Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Империя (№3) - Хозяйка Империи

ModernLib.Net / Фэнтези / Фейст Раймонд / Хозяйка Империи - Чтение (стр. 31)
Автор: Фейст Раймонд
Жанр: Фэнтези
Серия: Империя

 

 


Шимони тихонько посмеивался, как будто его забавляли эти низменные шуточки, и тем еще больше выводил Тапека из себя. Этот старый пень, думал нетерпеливый преследователь, ведет себя так, будто его совсем не интересует погоня за носилками Мары, а ведь именно это сейчас было самым важным! Они обязаны ее настигнуть, иначе зачем же их послала Ассамблея?

Несколько раз Тапеку приходилось заставлять себя заново сосредоточиться: стоило ему хоть чуть-чуть отвлечься, и призрачное видение расплывалось. На широких бульварах и оживленных улицах к мерцающему образу кортежа Акомы примешивались сотни других образов, и картина утрачивала четкость. Чтобы на фоне всего этого хаоса выделять нужную группу, требовалась огромная духовная энергия. Только потому, что прохожие, в этот ранний предрассветный час оказавшиеся на улице, поспешно уступали дорогу Черным Ризам, Тапек мог удерживать зыбкий образ паланкина Мары в поле зрения, а властительница Акомы продолжала свой дьявольски запутанный путь. Тапек почти совсем обессилел к тому моменту, когда чары привели их к ступеням храма Туракаму. Там фигуры-фантомы слились наконец-то с их живыми прообразами, знаменуя тем самым соединение прошлого с настоящим. Рабы Мары опустили свою ношу. Взмахом рук Тапек развеял чары. Голубое свечение погасло; на виду остались пустые носилки Мары, стоящие на вымощенной камнем площадке. Тапек моргнул, чтобы согнать с глаз усталость после непрерывного многочасового напряжения. Охранники Мары и ее слуги отсутствовали; вероятнее всего, они отдыхали и подкреплялись в какой-нибудь из ближайших таверн, пока их хозяйка занималась делами внутри храма. Звезды на небе начали бледнеть перед скорым рассветом. Настроение у Тапека было самым гнусным: вдобавок ко всему прочему он сбил ноги о камни мостовой. Чуть не до смерти перепугав раба, подметавшего лестницу парадного входа в храм Красного бога, он послал беднягу за верховным жрецом. Любая дверь была открыта перед Всемогущим, но даже маги соблюдали традицию. По обычаю, никто не входил в храм без разрешения.

Шимони хранил молчание.

Хорошо еще, что ждать не пришлось долго. Верховный жрец бога смерти был еще облачен в хламиду, которую надел во время визита Мары.

— Чем я могу услужить вам. Всемогущие?

Его поклон был строго официальным, в точном соответствии с той мерой почтения, какая требовалась от священнослужителя столь высокого ранга.

Тапек обуздал собственное раздражение:

— Мы ищем властительницу Мару, чтобы задать ей несколько вопросов.

Жрец выпрямился с выражением испуга на лице:

— Сожалею, Всемогущий. Властительница действительно здесь. Но в частной жизни госпожи возникли сложности, которые тревожат ее дух. Она получила от меня совет, но не нашла утешения. По собственному желанию она удалилась во внутреннее святилище храма Туракаму. Она ушла в добровольное затворничество, Всемогущие, дабы снискать там умиротворение и душевный покой. Остается надеяться, что мой бог внушит ей бодрость и придаст сил, чтобы преодолеть житейские трудности.

Тапек взъярился настолько, что готов был рвать на себе волосы, но ограничился тем, что лишь отбросил капюшон на спину.

— И сколь долго она там пробудет? Мы подождем.

Жрец задрожал — вероятно, от страха, — но глаза у него оставались вполне спокойными, когда он ответил:

— Как это ни огорчительно, я весьма сомневаюсь, что госпожа Мара выйдет из храма сегодня или вообще в ближайшем будущем. Она оставила указания своим слугам: носильщикам предписано утром отнести паланкин в поместье близ Сулан-Ку, ибо она проведет в затворничестве некоторое время. Речь идет самое малое о неделях; но, возможно, ей понадобятся и месяцы.

— Месяцы!.. — Тапек переступил с ноги на ногу, а потом уставился на жреца злобным взглядом. Свою тираду черноризец закончил весьма язвительно:

— Мне трудно поверить, что столь своевольная женщина, как властительница Мара, станет заботиться о своем душевном состоянии в такой неподходящий час!

Призвав на помощь дарованное ему свыше достоинство, жрец неторопливо расправил на себе одежду.

— Всемогущий, смертный может позаботиться о состоянии своего духа в любое время, — мягко поправил он зарвавшегося мага, а затем сложил руки на груди, застыв в величественной позе.

Тапек рванулся было вперед, словно собирался штурмом взять лестницу и нарушить покой храмового квартала. Однако Шимони остановил его резким движением руки.

— Подумай сам, — сказал пожилой чародей, словно бичом хлестнул. — Святость храмов почитается уже тысячи лет. Зачем ломать такую проверенную временем традицию, как неприкосновенность святилища, Тапек? Рано или поздно Мара выйдет отсюда. А если даже не выйдет — наши цели будут достигнуты, разве нет?

Огненнокудрый маг скривился, будто надкусил гнилой плод.

— Ты со своими Хочокеной и Фумитой — недоумки, если пытаетесь ее защитить! — прошипел он так, чтобы его мог слышать только старший собрат. — Она опасна!

— Столь же опасна, как публичное противоборство Ассамблеи и храмов? — уточнил Шимони столь же угрожающим тоном.

Казалось, что Тапек слегка остыл:

— Ты прав. Она недостойна того, чтобы из-за нее началась открытая свара.

Шимони молча кивнул и, видимо, счел себя удовлетворенным. В воздухе возникло слабое гудение, и не успел еще жрец сообразить, что стычка окончена, как два черноризца исчезли, оставив за собой лишь утихающий ветерок и запоздалое эхо гнева Тапека.

***

Грохот лебедки на палубе торгового судна «Коальтека» прекратился, раздался глухой стук удара о дерево тяжелого каменного якоря, обмотанного кожей. Зычным голосом капитан подал следующую команду. Заскрипели канаты, поднялись реи, и паруса из ярко-окрашенного холста наполнились ветром. Мара мерила шагами крохотную кормовую каюту, не имея возможности выйти на палубу. Как ни стремилась она на свежий воздух — особенно сейчас, когда моряки ставили паруса, — приходилось смиряться с необходимостью. За те недели, в течение которых она была лишена солнечного света и вынужденно терпела духоту тесной каморки, Мара изрядно намучилась. Она взглянула на своего военачальника, чье лицо тоже успело побледнеть за время путешествия по туннелям чо-джайнов от города Сулан-Ку до порта Калх на отдаленном полуострове.

Мара никогда не бывала в южных окраинах провинции Хонкани. Но она кое-что слышала об этих местах от Джайкена и изводилась от неутоленного любопытства. Как ей хотелось бы побывать наверху, хотя бы ночью, и увидеть воочию Равнинный Город! Здесь располагался вход в великий магический коридор, который вел в Мидкемию; именно отсюда Кевина отправили на родину. Здесь же находились огромные каменоломни, которые служили основой имперской торговли в южных областях страны.

Однако не стоило рисковать и навлекать на себя гнев Ассамблеи ради легкомысленного каприза. Изобретательность Люджана и удача позволили навести преследователей на ложный след, который обрывался на ступенях храма Туракаму в Сулан-Ку и создавал иллюзию, будто госпожа Мара пытается обрести душевный покой в уединении внутреннего святилища. Если Черные Ризы заподозрят, что их обвели вокруг пальца, если какой-нибудь уличный попрошайка опознает в ней Слугу Империи, то жизнь самой. Мары, равно как и жизнь ее близких, не будет стоить ломаной цинтии. И потому Мара решилась совершить нечто немыслимое с точки зрения цуранской аристократии: переодевшись в платье рабыни, она покинула Сулан-Ку в обществе Люджана и Сарика, которые, в свою очередь, были облачены в доспехи наемников, не имеющие отличительных знаков принадлежности к какому-либо дому. Фермеры и торговцы, оказавшиеся в тот час на улице, предполагали, что эта женщина всего лишь военная добыча двух коренастых молодцов. Длинная серая рубаха, какие носили рабыни, не вызывала у них никаких сомнений, но они, не таясь, пожирали глазами ее стройную фигуру и блестящие волосы. Кое-кто выкрикивал похабные комментарии, и Люджан отвечал в том же духе. Его нарочитая грубость служила хорошим прикрытием для неуместной брезгливости Сарика, который не сразу сумел переломить себя и начать лицедействовать, а потому норовил схватиться за рукоять меча при каждом оскорблении, нанесенном мнимой рабыне.

Сообщение, доставленное одним из агентов Аракаси, потребовало немедленных действий. Когда Мара и два ее спутника добрались до улья чо-джайнов, расположенного во владениях Акомы, к ним присоединились десять отборных воинов в доспехах без геральдических знаков, а также некий портовый грузчик, которого она раньше никогда не видела; он говорил на турильском наречии, ибо это был его родной язык. С ними была и Камлио, снова обряженная в лохмотья, что были на ней, когда Аракаси привел ее в Акому. Вид у нее был самый мрачный: ей отнюдь не улыбалась перспектива путешествия под землей в обществе инсектоидов, нагонявших на нее страх.

Путь на юг оказался тяжелым испытанием. Усталая от волнений и давящей суровости подземных коридоров, от непривычной роли жалкого бесправного существа, на которое все смотрят как на какую-то вещь, Мара рухнула на подушки в каюте, которую разделяла с Кевином во время похода в Цубар. В знакомой обстановке тоска по возлюбленному обожгла особенно сильно, словно они разлучились не далее чем вчера. Она почти пожалела о том, что много лет назад купила «Коальтеку». Как же это ей не хватило ума отбросить чувства и купить какое-нибудь другое морское судно?

Однако «Коальтека» оказалась под рукой; советоваться с Джайкеном властительница не стала. Кораблю сопутствовала удача, она чувствовала это: ее общий с властителем Ксакатекасом триумф в пустыне Дустари до сих пор служил предметом всеобщего восхищения в Империи. И теперь, когда против нее объединились грозные силы Джиро и Ассамблеи, она нуждается в любых средствах, способных ее укрепить, даже в таких, которые коренятся в суеверии.

Кевин мог бы посмеяться над ее непоследовательностью. Рассердившись на себя за то, что она блуждает мыслями в прошлом, когда под угрозу поставлено все ее будущее, Мара оторвалась от воспоминаний о своем любовнике-варваре… и тут же поймала себя на том, что тревожится за Хокану.

Муж не знал, где она, и не должен был — во имя безопасности — получить от нее ни единого, даже самого невинного слова до тех пор, пока она не заберется достаточно далеко в глубь территории Турила. Мару пронзило острое сожаление о том, как мало у нее было возможностей поговорить с ним со дня их злополучной встречи после рождения Касумы. Никогда еще он не был так ей необходим, как сейчас. Насколько легче было бы у нее на душе, если бы она могла довериться ему, найти опору в его неизменном сочувствии и умении постигать суть происходящего! Она тревожилась и за него, потому что он сейчас улаживал дела с родственниками, каждый из которых стремился возвыситься в семейной иерархии. Смерть любого сильного властителя неизбежно приводила к обострению соперничества между его родичами, претендующими на долю наследства или власти. Мара вздохнула. Она надеялась, что Хокану сможет навещать детей, оставленных в императорском дворце, если примет пост, предложенный ему Ичиндаром. Нельзя же допускать, чтобы Касума росла без отцовской любви, а Джастин — это такой подарочек, что никто из дворцовых слуг с ним не справится. Мара снова вздохнула. Если бы знать, не получится ли так, что она вернется из Турила, заручившись помощью против грозного могущества магии, лишь затем, чтобы все ее усилия пошли прахом из-за двух малышей, которые к тому времени превратятся в испорченных, избалованных бездельников!

— Ты думаешь, что все наше путешествие может оказаться пустой затеей? — раздался тихий голос.

Подняв глаза, Мара с удивлением увидела Сарика, стоявшего на пороге каюты. Она не заметила, как он подошел. Когда корабль движется, внутри него все время что-то скрипит и постукивает; возможно, именно эти шумы заглушили звук шагов советника, а простая длинная туника позволяла ему как бы растворяться в тени.

Мара слабо улыбнулась.

— Я думаю, что мы могли бы обойтись и без воркотни Камлио, — сказала она, не желая делиться своими подлинными мыслями.

Сарик ответил беглой ехидной усмешкой:

— Да уж, если послушать ее жалобы, то можно подумать, что она знатная дама, а ты — запуганная служанка.

Мара засмеялась:

— Неужели мне бывает так же трудно угодить?

Советник скромно примостился на морском сундучке.

— А ты сама чувствуешь, что тебе угодить так же трудно?

— А как же.

Внезапно осознав, что у нее на душе становится легче просто от хода корабля, идущего под всеми парусами, Мара выдернула шпильки из прически, и ее густые волосы свободно рассыпались по спине. Она обвела руками полутемную каюту с яркими подушками и занавесками из бус. Стоило судну чуть-чуть накрениться, и эти бусинки ударялись друг о друга со звуком, напоминающим о детских погремушках.

— Я устала от тесноты и от всей этой игры в прятки. — О непрерывном страхе и напряжении она не стала упоминать. Отправиться в чужую страну, не возложив на себя никаких парадных регалий, подобающих ее высокому рангу, под охраной всего лишь десяти солдат и с провожатым, которому от рождения была уготована участь пастуха в горах! Это путешествие не шло ни в какое сравнение с ее прежним походом в Дустари, когда она шла во главе целой армии, со своим командным шатром и всеми удобствами, к которым привыкла дома.

Сарик криво усмехнулся:

— По-моему, ты подумываешь о том, чтобы пойти на риск и купить в Калхе новые носилки. — Искра, промелькнувшая в его глазах, наводила на мысль, что у него было что еще сказать. Мара удержалась от комментариев, и ее советник, откинув со лба волосы, продолжил:

— Видишь ли, Люджан успел уже прогуляться по рынкам. Он нашел подержанные носилки, сплошь покрытые черным лаком, изукрашенные речными камешками и увешанные бахромой со всех сторон.

Тут рассказчик сделал многозначительную паузу.

— Продолжай, — поторопила его Мара, на время позабыв о своих горестях; именно этого и добивался хитроумный советник. — Почему же мой доблестный военачальник не купил такое чудище?

Сарик широко улыбнулся:

— У тех носильщиков, которых можно купить на невольничьем рынке, не хватит мяса на костях, чтобы они оторвали от земли эту проклятую штуковину, а если за шесты возьмутся бойцы из твоего почетного эскорта, то у них не останется свободных рук для мечей. Кроме того, по словам Люджана, если тебя засадить в этот короб вместе с подружкой Аракаси дольше чем на час, вы там передеретесь, как две цетирки.

Мара так и ахнула при сравнении с существами, похожими на кошек и известными исключительной драчливостью самок:

— Люджан сказал такое?

Сарик промолчал, и Мара заподозрила подвох.

— Люджан ничего подобного не мог сказать! — воскликнула она в негодовании. — Чего ты добиваешься своими шуточками? Хочешь поссорить меня со своим кузеном?

Сарик скрылся под маской придурковатого простофили.

— Убирайся! — приказала ему хозяйка. — Оставь меня и пришли сюда Камлио. Она, может быть, и не желает принять ванну, но я-то уж точно хочу. И это надо сделать до того, как мы окажемся в открытом море и начнется сильная качка: тогда уже нам будет не до ванн.

— Как будет угодно госпоже, — сказал Сарик, плавно поднимаясь для положенного поклона.

Когда он вышел, ничуть не пристыженный, властительница сообразила, что он добился своей цели: от ее угнетенного состояния не осталось и следа. Да, ей не довелось побывать в Равнинном Городе, не довелось разделить со спутниками радостное возбуждение, овладевающее человеком во время отплытия корабля, но она направлялась в такие земли, куда, насколько ей известно, не ступала еще нога ни одного человека из Акомы.

Позднее, выкупавшаяся в ванне и умащенная благовониями, хотя и одетая в самое простое платье, властительница стояла на носу «Коальтеки», наблюдая, как срывается пена с гребней волн и как, играя, выпрыгивают из воды радужные рыбы-джейлоры. Когда их чешуя сверкала в лучах закатного солнца, Мара смеялась от восторга, не обращая внимания на буравящие взгляды Камлио.

— Что ты здесь видишь интересного, когда кругом одна вода? — однажды спросила ее куртизанка, не скрывая отвращения, которое вызывали у нее раскинувшиеся вокруг безбрежные просторы. Казалось, она умышленно опустила обращение «госпожа», как будто специально стараясь рассердить Мару.

— Я вижу красоту, — ответила Мара, словно не замечая издевки в вопросе спутницы. — Я вижу жизнь. Надо дорожить минутами покоя, которые выпадают между битвами. Это я поняла, когда стала властительницей.

К ним подошел Люджан. Его шлем без плюмажа отливал кобальтово-синим блеском на фоне темнеющего неба. Поклонившись Маре, он доложил:

— Мы идем с хорошей скоростью, госпожа.

Мара подняла брови:

— Ты стал моряком, военачальник?

Люджан улыбнулся. В выражении его лица было меньше лукавства, чем у Сарика, но ровно столько же беспечности.

— Нет, — признался он, — но так сказал капитан.

Он снял шлем и скорчил недовольную гримасу, потому что этот головной убор был подогнан хуже, чем другой, более тонкой работы, который остался в Сулан-Ку. Расчесав пятерней волосы, он глубоко вдохнул морской воздух.

Несмотря на присутствие Камлио, которая стоя-ка с самой безразличной миной на лице, Мара вымолвила:

— Это путешествие вызывает воспоминания…

Люджан поднял глаза на верхушку фок-мачты, а потом обвел взглядом яркий размах парусов, освещенных последними лучами золотого заката:

— Мне тоже не хватает варвара, госпожа. Пусть бы он даже и провел половину путешествия склонись над тазом.

Мара не могла не рассмеяться.

— Бесчувственный солдафон! — упрекнула она шутника. — Дай срок, в один прекрасный день шторм встряхнет твой желудок посильней! Вот тогда тебе станет понятно, что морская болезнь — это не такая уж забавная штука.

— О боги, — взмолился Люджан в притворном ужасе. — Не насылайте на меня такую кару, когда мой кузен на борту. Он сварит мне суп из рыбьей чешуи, заставит меня проглотить это вместо лекарства, а потом растрезвонит всем моим любимым девушкам из Зыбкой Жизни, какое у меня было зеленое лицо.

Камлио застыла в безмолвном ожесточении, но Люджан обернулся к ней с обезоруживающей улыбкой, перед которой не могла устоять ни одна провинциальная красотка.

— Тут нет никакого оскорбления, цветик, просто все мои девушки любят свою работу. Со мной они не скупятся на ласки, а я не обращаюсь с ними как с частной собственностью. Я ведь не из тех господ, которые раньше оплачивали твои услуги. Прислушайся к голосу разума и перестань искать им подобных в каждом встречном мужчине.

У Камлио был такой вид, как будто она вот-вот начнет плеваться ядом. Потом она откинула назад свои золотистые волосы, подобрала кричаще-пестрое одеяние и, гордо выпрямившись, удалилась. Ни малейшим движением не показав, что слышит, какие замечания отпускают матросы ей вослед, она спустилась по трапу в каюту помощника капитана, которая была отдана в ее распоряжение на время плавания.

— Не говори так, — остановила Мара Люджана, почувствовав, что очередной эпитет вот-вот сорвется у него с языка. — Ты наверняка вызывал бы у нее меньшую враждебность, если бы перестал называть ее цветиком.

Люджан не принял упрека:

— Но ведь это ей очень подходит. Если бы даже она расцарапала себе лицо и у нее на всю жизнь остались шрамы, все равно при одном лишь взгляде на эти формы любого мужчину пот прошибет.

Не успел он это сказать, как густо покраснел, устыдившись своей прямоты: бравый офицер лишь сейчас вспомнил, что беседует с особой женского пола, да к тому же его госпожой.

Мара ободряющим жестом коснулась его руки:

— Меня не оскорбляет то, что ты говоришь со мной так откровенно, Люджан. Ты как будто заменил мне погибшего брата…

Люджан снова водрузил шлем на голову.

— Я знаю тебя, госпожа, как знаю собственное сердце. Но эта Камлио ставит меня в тупик. Я не знаю, что в ней нашел Аракаси.

— Самого себя, — ответила властительница. — Он видит события, которые пережил в юности, и хочет избавить ее от боли, которую некогда испытал сам.

Она смотрела куда-то вдаль, пытаясь дать себе ответ: может быть, именно в этом кроется причина, из-за которой ее так угнетает натянутость в отношениях с Хокану. Интересно, а вот Люджан сумел бы понять, почему ее муж так холодно отнесся к рождению дочери? Если бы Люджан был братом Мары, а не ее военачальником, она могла бы его спросить. Но здесь, на палубе корабля, где снуют люди, следовало сохранять подобающий вид и дистанцию.

В густеющих сумерках Мара всматривалась в лицо собеседника. За годы, прошедшие с тех пор, как она избавила его от судьбы серого воина, на этом лице прорезались новые морщины, а на висках начала серебриться седина. До этой минуты она и не замечала, что Люджан с годами все больше напоминает обликом Кейока — обветренного, жилистого, невозмутимого… Мы стареем, печально подумала Мара. И что же осталось от дней минувших и от всех наших трудов? Ее дети защищены от врагов не лучше, чем была защищена когда-то она сама, и, если бы Хокану не был столь искусным полководцем, ему, возможно, пришлось бы проливать кровь своих ближайших родственников, чтобы удержать на почтительном расстоянии свору честолюбивых кузенов.

Мара вздохнула, напомнив себе, что если бы ее брат остался в живых и унаследовал Акому, то, вероятнее всего, пост Имперского Стратега достался бы кому-нибудь из Минванаби. А тогда не могли бы произойти и те благие перемены, которые позволили Императору сосредоточить в своих руках всю власть в стране, но которые, увы, до сих пор не успели еще вполне утвердиться. Своими шутливыми поддразниваниями Люджан часто напоминал Ланокота. Но ее брат едва успел достичь порога возмужания, он лишь испытывал себя, отвечая на требования жизни. А этот человек, стоящий рядом с ней, находится в расцвете сил, он — опытный воин. Подумав вдруг, что столь достойный человек должен иметь сыновей, Мара, поддавшись безотчетному порыву, сказала:

— Знаешь, тебе надо жениться.

Люджан прислонился спиной к ограждению и усмехнулся:

— Я как раз на днях подумал, что мне пора бы завести сына или дочку.

После того, что случилось между Аракаси и Камлио, Мара приучилась к большей осторожности в суждениях, когда речь заходила о столь деликатных предметах. Ей вдруг пришло на ум, что, может быть, у него и была когда-то любовь, но он не имел права посвататься к своей избраннице. И властительница спросила напрямик:

— У тебя есть какая-то определенная женщина на примете?

Люджан засмеялся и, с нежностью взглянув на хозяйку, сообщил:

— А как же. Целая дюжина.

Прекрасно понимая, что он нарочно подбрасывает ей наживку, чтобы мало-помалу вовлечь в словесную игру-перепалку, Мара объявила свой вердикт:

— Ты всегда был мошенником! Найди себе такую женщину, чтобы она понимала твои шуточки, иначе тебе не миновать взбучек.

— Да мне от нее все равно будет доставаться, — признался военачальник. — У меня, видишь ли, такая скверная привычка завелась: даже в постели не снимаю оружие.

Это было шуткой лишь наполовину: события последних лет вынуждали воинов Мары постоянно быть начеку. Но сейчас — и это было хуже всего — ни один меч в Империи не мог ее спасти. Шутливое настроение покинуло Мару. Она смотрела вперед, словно хотела заглянуть за горизонт, и гадала: найдет ли она то, в чем так отчаянно нуждается — ради сохранения рода Акома — на том далеком, еще невидимом берегу.

***

С наблюдательного поста послышался крик дозорного:

— Впереди земля!

Мара бросилась к поручню. Ее щеки раскраснелись на утреннем ветру. Даже Камлио, которую, казалось, ничто не способно было заинтересовать, последовала за ней. Впереди, слева по курсу «Коальтеки» возникло возвышение мутно-синеватого цвета — первый признак береговой линии.

— Хонсони, — понял Люджан. — Говорят, мед красных пчел, который здесь добывают, — самый сладкий в Империи.

Лепала — главный город провинции Хонсони — славился также шелком, экзотическими красителями и роскошными тканями с причудливыми узорами.

Мара вздохнула: совсем как молоденькую девушку, ее снедало любопытство. Она мечтала о том, как хорошо было бы задержаться здесь и побродить по приморским рынкам. Ксула, Лепала и Рудидже считались сказочными городами, где здания были увенчаны остроконечными шпилями и опоясаны галереями с алыми перилами. О властителях этих краев рассказывали, что у них в прудах водятся редчайшие рыбы, а в гаремах содержатся сотни женщин. Окна в домах закрывались узорчатыми ставнями, которые предназначались как для укрытия от яркого солнца, так и для защиты от морских ветров. В садах произрастали огромные цветы, которые распускались только в сумерки и наполняли вечерний воздух пряными ароматами, пока ночная прохлада не заставляла их закрыться вновь. Улицы были вымощены камнем, который, когда его поверхность оказывалась влажной, сиял, как золото. Матросы рассказывали друг другу байки о таинственных развлечениях тамошних торговцев. Ходили слухи о напитках, обладающих удивительной силой, о гостиницах, где все помещения полны клеток с птицами, радующими глаз ярким оперением, и о трапезных, где прелестные девочки и мальчики разгоняют жару, обмахивая клиентов огромными опахалами. Однако, увы, «Коальтека» не может бросить якорь ни в одном из этих оживленных торговых портов, пока Мара со свитой не сойдет на берег залива между Хонсони и Суэто в укромной безлюдной бухте.

Законный груз «Коальтеки» будет доставлен в место назначения на обратном пути, и если даже черноризцы или шпионы Анасати усмотрят нечто подозрительное в отклонении судна от обычного курса… ну что ж, к этому времени властительница окажется уже далеко, в глубине чужой страны и, если богам будет угодно, вне пределов досягаемости…

Пятью днями позже отряд Акомы высадился на берег в местности столь мрачной, что она показалась Маре страшнее любого из ее ночных кошмаров. Площадка, куда доставили горстку «паломников», представляла собой полумесяц из синевато-серого, отшлифованного морем сланца. Бухту оживляли лишь тени пролетающих птиц. Целая стая кружилась над головами путников, когда Люджан с Марой на руках сходил на берег. Тоскливые крики крылатых созданий перекрывали завывание ветра и шум волн, разбивающихся о торчащие из воды рифы. Ветер переносил песчаную пыль через заросшие кустарником утесы, окружающие бухту. Высоко над их скалистыми гребнями виднелись — из-за удаленности также кажущиеся серовато-синими — плоские вершины предгорья, окаймленные по горизонту цепью гор, пики которых терялись в сумрачной толще туч. Горный хребет с отвесными гладкими склонами оказался неприступной крепостью для цурани, в прежние времена затевавших военные походы на Турил. Раз за разом войска Империи предпринимали попытку вторжения в эти негостеприимные края — и все кончалось тем, что их отбрасывали назад свирепые нагие дикари с боевой раскраской кожи, вооруженные лишь мечами.

Приземистый проводник с лицом морщинистым, как кожура сушеного плода, остановился перед Марой и тихо произнес:

— Госпожа, тебе следовало бы приказать своим людям не стоять на открытом месте. Здесь они. уж очень на виду.

— Мне придется объяснить им причину, — возразила Мара. — Они уважаемые воины и вряд ли захотят прятаться и таиться, как воры, — тем более здесь, где и жилья-то никакого нет, даже рыбачьих лачуг не видно.

Проводник облизнул промежуток, где у него не хватало двух передних зубов, переступил с ноги на ногу, а затем быстро поклонился:

— Госпожа, мир между Империей и Турилом очень ненадежен. Только назначенные послы и торговцы, имеющие лицензию, могут пересекать границу, и только в отведенных для этого местах. Если твоих людей заметят в пределах двух дней пути от берега, вас сочтут за шпионов.

Какие бы способы наказания шпионов ни были в ходу на землях Турила, выражение лица проводника красноречиво свидетельствовало, что ничего приятного такое будущее не сулит.

Зная, что ее собственный народ использовал пленных воинов Турила для жестоких игр на Имперской Арене, Мара больше не возражала против мер предосторожности. Она жестом подозвала Люджана поближе к себе и сказала ему на ухо:

— Военачальник, у нас возникла острая потребность в таких знаниях, которые ты приобрел в бытность свою серым воином: как сохранить наше присутствие в тайне, до тех пор пока мы не проникнем в глубь страны?

Люджан ухмыльнулся:

— Ах, госпожа, но тогда тебе станут известны последние из моих хитростей! Если ты узнаешь, как доблестные воины умеют бесшумно подкрадываться и проползать тайком… разве ты когда-нибудь доверишь им охрану своих драгоценностей?

— Тем не менее я рискну доверить им это, если наша миссия будет успешно завершена, — ответила Мара с мрачным юмором. В первый раз она ощутила привкус трудностей, ожидающих ее на этих чужих берегах.

В последующие дни Мара не раз вспоминала поход через земли Цурануани перед ее первым замужеством. В тот раз ее целью было заключение союза с королевой чо-джайнов. Теперь, как и тогда, она ночевала в жалких укрытиях на голой земле, с ничтожно малой свитой. В том путешествии она проделала часть пути пешком, когда тропа оказывалась непроходимой для носилок с пассажиром. Тогда тоже приходилось спешить и продвигаться под покровом ночи, так как путь лежал через земли враждебных властителей.

Но в Цурануани имелись густые леса, почти джунгли, в которых можно было прятаться. Низко стелющиеся туманы скрывали ее отряд на рассвете и в вечерние сумерки, а носильщики тащили мешки со съестными припасами.

На каменистой почве Турила произрастали лишь травы и редкий кустарник, который представлял собой весьма относительное укрытие. По временам приходилось перебираться со склона на склон, смиряясь с холодными ветрами на высоких перевалах; а ее тонкие сандалии промокали насквозь от хождения по болотистым низинам. Острые листья камыша оставляли на лодыжках многочисленные царапины; руки, сжимающие прочный посох, загрубели от мозолей. Однажды отряд миновал деревушку, передвигаясь по пастбищу ползком при свете луны. Собаки лаяли на них, но спящие подпаски не пробудились.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 55, 56, 57