Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Час рыси

ModernLib.Net / Боевики / Зайцев Михаил / Час рыси - Чтение (стр. 4)
Автор: Зайцев Михаил
Жанр: Боевики

 

 


— Куда?

— Сюда!

— Ты хочешь, чтобы и я покраснел?

— Нет, хочу, чтобы ты меня поцеловал!

— Илона!

— Обними меня! Крепче!

— Илона...

— Молчи, не нужно слов! К черту слова, они сейчас только мешают!

— Илона!!!

Вообще-то в паспорте у девушки Илоны значилось другое имя — Ирина, но все, и Костя в том числе, звали ее Илоной.

Имечко это прилипло к девушке Ирине пять лет назад, почти сразу же по приезде в Москву откуда-то из глубин бескрайней российской провинции. Обладая ангельским личиком вкупе с идеальной фигурой и железной хваткой провинциалки, Ирина-Илона повторила на свой манер хрестоматийный подвиг Ломоносова с той лишь разницей, что простой архангельский мужик шел в столицу, обуреваемый жаждой знаний, а Ирина-Илона страстно желала «шикарной» жизни исключительно в среде богемы — артистов, художников, поэтов, писателей... Как и Михайло Ломоносов, прибывший из провинции в центр, уже обладая кое-какими фундаментальными знаниями, девушка Ирина не чуралась самообразования. Она свободно владела английским, недурно изъяснялась по-немецки и могла связать пару слов на французском и испанском языках. Еще она умела прилично играть на фортепиано, выучила наизусть с иностранной кассеты курс аэробики, без запинки могла перечислить всех художников-авангардистов начала века, а также процитировать по памяти добрую половину стихотворных шедевров некогда запрещенных поэтов. Все, что могла дать ей провинция, где в клубах и Дворцах культуры на копеечных должностях тихо спивались выпускники столичных гуманитарных вузов, все знания, которые можно было почерпнуть в безлюдных библиотеках, листая подшивки перестроечного «Огонька», все это девушка Ирина с жадностью впитала и благополучно переварила.

Естественно, она приехала поступать в театральный. Само собой, провалилась. И, разумеется, ей сказочно повезло — в нее по уши влюбился один характерный актер одного широко известного в узких кругах театрика, что ютился в подвале бескрайних московских новостроек. Познакомились они в тот момент, когда несчастные абитуриенты актерского факультета сгрудились у вывешенных списков с именами будущих звезд отечественной сцены. Характерный актер подвального театра ежегодно присутствовал при сем судьбоносном для молодежи моменте и, стоя поодаль, заинтересованно вглядывался в заплаканные личики отвергнутых Мельпоменой юных созданий. Он сразу же наметанным взглядом приметил Ирину, подошел, утешил и тем же вечером лишил ее девственности в своей однокомнатной, бедно обставленной квартирке.

Они прожили под одной крышей целый месяц, и в течение тридцати дней опытный сладострастник обучал избранницу раскрепощенному поведению в постели. Через месяц Ирина (все еще Ирина) ушла от характерного актера, чье имя теперь уже и вспомнить не могла, к бесхарактерному художнику-шрифтовику. Пять лет назад компьютеры только еще начали всерьез отбивать хлебушек у виртуозов плакатного пера, и имя ее второго мужчины звучало по всей Москве. В очередь к Александру Левчику (так звали художника) стояли многие известные в ту пору люди, желавшие иметь какую-нибудь особо оригинальную афишу или из ряда вон оригинальную визитку. Помимо умения четко выписывать буквы с вензелями, Левчик умел удивительно талантливо пить. Он мог пропить в рекордно короткие сроки сколь угодно большие деньги. Но при этом, надо отдать ему должное, ухитрялся заработать еще больше. В его доме вечно толклись знакомые по теле— и киноэкрану личности, и никому Левчик не отказывал ни в дружбе, ни в вине. Один знаменитый поэт-лирик неделю напролет проспал у них (у Саши с Ириной) в ногах, в их постели. Именно этот избранник музы спьяну и перекрестил Ирину в Илону. По всей вероятности, профессионал рифмы и любитель портвейна просто-напросто с кем-то Ирину перепутал и на протяжении семи дней беспрерывно взывал: «Илона, солнце мое осеннее, пошли в жопу Левчика и уходи ко мне под сень сладкозвучных хореев, на ложе из пятистрочных ямбов!» Все, кто в ту семидневку удостоил визитом гостеприимную берлогу Саньки Левчика (а таковых было множество), вторя пииту, стали величать Ирину Илоной. Несколько дней она поправляла собеседников, но вскоре бросила это безнадежное занятие и стала откликаться на Илону. Новое имя соответствовало атмосфере богемной хмельной тусовки гораздо органичней, чем маловыразительное «Ирина», да и, что греха таить, самой Ирине нравилось быть Илоной, этакой прибалтийской ласточкой в гнезде азиатов. А вот в недавно еще столь вожделенной среде деятелей разнообразных искусств Илоне, теперь уже Илоне, нравилось все меньше и меньше. Здесь другого не будет, поняла она, вечные пьянки, треп на высокие темы и все, предел. У себя на малой родине Ирина (тогда еще Ирина) представляла себе житье столичных аристократов духа совсем иначе. Ей грезились элегантные автомобили, лисье манто и шикарные туфли на шпильках. И чтобы фрачные лакеи в поклоне подносили тисненное золотом меню, робко косясь на бриллианты, коими унизаны ее тонкие пальцы. Ей хотелось летать в Париж делать прическу и утром нежиться в мраморной ванне. Вот так провинциальная девушка на полном серьезе представляла себе обыденную жизнь известных всем и каждому деятелей искусства и, попав наконец в объятия этих самых деятелей, с искренним удивлением обнаружила, что верила в сказку, миф. Многое поняв и повидав, Илона с еще большим удивлением вскоре обнаружила, что сказка все же есть и эта сказка совсем рядом. Руку протяни, и можно дотронуться до неказистого сморчка, щедро разливающего коньяк в стаканы артистам, поэтам и художникам. Сморчок зашел как бы в гости, но Илона быстро смекнула, что для него это скорее плановый поход в зоосад, и смысл похода для нее был ясен и понятен — завтра в своем банке (или у себя на бирже, не суть важно), вынимая из золотого портсигара тонкую сигарету, сморчок бросит небрежно: «Эка вчера тот рифмоплет, про которого позавчера по телику рассказывали, узюзюкался, весь вечер блевал мне на брюки». Осознав реалии нашего не лучшего из миров, Илона в тот же вечер покинула заповедник пишуще-сочиняюще-рисующе-лицедействующей братии под руку со сморчком и впервые угостилась сигареткой из золотого портсигара. Вечер следующего дня Илона провела в ресторане. Ее сотрапезники, друзья сморчка, ели много и вкусно, пили тоже много. Причем бутылка вина у них на столе стоила дороже, чем ящик пойла на вечном ежечасном празднике жизни у Левчика. Сморчок представил Илону как «человека искусства». Одетая элегантно, во все новое, час назад купленное сморчком в элитарном бутике, Илона сумела оказаться на высоте. Друзья сморчка быстро оценили ее эрудицию (сами-то они если что и читали, то в школе, по программе, если и смотрели фильмы, то больше порнуху по видео, но при этом строили из себя рафинированных снобов-знатоков) и знание языков (ввернув парочку англо-немецких фраз, наша героиня если уж и не окончательно убила, то весьма шокировала господ за столом, в совершенстве знающих по-английски только слово «доллар», а по-немецки фразу «Гитлер капут»), а когда Илона как бы невзначай задержалась подле рояля на краешке ресторанного подиума и «нехотя», как бы лениво пробежалась пальчиками по клавишам («Ах, вернисаж, ах, вернисаж...»), сидящие за столом серьезные мужчины окончательно пришли к выводу: «Это не блядь дешевая, а породистая бабенка. Повезло сморчку!»

Уже через три месяца после того дебютного ужина Илона забыла выведшего ее на нужную орбиту сморчка, как после забывала многих ему подобных. В определенных кругах, увы, не таких крутых, как хотелось бы, но достаточно подкрученных, она слыла кобылкой с хорошей родословной, и ее уступчивость в вопросах секса объяснялась нравами той среды, откуда девушка произрастав, а именно — артистично-художественной богемы. Умненькая Илона не задирала напудренный носик и, если, дефилируя под ручку с очередным бизнесменом, сталкивалась, допустим, в Доме кино с тем самым поэтом, который умолял ее послать Левчика в жопу, сама же первая бросалась навстречу похмельному стихотворцу, чмокала в щеку и вела труженика пера знакомиться со своим богатеньким спутником. Ближе к ночи в ресторане Дома кино хмельной поэт целовал ей ручки, а бизнесмен гордился причастностью к миру искусств и щедро оплачивал стол. Короче, все были довольны. Заповедный, творящий непреходящие ценности народец охотно делал вид, что Илона — своя в доску, тонко чувствующая и глубоко понимающая родственная душа, приближенная к титанам духа, подруга гениев. Что же до бизнесменов, то те испытывали особый рафинированный кайф, пыхтя над стройным телом деятельницы искусств и щедро ее одаривая, тем самым как бы искупая долг перед истерзанной социальными катаклизмами родной культурой.

Как-то очень незаметно для себя Илона из обычной пошлой содержанки превратилась в хозяйку малюсенькой, но престижной парикмахерской в центре, поимела приличную квартиру внутри Садового кольца и приобрела огромный жизненный опыт. По мере роста благосостояния свободный доступ к ее манящему телу был сильно ограничен, а количество любовников и частота их смены ощутимо сокращены. Свой четырехлетний юбилей взятия столицы Илона встретила свободной от мужчин, холеной молодой женщиной, согласно ею же придуманной легенде — коренной москвичкой (при этом мама и папа превратились в рамках легенды в далеких провинциальных родственников), рано потерявшей родителей-художников («их» картины можно было увидеть у нее дома на стенах) и вынужденной порвать с искусством исключительно в силу сложных жизненных обстоятельств. На пятом году вольной московской жизни девушку Илону постигла первая серьезная неудача. Она влюбилась. Избранником ее сердца стал молодой человек по имени Костя. О да! Это был тот самый красавец Костя, за которого бандиты приняли беднягу Виктора Скворцова.

На протяжении всей истории человечества классики неустанно предупреждают: любовь опасна для вашего здоровья. Шекспир пугал подростков ядом и кинжалом, Лев Толстой стращал граждан постарше железной дорогой, и все равно, как ни стращал, — люди встречаются, люди влюбляются, женятся...

Нечаянно встретились и Костя с Илоной. Оба молодые, красивые, наглые, зубастые.

Костя еще не дотянул до тридцатилетнего рубежа, но успел многое. Совсем юным он участвовал в организации одной из первых финансовых пирамид-лотерей. Крутил старую, как мир, аферу — заплати пять рублей и найди еще двоих, кто заплатит по пятерке, а те, в свою очередь, пусть найдут еще двоих, и так далее, деньги присылайте по такому-то адресу.

Повзрослев, будучи уже первокурсником химфака МГУ, Костя умудрился подписать куратора своего курса, кандидата химических наук Мышкина, на аферу покруче. Мышкин (в народе Мышонок) помог юному химику синтезировать пятновыводитель, особо богатый галлюциногенами. Предприимчивый студент выгодно продал формулу средства от чернильных пятен не менее предприимчивым кооператорам, и вскоре уже дальневосточные подростки-токсикоманы, что называется, «с колес» скупали пятновыводитель под названием «Глюк». Юмористы-наркодельцы снабдили зелье этикеткой, с которой укоризненно смотрел на токсикоманов композитор Кристоф Виллибальд Глюк, автор популярной оперы «Орфей и Эвридика». Новое средство вызывало гораздо более яркие галлюцинации, чем памятный ветеранам прибалтийский «Солапс» или сменивший его клей «Момент». И не случайно рынком сбыта отравы стал самый что ни на есть Дальний Восток. Пока суд да дело, пока тамошние власти оценили откровенную наркоэкспансию, от московского кооператива-производителя остались лишь долги да фиктивный юридический адрес.

Крутанувшись с «Глюком», Костя увлекся редкоземельными металлами — благо теперь влегкую можно было шантажировать Мышонка как основного виновника дальневосточного скандала, о котором пусть и скупо, но упоминала увлеченная в основном бичеванием КПСС пресса. Мышонок с перепугу спер для Кости полкило стронция (рыночная цена — 65 центов за грамм), и на этом их деловое партнерство до поры прекратилось, ибо химфак монополизировало несколько вполне официально зарегистрированных контор, почти легально торгующих все теми же редкоземами.

Хозяева и распорядители редкоземельных запасов главного вуза страны — недавние комсомольские лидеры, поднаторевшие в финансовых махинациях, активно участвуя в стройотрядовском движении, салажонка Костю в свою компанию не приняли, а идти «под ник» он не пожелал и в результате ушел с химфака, напоследок взяв у Мышонка в долг, якобы под проценты, всю долю кандидата наук от продажи пресловутой формулы (справедливости ради следует сказать, что долг он вернул, правда, через год и без всяких процентов). Еще год Костя безбедно прожил, гуляя по ВДНХ и захаживая в гости к капиталистам, приехавшим к нам в страну, дабы организовать выставку производимого ими товара и заключить выгодные сделки. Костя был молод, но всегда хорошо причесан и одет в строгий, с иголочки костюм. Он прекрасно владел иностранными языками, умел расположить к себе любого собеседника, а его чистые детские глаза прямо-таки лучились искренней непосредственностью. К тому же в кармане у милейшего юноши всегда имелась пачка визиток, где он значился под разными фамилиями, но неизменно — «младшим менеджером» некоей крупной фирмы. Добродушные иностранцы свято верили, что этот юный клерк действительно послан большим рашен боссом для предварительных переговоров о переговорах более серьезных, и, прощаясь, непременно делали младшему менеджеру какой-нибудь презент. Иногда «паркер», но чаще аудиоплеер, а то и видеомагнитофон.

В те годы видак стоил ох как дорого, да и плеер был редкостью, и даже паркеровская авторучка легко перекупалась владельцем любого из миллиона (или миллиарда?) коммерческих ларьков, коих приходилось штук по пять на каждого русскоговорящего гражданина.

Про то, как гражданин Поваров отмазался от службы в рядах Вооруженных Сил, не стоит и упоминать, это и так понятно. Такие юноши и в более суровые годы находили тысячи способов получения «белого билета».

В результате за год трудов на ниве «мелкого бизнеса» Костик первоначальные накопления не только сохранил, но и приумножил. И тогда его потянуло в настоящий бизнес. Из тени в свет перелетая, Константин сильно обжег крылышки.

Не та у него была натура, чтобы добровольно платить рэкетирам. Он ловчил, увиливал и в результате лишился точки на вещевом рынке; потом его опустили на партию «Поляроидов» — только-только входящей в моду диковины, ну а потом чуть не отобрали машину. Его гордость, белоснежный «Мерседес»...

В общем, не получилось из Костика гордого и независимого пирата бескрайних рыночных морей. И тогда одинокий старатель, пораскинув мозгами, решил искать хозяина. Но раз уж суждено ходить под ярмом, желательно, чтобы надеть на себя это ярмо не было стыдно. Чтобы хозяин был всемогущ и тень его могущества тебя не затмевала, а давала приятную живительную прохладу.

Без особых трудов Константин устроился помощником депутата в московскую городскую Думу. Политика его не интересовала, напротив, была ему абсолютно безразлична. Пропуск в Думу он воспринял как пропуск на биржу хозяев, справедливо рассудив, что Дума — как раз то место, где процент сильных мира сего на единицу площади особенно высок.

Думу Костя оставил уже через два месяца. Пошел мальчиком на посылках в достаточно крупный банк. «Шестеркой», конечно же, трудился, но «шестеркой» козырной. Обслуживал лично управляющего, таскал ему пиво по вечерам, а также помогал составлять деловые письма на английском.

Крутой перелом в короткой, но бурной жизни нашего героя произошел за полгода до встречи с Илоной. И произошел, как это часто бывает, совершенно случайно. Управляющий прихватил с собой Костю на очередную презентацию. Там могли быть американцы, и банкир желал иметь под рукой толмача. Американцы презентацию проигнорировали, вследствие чего Костя был отпущен на волю. Начальственное тело справедливо считало, что вполне способно и без переводчика разобрать витиеватые надписи на этикетках халявных импортных бутылок (а не разберет, так на вкус опробует). Однако Костя не спешил покинуть очаг презентациозного коммунизма, где от каждого по способностям (сколько сможешь, столько пей) и каждому по потребностям (чего хочешь, то и пей). Бродил симпатичный молодой человек с бокалом шампанского в руке, с аккуратно подстриженными ногтями средь полупьяных господ и благоухающих дорогими запахами дам, бродил, гулял, фланировал да вдруг почувствовал на выбритой щеке чей-то заинтересованный взгляд. Скосил глаза. Мама дорогая! Это же супруга самого Евграфова на него пялится! Костя к той поре уже знал в лицо, по именам и кличкам всех воротил большого бизнеса (из тех, кто редко мелькает на экранах телевизоров, но зато часто по полдня маринует в приемных своих кабинетов премьер-министров и прочих деятелей так называемого правительства). Евграфов Вадим Борисович, также именуемый в своей среде просто Графом, среди «толстых» был одним из самых «толстых». Он удачливо торговал нефтью, приторговывал лесом и мог пособить трусишкам-басурманам в захоронке их радиоактивных отходов. Мощная фигура. Король с подвижностью ферзя, рядящийся под проходную пешку. Поговаривали даже, что Евграфов всерьез подумывает о следующих президентских выборах, но до поры до времени предпочитает не являть свой мужественный (рост — 180 см, вес — 80 кг, 50 лет, седые волосы, отдаленно похож на Тихонова в роли Штирлица) образ трудящимся и безработным массам.

Впрочем, Аллах с ним, с Евграфовым. Вон он стоит, беседует с мэром, и Костя ему глубоко безразличен, а вот его молодящейся супруге, кажется, нет! Женщина едва заметно кивнула, поймав воровато-удивленный взгляд Константина. Знак понятен — предлагает выйти в холл. Сразу же что-то сказала мужу, улыбнулась мэру и неспешно поплыла из банкетной залы. Заинтригованный Костик опустил недопитый бокал шампанского на поднос проходившему мимо официанту и, на всякий случай описав по залу большой полукруг, вроде бы случайно, промежду прочим, вышел в холл. Здесь, возле зеркала во всю стену, ожидала его мадам Евграфова. Дама поправляла прическу, разглаживала на длинном вечернем платье несуществующие складки и даже глазом не повела, когда в метре от нее замер Костя. Константин тоже сделал вид, что поправляет прилизанные волосы, полагая уже, что многозначительный повелевающий жест богатой леди ему почудился, и собрался было вернуться в толчею хозяев жизни, но тут она прошептала пару слов, конкретнее — не терпящее возражений распоряжение: «За мной, малыш», и непринужденно скрылась за дверями мужского туалета. Костя огляделся. В холле курили секьюрити, их лица остались невозмутимыми. Делать нечего, Костя направился следом за дамой. В туалете было пустынно, лишь из-за двери одной кабинки торчала женская рука, манила пальчиком.

Супруга вероятного кандидата на пост президента державы отымела мальчика Костю в шести позициях за пятнадцать минут. Особую пикантность ситуации придавал тот факт, что двери туалетной кабинки не доставали до пола сантиметров пятидесяти. Любой нечаянно зашедший отлить мужик мог бы легко заметить две пары ног рядом с подножием унитаза, а этого, по глубокому и искреннему убеждению Кости, допускать было никак нельзя. Посему он вынужден был стоять, прижавшись голой попой к фаянсу сливного бачка, а дама извивалась, забравшись с ногами на закрытую крышку толчка. (Позже Костя узнал, что приглашенные на фуршет гости посещали другие сортиры, более комфортабельные и расположенные совсем в другом месте. А что касаемо отхожего места их первого свидания, так оно отводилось для справления нужд охраны, водителей и прочей челяди, привыкшей к барским выходкам и назубок вызубрившей нехитрый афоризм: «Меньше знаешь (видишь, слышишь, понимаешь) — дольше (лучше, спокойнее, обеспеченнее) живешь».

Скоро, очень скоро Константин Николаевич уже работал в фирме под началом Евграфова, и не где-то в филиале, а непосредственно в центральном офисе. И лично Евграфов частенько просил его сопроводить в магазин или в бассейн свою скучающую супругу. Жену Евграфов любил больше всего на свете, можно смело сказать — он ее боготворил, что поначалу до ужаса пугало красавчика Константина. Но шло время, и он выяснил малоприятный, однако несколько успокаивающий факт: о слабости мадам Евграфовой «на передок» знали все служащие штаб-квартиры финансово-промышленной империи господина Евграфова, кроме него самого. И никто не спешил открыть глаза рогатому супругу, все обоснованно боялись его гнева — ведь любящий мужчина глуп и слеп, достаточно вспомнить исторический анекдот про Клеопатру, чья ночь покупалась ценою жизни. Сколько самцов потеряли головы (в буквальном смысле), охваченные трепетным чувством к египетской царице! И ведь ей, суке коронованной, это нравилось! Просто не баба, а какой-то сексуально-доисторический доктор Геббельс. Надо полагать, на прием к фашиствующей царице приходили не только выжившие из ума старички, а уж легенду эту (если, конечно, вся эта история — легенда) сочинили и подавно мужи исключительно разумные — в назидание братьям по полу.

Удовлетворяя Клеопатру московского розлива, Костя не терял бдительности и изо всех сил старался приблизиться к «самому». Методом ювелирных проб и мелких, никому не заметных ошибок он сумел-таки нащупать нежную струнку в душе босса и мастерски на ней сыграть. У Евграфова не было детей, и умница Костик тихонечко, исподволь будил в его властной натуре незадействованные отцовские чувства, естественное мужское чадолюбие, активно выдвигая себя на роль единственного и обожаемого чада. Поначалу Вадим Борисович попросту не замечал деловито снующего по коридорам офиса паренька, а заметив недельки через три, с удивлением обнаружил, что этот парнишка ему нравится. Ему было приятно, когда юноша, робея, входил в начальственный кабинет с лентой факса в руках, приятен был его восхищенный взгляд, чистый детский голос... Короче — дело было сделано! Семя упало в благодатную почву, пустило корешки внимания и прорастало зелеными ростками симпатии. Первый плод семечко дало удивительно скоро, Месяца через полтора после зачисления Константина на службу его всемогущий начальник неожиданно для себя подумал: «А ведь и я был когда-то таким же простецким, симпатичным пареньком». Так Константин Николаевич Поваров, молодой человек с незаконченным высшим (точнее, с начальным высшим образованием), волей своего босса был введен в ближний круг. И неважно, что на шестых ролях: козырная шестерка из колоды Графа стоила козырного туза иных наркобаронов и равнялась по значимости иным королям малогабаритных европейских монархий. (Последнее сравнение, кстати, далеко не случайно: финансовая империя Евграфова ворочала капиталами, вполне сопоставимыми с годовым бюджетом какого-нибудь там княжества Люксембург или Лихтенштейн).

В конечном итоге, во главе сложных структур сплошь и рядом стоят личности случайные, так или иначе выброшенные волнами судьбы на капитанский мостик в непосредственной (а подчас и опасной) близости с рулевым колесом. Недаром же в Средние века сочинили столько сказок про шутов у трона. Впрочем, в вотчине Евграфова дела обстояли несколько иначе. Действительно приближенных было четверо, а случайных среди них — всего двое, что редкость. На последнем месте в толчее у графского трона стоял, разумеется, мальчик Костя. Позицию рангом выше занимал личный секретарь Евграфова, тридцатисемилетний Владимир Владимирович Лыжиков, с радостным оскалом откликавшийся на Вову, ни дать ни взять управляющий барскими имениями — худенький, дохленький, маленький, с крысиными глазками и редкими набриалиненными волосиками. Совсем не походили на Вову два других неслучайных господина. Эти очень уверенно сидели на тронных подлокотниках. С ними Граф работал рука об руку с одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. Они вместе дебютировали в большом бизнесе, и в ту пору в триумвирате царила полная взаимозаменяемость. Позже сама жизнь расставила их по своим местам. Если проводить аналогии с госструктурами, то Евграфов стал президентом, шестидесятилетний (на момент знакомства с Костей) бугай Тимофей Иванович Пауков занял пост министра финансов, а их более молодой товарищ сорока двух лет (столько ему стукнуло, когда в фирме появился Костя), Антон Александрович Шопов, принял на себя обязанности силовика. Впрочем, разделение обязанностей между двумя вторыми лицами было весьма условным (ведь и в государстве подчас силовики интересуются финансами, а финансисты создают силовые структуры).

По мере роста и процветания графских владений президент несколько отдалился от своих ближайших сподвижников. Отношения стали не столь безоглядно дружескими, а временами и достаточно напряженными. Дело шло, хватало средств нанять суперспецов и по финансовой, и по силовой части. В итоге как-то само собой получилось, что ко времени появления Константина силовик и финансист занимались не столько делами большого бизнеса, сколько личной бухгалтерией и личной охраной превратившегося в хозяина друга. Прочими личностными делишками (как-то: заказом билетов на самолет, оформлением виз, ремонтом квартир, организацией банкетов) ведал секретарь Вова, и у него на подхвате теперь суетился Костя. Однако только эти четверо практически домашних слуг сиживали за столом рядом с хозяином, когда возникала необходимость принятия важных стратегических решений, только к их мнению он прислушивался и только им доверял особо сокровенные планы.

В общем, Косте достался в этой жизни счастливый лотерейный билет, и единственное, что омрачало светлое будущее, так это наличие на горизонте грозовой тучи по имени госпожа Евграфова. Она устроила молодому партнеру по плотским утехам пропуск в пещеру Али-Бабы, она же в любой момент могла организовать и встречу с сорока разбойниками.

До Кости уже доходили слухи о судьбе его предшественника — такого же молодого пригожего паренька. Предыдущий любовник Евграфовой не сумел забраться высоко по иерархической лестнице, а уж о том, чтобы войти в ближний круг, и не мечтал. Полгода или около того он исправно шнырял по офисным коридорам, а затем с ним случилось несчастье: бедняга угодил под машину. Поговаривали, что не обошлось без помощи силовика Антона Шопова и что мадам совсем не сокрушалась, напротив, даже повеселела, узнав о его трагической гибели. (Обычное дело, помянутая выше Клеопатра, должно быть, тоже лучилась счастьем в утро казни после ночи любви.)

Посему дилемму «я или она» Константин с легкостью необычайной разрешил в свою пользу. Теоретически.

Как практически устранить гражданку Евграфову, он пока и не представлял. Да, были у него старые завязки с мелкой бандитской шелупонью, знакомой еще с той поры, когда его опускали на вещевом рынке, но... уровень не тот. Редкий киллер экстракласса возьмется за подобное дело, но даже если бы нашлись деньги оплатить услуги специалиста подобного уровня, где взять его самого?

Помогла Илона. Кто может лучше помочь мужчине устранить негодную любовницу, как не другая любовница?! Они познакомились случайно. Как-то наш красавчик мимоходом заглянул в малюсенькую парикмахерскую, принадлежавшую Илоне. Парикмахерская была хоть и мала, но люди сюда хаживали крупные, и просто так, с улицы, попасть на прием к мастеру стрижки было невозможно. Именно это и задело Константина. Сначала он попробовал всучить вышибале сто баксов, а когда тот отказался, учинил скандал, закончившийся выяснением «кто из ху» непосредственно с молодой хозяйкой заведения не для всех. Драма в цирюльне положила начало взаимной симпатии, стремительно, в два вечера, переросшей в легкий флирт, на смену которому столь же стремительно пришли чувства более серьезные.

Оба они пробивали дорогу в жизни собственным умом, оба не гнушались, если нужно, включить в работу собственные гениталии, оба достигли многого, и обоим хотелось большего. Идеальная пара!

Они чуть было сразу же не поженились. Препятствием стала Костина мама. Раиса Сергеевна растила сына одна, без мужа, и прочила в жены любимому сынульке девушку попроще — чтоб ухаживала за Костиком не хуже мамочки и лишь в нем видела смысл жизни.

А стервочка Илона — Раиса Сергеевна была в этом убеждена — облапошит мальчика, обчистит, вильнет хвостом, и поминай как звали.

Конечно же, Костика расстроило отношение мамы к его девушке. Маму он по-своему любил и ценил, однако к Илоне питал чувства более яркие и бескорыстные, а, как говорится, «ночная кукушка всегда дневную перекукует». Он пытался вести с мамой душеспасительные беседы, пытался объясниться, но в конце концов, поняв, что попусту треплет нервы ей и себе, оставил бесплодные попытки. Внешне он остался любящим сыном, однако внутренне принял решение расстаться с любимой мамочкой, упорхнуть из-под ее крыла вместе с любимой женщиной. Совесть его окончательно угомонилась, когда он вспомнил Америку и тамошние нравы: однажды раз и навсегда покидать родителей, лишь изредка, раз в год, позванивать им по телефону, а то и этого не делать. Мы семимильными шагами идем к капитализму, рассудил Костя, почти пришли, следовательно, нужно равняться на тех, кто уже давно живет по законам развитого общества благоденствия, равняться во всем, в том числе и в нравах. Пресловутые «их нравы» давно уже манили Константина, и Америку он вспомнил совсем не случайно. Обсудив перспективы дальнейшей совместной жизни, «новые русские» Ромео и Джульетта дружно решили свалить за бугор, конкретно в Штаты. Они были молоды, жизнь была прекрасна! У Евграфова в Лос-Анджелесе имелось представительство фирмы, и Костя уверял Илону, что элементарно уболтает шефа откомандировать его за океан. Потом пришлет ей вызов, и они поженятся. К черту эту московскую жизнь, где рядом с твоим «Мерседесом» ползают нищие оборванцы, а соседнюю улицу перегородили митингующие коммуняки, где в подъездах пахнет мочой, а в лифтах валяются использованные шприцы, где есть, в принципе, все, а по большому счету, нет ничего. В общем, будущее представлялось в радужном свете под небом с иной конфигурацией созвездий. Все будет замечательно, если... если они сумеют отправить на тот свет эту блядь Евграфову раньше, чем она угробит Константина...

План устранения мадам, предложенный Илоной, был прост до банальности. В определенный день и час вельможная любовница назначила Косте свидание. Как обычно, приехала на встречу одна за рулем шикарного сигарообразного авто, однако вместо Кости ее поджидал художник Александр Левчик. Богемствующего шрифтовика в Москве знали многие, видела и Евграфова пару раз на «отвязных» банкетах эту бородатую распухшую рожу, потому и открыла дверцу, прочитав по губам: «У меня к вам записка от Костика».

Накануне девушка Илона перехватила Левчика по дороге из дома в гастроном и увезла его в специально арендованную конспиративную квартиру, где Саньку ожидал богатый яствами и питием стол.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21