою хозяйку.

Подойдя к Фаусте, доминиканец с глубоким поклоном сообщил:

– Если сиятельная принцесса и его высокопреосвященство соблаговолят следовать за мной, я буду иметь честь проводить их до кабинета монсеньора.

– Господа, – сказала Фауста своим охранникам, – извольте подождать меня минутку. Кардинал, вы пойдете со мной. Идите, преподобный отец, мы последуем за вами.

Сен-Малин, Шалабр и Монсери, сокрушенно вздохнув, вновь уныло вернулись в одну из оконных ниш; их окружала толпа незнакомых людей, и им было тоскливо и грустно. Разве что история с Пардальяном немного развеяла их скуку.

Идя впереди Фаусты и Монтальте, доминиканец прокладывал себе путь сквозь толпу, которая и сама, впрочем, торопливо и почтительно расступалась перед ним.

В конце зала монах открыл дверь, выходившую в широкий коридор, и посторонился, чтобы пропустить Фаусту.

В то мгновение, когда Монтальте собирался последовать за ней, чья-то рука с силой опустилась ему на плечо. Он обернулся и глухо воскликнул:

– Эркуле Сфондрато!

– Он самый, Монтальте. Не ждал? Доминиканец секунду смотрел на них каким-то странным взглядом, а затем, не закрывая дверь, решительно нагнал Фаусту.

– Чего ты хочешь? – спросил Монтальте, теребя рукоятку своего кинжала.

– Оставь эту детскую игрушку, – сказал герцог Понте-Маджоре с холодной улыбкой. – Как видишь, удары, что ты мне наносишь, отскакивают от меня, не принося вреда.

– Чего ты хочешь? – повторил разъяренный Монтальте.

– Поговорить с тобой... Мне кажется, мы можем сказать друг другу немало интересного. Разве ты со мною не согласен?

– Да, – отвечал Монтальте с глазами, налитыми кровью, – но... позже... Сейчас у меня другое дело.

И он уже хотел бежать за Фаустой – тайное предчувствие говорило ему, что она в опасности.

Рука Понте-Маджоре вторично с силой опустилась на его плечо, и глухим от ярости голосом герцог угрожающе прошипел прямо в лицо Монтальте:

– Ты сейчас же последуешь за мной, Монтальте, или же, клянусь Господом Богом, я дам тебе пощечину на глазах у всего двора!

И герцог резким движением занес руку.

– Хорошо, – прошептал смертельно бледный Монтальте, – я иду за тобой... Но горе тебе!..

И он, нехотя и бормоча глухие угрозы, последовал за Понте-Маджоре, покинув Фаусту в тот самый момент, когда она, быть может, нуждалась в его защите.

Тем временем Фауста, ничего не заметив, продолжала свой путь; пройдя шагов пятьдесят, доминиканец открыл вторую дверь и посторонился, как он уже делал это ранее.

Фауста вошла в комнату и только тогда заметила, что Монтальте больше не сопровождает ее.

Она едва заметно нахмурилась и, посмотрев доминиканцу в глаза, спросила без волнения и без удивления:

– Где кардинал Монтальте?

– В тот момент, когда его преосвященство оказался в коридоре, его остановил какой-то сеньор, имевший, по-видимому, для него некое срочное сообщение, – ответил доминиканец совершенно спокойно.

– А! – только и сказала Фауста.

И ее проницательный взор с напряженным вниманием впился в бесстрастное лицо монаха, а затем внимательно-изучающе пробежал по всей комнате.

Это был кабинет средних размеров, с несколькими табуретами и письменным столом, стоявшим перед единственным в комнате окном. Одну стену комнаты занимал огромный книжный шкаф, где на полках в образцовом порядке выстроились внушительных габаритов манускрипты. Другую стену украшало исполинское полотно, заключенное в массивную эбеновую раму без всякой резьбы и изображающее снятие с креста работы Куелло.

Почти напротив входной двери виднелась другая дверь, маленькая.

Фауста неторопливо подошла к ней и открыла; она увидела нечто вроде тесной молельни, освещенной стрельчатым окном с разноцветными витражами; никакого выхода из молельни она не заметила.

Принцесса закрыла дверку и подошла к окну кабинета. Оно выходило в маленький внутренний дворик.

Доминиканец, который бесстрастно наблюдал за этим подробнейшим, невзирая на всю его стремительность, осмотром, предложил:

– Если сиятельная принцесса пожелает, я могу отправиться на поиски его преосвященства кардинала Монтальте и привести его к вам.

– Пожалуйста, святой отец, – ответила Фауста и поблагодарила его улыбкой.

Доминиканец тотчас же вышел и, чтобы успокоить ее, оставил дверь распахнутой настежь.

Фауста встала в дверном проеме и обнаружила, что доминиканец спокойно направляется обратно тем же путем, каким они только что пришли. Она ступила в коридор и увидела, что дверь, через которую они вошли, была еще открыта, а перед ней сновали взад-вперед какие-то люди.

По-видимому, успокоенная, она вернулась в кабинет, села в кресло и стала ждать, внешне совершенно невозмутимая, но внутренне напряженная и готовая ко всему.

Несколько минут спустя доминиканец появился вновь. Абсолютно естественным движением он затворил за собой дверь и, не делая больше ни шагу вперед, объявил с величайшей почтительностью:

– Сударыня, найти кардинала Монтальте оказалось невозможным. Кажется, его высокопреосвященство покинул дворец в сопровождении сеньора, подошедшего к нему ранее.

– Коли так, – сказала Фауста, вставая, – я удаляюсь.

– Что я скажу монсеньору великому инквизитору?

– Вы скажете ему, что, оказавшись здесь в одиночестве, я не почувствовала себя в достаточной безопасности и предпочла отложить на более позднее время беседу, которую я должна была иметь с ним.

И она приказала с поистине монаршей властностью:

– Проводите меня обратно, святой отец. Доминиканец не двинулся с места и остался стоять перед дверью. Он только низко поклонился и спросил с прежней почтительностью:

– Осмелюсь ли я, сударыня, просить вас о милости?

– Вы? – удивилась Фауста. – О чем вы можете просить меня?

– Сущий пустяк, сударыня... Взглянуть на некий пергамент, что вы прячете у себя на груди, – сказал доминиканец, выпрямляясь.

«Я в ловушке! – подумала Фауста. – И этим новым ударом я обязана Пардальяну – ведь именно он открыл им, что я храню пергамент при себе.»

А вслух произнесла со спокойствием, исполненным презрения:

– А что вы сделаете, если я откажусь?

– В таком случае, – спокойно отвечал доминиканец, – я буду вынужден, сударыня, поднять на вас руку.

– Ну что ж, возьмите его, – предложила Фауста, кладя ладонь себе на грудь.

Монах, по-прежнему бесстрастный, поклонился, словно приняв к сведению данное ему разрешение, и сделал шаг вперед.

Фауста вскинула руку, и в ней внезапно блеснул маленький кинжал, всегда висевший на цепочке у нее на груди; она спокойно сказала:

– Еще один шаг – и я пущу его в ход. Предупреждаю вас, святой отец, лезвие этого кинжала отравлено и малейшей царапины достаточно, чтобы вызвать мгновенную смерть.

Доминиканец застыл, как вкопанный, и нечто похожее на загадочную улыбку мелькнуло у него на губах.

Фауста скорее угадала эту улыбку, нежели увидела ее. Стремительно осмотревшись, она убедилась, что находится наедине с монахом и что маленькая дверка за ее спиной, закрытая ею собственноручно, по-прежнему остается закрытой.

Она шагнула вперед и высоко воздела руку с кинжалом.

– Дорогу! – повелительно воскликнула она. – Или, клянусь Небом, ты умрешь!

– Святая Дева! – возопил доминиканец. – Неужто вы осмелитесь поразить беззащитного служителя Господа?

– Тогда открой дверь, – холодно сказала Фауста.

– Повинуюсь, сударыня, повинуюсь, – произнес доминиканец дрожащим голосом, одновременно безуспешно пытаясь с нарочитой неловкостью открыть дверь.

– Изменник! – прогремела Фауста. – На что ты надеешься?

В тот же миг две могучие руки обхватили ее поднятую кисть, а две другие, подобно живым клещам, зажали ее левую руку.

Не оказывая сопротивления – принцесса понимала, что оно бесполезно, – она повернула голову и увидела, что ее держат двое монахов атлетического телосложения.

Она обвела кабинет взглядом. Казалось, все оставалось на своих местах. Маленькая дверь была по-прежнему закрыта. Так как же они вошли сюда? Очевидно, в кабинет вел один, а то и несколько потайных ходов. Впрочем, все это уже не имело значения; для нее было теперь важно лишь то, что она оказалась в их власти и должна как можно быстрее вновь обрести свободу и вырваться отсюда.

Она непроизвольно выронила так и не сыгравший свою роль кинжал. Оружие мгновенно исчезло в складках чьей-то рясы. Как только принцесса лишилась его, оба монаха со слаженностью механизмов отпустили ее, отступили на два шага, спрятали свои узловатые руки в широкие рукава и застыли в созерцательных позах.

Доминиканец склонился перед ней с почтением, в котором, как ей показалось, она различила долю иронии и угрозы, и произнес своим спокойным и ровным голосом:

– Сиятельная принцесса благоволит извинить меня за насилие, кое я был вынужден учинить над ней. Надеюсь, ее блистательный ум поймет, что я тут ни при чем... Я всего только ничтожное и смиренное существо! Я лишь орудие в руках тех, кто стоит надо мною... Они приказывают – я повинуюсь, не споря и не обсуждая.

Не проявляя ни гнева, ни досады, с презрением, которое она и не пыталась скрыть, Фауста согласно кивнула.

«Этот человек произнес точное слово, – подумала она. – Он и его приспешники – всего лишь орудие в чужих руках. Они не существуют для меня. А раз так, к чему спорить или сетовать? Искать того, кто движет всем этим, следует выше. Это не Филипп II – король просто-напросто приказал бы арестовать меня. Стало быть, удар нанесен великим инквизитором. И считаться придется именно с ним.»

Обращаясь к доминиканцу, Фауста спокойно сказала:

– Чего вы хотите от меня?

– Я уже имел честь говорить вам, сударыня: пергамент, хранимый вами здесь...

И доминиканец указал пальцем на грудь Фаусты.

– Вы имеете приказ взять его силой, не так ли?

– Надеюсь, сиятельная принцесса избавит меня от этой жестокой необходимости, – сказал доминиканец с поклоном.

Фауста вынула пресловутый пергамент, не отдавая его, однако, монаху:

– Прежде чем уступить, я желаю получить ответ на свой вопрос: что сделают со мной потом?

– Вы будете свободны, сударыня, полностью свободны, – поспешно ответил доминиканец.

– Поклянетесь ли вы мне на этом распятии? – спросила Фауста, пытаясь проникнуть в тайники его души.

– Нет надобности давать клятву, – произнес за ее спиной спокойный и сильный голос. – Моего слова вам должно быть достаточно, и оно у вас есть.

Фауста живо обернулась и оказалась лицом к лицу с Эспинозой – он бесшумно вошел через одну из потайных дверей.

Взгляд Фаусты сверкнул гневом, и она произнесла оскорбительным тоном:

– Как могу я верить вашим словам, кардинал, если вы действуете, словно лакей?

– На что вы жалуетесь, сударыня? – в спокойствии Эспинозы таилось нечто зловещее. – Я лишь действую против вас теми самыми методами, какие вы применяли против нас. Вы и Монтальте должны были передать документ нам. Однако, злоупотребив нашим доверием, вы попытались продать то, что принадлежит нам по праву, а когда вам это не удалось, вы решили сохранить его у себя, по-видимому, в надежде продать его кому-то другому. Как вы сами расцениваете ваши методы, сударыня?

– Я же сказала: у вас душа лакея, – ответила Фауста с убийственным презрением. – Сначала вы применили против женщины насилие, теперь вы оскорбляете ее.

– Слова, сударыня, одни слова! – Эспиноза пренебрежительно пожал плечами.

И, помолчав, жестко добавил:

– Горе тому, кто попытается противиться замыслам святой инквизиции! Всякий, мужчина то или женщина, будет безжалостно раздавлен. Итак, сударыня, отдайте мне этот документ, принадлежащий нам, и возблагодарите небо, что из уважения к королю, который взял вас под свое покровительство, я не заставил вас дорого заплатить за вашу дерзкую и бесчестную попытку.

– Я уступаю, – сказала Фауста, – но, клянусь вам, вы дорого заплатите за ваши оскорбления и за учиненное вами насилие.

– Вы напрасно грозите, сударыня, – произнес Эспиноза, завладевая документом. – Я действую на благо государства, король лишь одобрит мои действия. Что до этого пергамента, я должен буду поблагодарить господина де Пардальяна, объяснившего, где нам следует его искать. Я не премину выразить ему свою признательность, как только встречу его.

– В таком случае поблагодарите его прямо сейчас, – произнес насмешливый голос.

Фауста и Эспиноза одновременно обернулись и увидели Пардальяна: прислонившись к косяку двери, тот с лукавой улыбкой наблюдал за ними.

Ни Фауста, ни Эспиноза ничем не выдали своего удивления. Разве что в глазах Фаусты промелькнул огонек, а Эспиноза чуть заметно нахмурился.

Доминиканец и оба монаха исподтишка переглянулись, но они были настолько вымуштрованы, что не имели другой воли и другого разума, нежели воля и разум тех, кто стоит выше их, и потому остались недвижимы. Правда, оба монаха-атлета были теперь наготове.

Наконец Эспиноза проговорил вполне естественным тоном:

– Господин де Пардальян!.. Как вы сюда проникли?

– Через дверь, милостивый государь, – отвечал Пардальян с самой простодушной улыбкой. – Вы забыли запереть ее на ключ... это избавило меня от труда взломать ее.

– Взломать дверь! Боже всемогущий! Да зачем?

– Сейчас я вам это скажу, а заодно и объясню, благодаря какой случайности я принужден был вмешаться в вашу беседу. Ведь именно это, кажется, вы изволили спросить у меня, сударь? – преспокойно произнес Пардальян.

– Я с интересом выслушаю вас, – сказал Эспиноза.

Тут оба монаха – то ли от усталости, то ли по знаку великого инквизитора – сделали крохотный шажок вперед, и Пардальян все так же хладнокровно обратился к Эспинозе:

– Сударь, прикажите этим достойным святым отцам стоять спокойно... Я терпеть не могу всяческих перемещений вокруг себя.

Эспиноза повелительно махнул рукой, и монахи вновь застыли в неподвижности.

– Прекрасно, – одобрил Пардальян. – И более не трогайтесь с места, не то я тоже буду вынужден сделать несколько движений... быть может, нанеся урон вашим почтенным хребтам.

И повернувшись к Фаусте и Эспинозе, – они терпеливо ожидали его рассказа, все так же стоя перед ним, – шевалье поведал:

– Случившееся со мной, сударь, весьма незатейливо: после того, как я привел обратно к королю этого рыжебородого великана, над которым двор захотел потешиться и которого мне пришлось защищать, я, как вы сами могли видеть, вышел из королевского кабинета. Но ваши треклятые двери все так похожи одна на другую, что я ошибся. Вскоре я обнаружил, что заплутался в каком-то бесконечном коридоре, а кругом – ни души, чтобы спросить дорогу! Проклиная свою неловкость, я бродил из коридора в коридор, когда вдруг, проходя мимо очередной двери, узнал голос госпожи Фаусты... У меня есть недостаток – я любопытен. А потому я остановился и услышал конец вашей занимательной беседы.

Отвесив изящный поклон Фаусте, он обратился к ней с очень серьезным видом:

– Сударыня, если бы мне только могло прийти в голову, что моими словами воспользуются для того, чтобы подстроить вам ловушку и вырвать у вас пергамент, столь ценный для вас, я бы скорее отрезал себе язык, чем заговорил бы. Но никто не посмеет утверждать, что шевалье де Пардальян стал доносчиком, хотя бы и невольным. Я почитаю своим долгом исправить зло, случайно причиненное мною, вот почему я и вмешался... И вот почему, сударь, я, не колеблясь, взломал бы дверь, как я уже имел честь сказать вам.

В то время как Пардальян, приняв несколько театральную позу, которая, впрочем, шла ему как нельзя лучше – в правой руке шляпа, левая покоится на эфесе шпаги, кроткий взор, лицо лучится великодушием, – с истинно мужским чистосердечием вел свою речь, Эспиноза размышлял: «Этот человек – словно природная стихия. Если он согласится быть на нашей стороне, мы станем непобедимы. Но наши обычные методы запугивания или обольщения, столь действенные для кого угодно, не дадут никакого результата, когда речь идет о такой исключительной натуре. Этот человек – воплощенные сила, отвага, честность и великодушие. Чтобы привлечь его на свою сторону, нужно проявить больше рыцарственности, чем проявляет он сам, нужно подавить его большей силой, отвагой, честностью и великодушием... Если же придуманный мною способ окажется бесполезным, то придется отказаться от этого плана... и избавиться от шевалье как можно скорее.»

С той величавой безмятежностью, которая всегда, как мы знаем, была ей присуща, Фауста произнесла своим мелодичным голосом и с бесконечной нежностью во взоре:

– То, что вы говорите, и то, что вы делаете, шевалье, мне кажется, совершенно естественно для вас.

– Подобная щепетильность, – сказал Эспиноза, – делает честь тому, кто ее проявляет и чье сердце столь благородно.

– Ах, сударь, – живо воскликнул шевалье, – вы не можете себе представить, какой радостью наполняет меня ваше лестное одобрение. Это позволяет мне надеяться, что вы благосклонно встретите те две просьбы, с коими я намерен обратиться к вашему великодушию.

– Говорите, господин де Пардальян, и если то, о чем вы хотите просить, не является совершенно невыполнимым, можете заранее рассчитывать на мое согласие.

– Тысяча благодарностей, сударь, – ответил Пардальян с поклоном. – Итак, я желаю, чтобы вы вернули госпоже Фаусте документ, отобранный вами у нее. Поступив подобным образом, вы избавите меня от упреков совести за то, что своими необдуманными словами я выдал ее, и приобретете право на мою искреннюю благодарность.

Фауста едва заметно улыбнулась. У нее не было ни малейшего сомнения: Эспиноза откажется. Она посмотрела на Пардальяна, словно желая убедиться, – действительно ли он надеется, что его просьба будет встречена благосклонно. Но Пардальян был невозмутим.

Эспиноза, однако, по-прежнему оставался бесстрастен. Он лишь спросил:

– Какова же вторая просьба?

– Вторая просьба, – произнес Пардальян со своим хитро-простодушным видом, – покажется вам, наверное, совершенно пустячной. Я хочу, чтобы вы дали госпоже Фаусте гарантии того, что она сможет покинуть дворец без всяких затруднений.

– Это все, сударь?

– О Господи, да.

Эспиноза, не колеблясь, мягко произнес:

– Мне было бы тяжело продлевать ваши муки совести, господин де Пардальян, и чтобы доказать вам, сколь глубокое уважение я к вам питаю, – вот документ, о котором вы просите. Я передаю его вам, именно вам – самому храброму и самому достойному дворянину, какого я когда-либо знавал.

Это решение было столь неожиданным, что Фауста вздрогнула, а Пардальян, принимая документ из рук Эспинозы, подумал: «Что это значит?.. Я ожидал, что мне придется оспаривать добычу у тигра, а нашел покорного и незлобивого барашка. Я ожидал жаркой и бурной схватки, но вместо обмена смертельными ударами мне предложен обмен любезностями и галантностями... Проклятие! Тут что-то нечисто!»

Вслух же он сказал:

– Я выражаю вам свою самую искреннюю признательность, сударь.

А затем, уже обращаясь к Фаусте и протягивая ей отвоеванный пергамент, даже не глядя на нее, произнес:

– Вот, сударыня, документ, который вы едва не потеряли из-за моей неосторожности.

– Как, сударь, – спросила Фауста с поразительным спокойствием, – вы не оставляете его у себя?.. Для вас этот документ имеет такую же ценность, как и для нас. Вы проехали всю Францию и всю Испанию, чтобы завладеть им. Его только что вручили именно вам лично, господин де Пардальян, так что вам выпал уникальный случай и вы можете оставить документ у себя, не преступив тех строжайших законов рыцарства, которые вы сами для себя устанавливаете.

– Сударыня, – сказал Пардальян, нахмурившись, – я просил этот документ для вас. Следовательно, я должен передать его в ваши руки, что я и делаю. Считать меня способным на подобный низкий умысел, о котором вы только что объявили, значит нанести мне незаслуженное оскорбление.

– Избави меня Боже от мысли оскорбить одного из последних рыцарей, еще оставшихся на земле! – воскликнула Фауста. – Я лишь хотела заметить, что такая возможность никогда больше вам не представится. Так как же вы поступите, чтобы сдержать слово, данное королю Генриху Наваррскому?

– Сударыня, – ответил Пардальян просто, – я уже имел честь сказать вам: я подожду, когда вы захотите по доброй воле передать мне этот клочок пергамента.

Фауста, ничего не отвечая, взяла документ и задумалась.

– Сударыня, – произнес в этот момент Эспиноза, – я даю вам слово: вы и ваш эскорт сможете свободно покинуть Алькасар.

– Господин великий инквизитор, – серьезно сказал Пардальян, – вы приобрели права на мою признательность, а для меня это не просто банальная формула вежливости.

– Я знаю, сударь, – сказал Эспиноза не менее серьезно. – И я тем более счастлив, что тоже хочу вас кое о чем попросить.

«Ага! – подумал Пардальян, – недаром я себя спрашивал – откуда такое великодушие! Ну что ж, черт возьми, так-то будет лучше! Мне претила сама мысль о том, что я буду чем-то обязан этой мрачной и загадочной личности, – черт меня подери, если я знаю, почему!»


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27