Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Азбука-fantasy (Русская fantasy) - Обратная сторона вечности

ModernLib.Net / Фэнтези / Угрюмова Виктория / Обратная сторона вечности - Чтение (стр. 22)
Автор: Угрюмова Виктория
Жанр: Фэнтези
Серия: Азбука-fantasy (Русская fantasy)

 

 


      С той же целью Древние боги были изгнаны из этого мира окончательно. После оглушительной войны, в которой все сражались со всеми и против всех, известные проходы в иные пространства были полностью уничтожены или прикрыты. Официальная версия гласила, что Древние боги потеряли всякий интерес к Арнемвенду и сами не хотят здесь появляться, полагаясь на Змеебога и его братьев. Применительно к самому Барахою, Гайамарту и еще нескольким бессмертным это даже являлось правдой.
      Некоторые же боги бесследно пропали в иных мирах. И если Барахой, Траэтаона и Тиермес могли во всякую удобную для себя секунду появиться на Арнемвенде – а проще всего на Варде, – то остальные давным-давно такую возможность утратили. Йабарданай, Аэ Кэбоалан, Курдалагон, Олорун не появлялись в этом мире так долго, что речь могла идти только об их смерти или частичном развоплощении. Бог Ветров – Астерион – с недавнего времени опять стал приходить сюда, но никому ничего не рассказывал о том, где пропадал столько времени. Считалось официально, что с воцарением Кахатанны в Сонандане и укреплением ее позиций в современном мире окрепла и вера в Древних богов, что и позволило им обрести некоторую часть былой власти и былого могущества.
      Но все это было только официальным мнением. А Траэтаона желал знать правду. И еще он очень желал сказать правду прямо в глаза Змеебогу, Джоу Лахаталу, который считался правителем Арнемвенда и, следовательно, отвечал за судьбу этого мира.
      – Здравствуй, – говорит Вечный Воин, останавливаясь напротив прекрасного воина в белых доспехах и алом плаще.
      Это сам Джоу Лахатал, который вышел встречать знатного гостя.
      Лицо Змеебога выражает смешанные чувства. Похоже, он даже рад, что Траэтаона пришел к нему, и видно, что он испытывает в связи с этим нешуточное облегчение. Но с другой стороны, мешает всем хорошо известная гордость Змеебога. Он невероятно горд, и это часто отравляет ему жизнь. Наверное, Лахатал знает об этом, но еще никто и никогда не учил его, не заставил произнести это вслух, признать ошибки, а жаль.
      – Ты догадываешься, зачем я пришел? – спрашивает Траэтаона.
      – И да, и нет, – туманно отвечает Змеебог. – Однако я рад приветствовать тебя в своем дворце. Пойдем тронный зал, побеседуем.
      Траэтаона соглашается.
      Дворец Джоу Лахатала по-своему прекрасен. Он стоит на самой вершине острого пика, и седые мягкие облака рвутся в клочья, цепляясь за его изящные башенки и высокие шпили. Он построен из черного мрамора, лабрадорита, обсидиана и черного оникса, отчего напоминает сгусток ночной тьмы, притаившийся в небе.
      В бассейнах из ляпис-лазури плещется иссиня-черная, плотная, непрозрачная вода, которая отражает изображения, как зеркало. На стенах висят серебряные щиты с прикрепленными на них головами охотничьих трофеев – тут и зубастые хорхуты, и сарвохи, и змеи, и множество других несимпатичных и опасных тварей. Много места занимает разнообразное оружие, в основном редкое, которое почти уже и не используют нынче. И Траэтаона с улыбкой думает о том, что Змеебог – это еще маленький мальчик, раз он играется такими игрушками. Вечный Воин и сам когда-то был таким, просто его детство закончилось настолько давно, что никому и в голову не приходит, что оно могло быть на самом деле.
      Тронный зал особенно прекрасен. Весь пол тут выложен мозаикой из драгоценных и полудрагоценных Камней. Замысловатый узор складывается в изображение Змея Земли – Авраги Могоя. Его многоцветная чешуя искрится и сверкает под светом лучей, падающих сверху. В этом зале потолок хрустальный и абсолютно прозрачный.
      Когда они входят в этот зал, который охраняется змееголовыми джатами – любимыми созданиями Лахатала, – Вечный Воин косится на своего спутника: уж не решил ли тот взгромоздиться на трон для пущей важности. Тогда пришлось бы его оттуда стаскивать, и вся встреча пошла бы прахом – Змеебог не простил бы этого унижения.
      Видимо, Лахатал думает о том же. Он несколько раз бросает быстрые взгляды на свой великолепный трон, стоящий на значительном возвышении, так что снизу кажется, будто владыка просто парит в воздухе над головами своих подданных. Наконец бессмертные усаживаются прямо на нижней ступеньке, без церемоний и излишних сложностей.
      И настроение сразу улучшается у обоих. Они чувствуют себя мальчишками, которые сбежали от строгого учителя, – и теперь у них есть общее дело и крохотная общая тайна. Этого вполне достаточно для дружбы.
      – Давай поговорим, – предлагает Траэтаона. – Нам очень давно не доводилось просто говорить.
      – Согласен, – отвечает Лахатал.
      – Не хочу ничем обидеть тебя, – предупреждает Вечный Воин, – даже если будет обидно звучать.
      – Время нынче такое, что многое звучит обидно, – невесело усмехается Змеебог. – Даже музыка.
      Траэтаона не понимает, о чем идет речь, но не хочет запутываться в ненужных подробностях.
      – Я знаю, что произошло здесь. Знаю, что случилось с га-Маветом.
      – Об этом, похоже, знает весь Арнемвенд.
      – Весьма возможно. Но если мы ничего не предпримем, то все воочию убедятся в том, о чем пока только слышат.
      – Ты говоришь, как Тиермес, и это понятно.
      – Я говорю не как кто-то, – повышает голос Траэтаона.
      Самую малость, но повышает, чтобы Змеебог успел вспомнить, насколько могущественнее и мудрее его собеседник.
      – У меня есть собственное мнение, Джоу. И оно действительно совпадает со мнением Тиермеса. Я тоже считаю, что нам нечего и некогда уже делить. Враг стоит на пороге, и мудрее всего объединить наши силы. Я мог бы продолжить, что иначе буду вынужден уничтожить тебя и твоих братьев, а затем заняться спасением мира в одиночку, но я понимаю, что Враг только этого и ждет. Я не хочу спорить или сражаться с тобой, владыка. Повелевай этим миром, если тебе так нужен трон, – мы найдем себе другие миры. Но не позволяй никому отбирать у твоих подданных право на жизнь и счастье. Ты ведь обязан служить им и защищать их, уж коли ты решил быть правителем...
      Джоу Лахатал слушает, прикусив губу. Он не просто все понимает, он даже готов произнести решающее слово, просто оно нелегко ему дается. Наконец он делает над собой форменное усилие и говорит:
      – Я согласен с тобой.
      – Я рад, – сияет Траэтаона. – Тогда открой проход на Арнемвенд нашим братьям – Йабарданаю, Олоруну, Аэ Кэбоалану. Где они? Где остальные? Что вы с ними сделали?
      – А ты как думаешь? – хмуро бормочет Змеебог.
      Траэтаона вскидывает седую свою голову, потому что ему чудится издевка в словах Джоу Лахатала. Но он не спешит говорить, он слушает и слышит, что был не прав. Не издевка слышна в голосе прекрасного бога, но обреченность. И он решает дать ему минуту, чтобы прийти в себя. Вечный Воин ждет ответа и, сам того не замечая, рассуждает вслух:
      – Я думаю, что совершил ошибку, когда пустил все на самотек. Открою тебе свою тайну, а я боюсь признаться в ней даже Каэтане (хоть, думаю, она сама все знает), – я как сам не свой был очень долгое время. Я бросил Арнемвенд на произвол судьбы и носился по мирам, вмешиваясь во все войны. Хотя и с самыми лучшими намерениями. Видел бы ты, что из этого выходило!
      Теперь я говорю, что был очень занят, что долгое время не имел сил и власти сюда прийти. Это отчасти правда. Чтобы проникнуть на Арнемвенд и оставаться здесь на какое-то время, нужно тратить столько энергии, что ни о каком серьезном могуществе речи нет. Поэтому мы и являлись на короткий срок. Меня всегда удивляло, что Каэтана может свободно себя чувствовать в этом пространстве. Но когда захотел, я же пришел. Почему нет остальных?
      – Я бы дорого дал, чтобы понять это, – сказал Змеебог.
      Траэтаона решил, что ослышался:
      – Ты хочешь сказать, что не знаешь ничего о судьбе моих родичей?
      – А откуда мне знать? – спросил Джоу Лахатал. – Они мне писем из изгнания не писали.
      – Но ведь это же вы отправили нас в изгнание! Ладно, шут с ним, с нашим скорбным прошлым. Главное что мне от тебя нужно, это чтобы ты открыл проход... '
      – Ну, заладил! – взрывается Змеебог, который, как не раз упоминалось, не отличается спокойным и выдержанным характером.
      В тронном зале повисает тишина.
      Вечный Воин с трудом понимает, что происходит. Он не видит никакой злой воли со стороны Джоу Лахатала, он чувствует, что тот над ним не издевается, – посмел бы! – но что тогда мешает ему помочь Древним?
      Бессмертные топчутся у дверей, но не решаются войти. Они хотят вмешаться в разговор, но им не хочется испытать на себе гнев двух грозных богов.
      Наконец Джоу Лахатал решается.
      – Видишь ли, – начинает он неуверенно, – видишь ли, Траэтаона. Вся проблема заключается в том, что я уже очень давно открыл все проходы и снял все запреты, когда-либо мной поставленные...
 

* * *

      В Аллаэлле происходят странные вещи. Даже старики не могут припомнить ничего подобного и путного ничего не советуют.
      Страх, паника, ужас.
      И только в королевском дворце все по-прежнему тихо. Король Фалер счастлив и жестоко карает всякого, кто осмеливается заговорить с ним на неприятные темы. Он словно не замечает, что дворец обезлюдел. Почти все придворные сочли за благо удалиться в. добровольное изгнание. Многие из них живут в своих загородных виллах, подальше от безумного монарха и его фаворитки. Те, кто побогаче и поумнее, вообще предпочли покинуть страну и теперь находятся в Мерроэ и Тевере, Таоре и Сарагане.
      Правление Бендигейды Бран-Тайгир и кровавым не назовешь. Потому что количество пролитой крови превзошло все возможные описания. Народ безмолвствует, но вовсе не оттого, что согласен со своей судьбой. Просто у него нет выбора. О короле и его невесте редко вспоминают за теми проблемами, которые возникли с недавнего времени.
      Все легенды о кошмарных тварях, о ночных вампирах, о загадочных убийствах, от которых прежде мороз шел по коже, нынче кажутся детскими сказками по сравнению с действительностью.
      Горькая она, эта действительность, и безнадежная.
      Цветущий некогда Аккарон невозможно узнать в обезлюдевшем, заброшенном, замусоренном городе, по которому жалкими тенями слоняются нищие, не имеющие убежища и крыши над головой. Торговля замерла, стране грозят голод и мор. Начинаются эпидемии страшных и неведомых болезней. Редкие отряды факельщиков ходят по предместьям и предают огню те дома, в которых поселилась смерть.
      Порт замер. Даже чайки покинули его, а волны накатывают на берег какие-то серые, шипящие и злобные. Песок стал грязным. Корабли, которые остались в Аккароне, постепенно разваливаются – не столько от времени, сколько от ненужности и заброшенности. Непросмоленные, неухоженные, они гниют, как живые трупы, как свидетельство человеческого непостоянства и трусости.
      Где яркие цветастые флаги, где шумная толпа встречающих, где носильщики и крикливые негоцианты, стремящиеся выгодно продать свой товар, где приезжающие и отъезжающие? Сам Великий Дер, кажется, потускнел и катит теперь мутные свои воды гораздо тише и медленнее, нежели прежде. Хлопья грязной пены прибиваются водой к берегу, и в них плавает мусор. Даже он страшен. Потому что на мелководье бессильно перекатываются детские куклы, оброненнные в спешке, и кажется, что до сих пор над водами огромной реки несутся плач и крики, – дети не столь коварны, как взрослые, и тяжело переживают разлуку со своими друзьями; изящные туфельки, сорвавшиеся со стройных ножек во время дикой давки, которая образовалась в порту, когда люди стремились попасть на последние отходящие корабли; жалкий скарб бедняков – цветастые узелки с каким-то тряпьем, которым не нашлось места на борту; полуистлевшие, покрытые плесенью и слизью толстые книги, оброненные каким-то книгочеем. Рядом лежат и треснувшие увеличительные линзы – что и как будет теперь читать смешной библиотекарь? Наполовину ушел в мокрый песок огромный медный котел – в нем готовили самый вкусный на весь Аккарон суп в палатке у южных ворот. На довольно большое расстояние разбросаны бусинки ярко-голубого цвета – все, что осталось от ожерелья, порвавшегося в суматохе. И никто не подберет их из воды, потому что в Аккароне больше нет детей и шумные их стайки не возятся в прибрежном песке в поисках ракушек и еще более ценных вещей, которые обычно прибивают к берегу волны. А вот валяется, как хлам, изящная бронзовая статуэтка – антиквары западных королевств дали бы за нее неплохие деньги еще несколько месяцев тому назад, а теперь она никого не интересует. Нагромождаются кучами раздавленные музыкальные инструменты и детские стульчики, рассыпавшаяся кухонная утварь и деревянная игрушка с облезшей краской, бесформенные тряпки, бывшие праздничным нарядом, который берегся для торжественных случаев, и еще неизвестно что, превратившееся в осклизлую кучу темного цвета. Вот и все, что осталось от Аккарона.
      Когда западные королевства отказались подтвердить факт развода Фалера с обезумевшей королевой Лаей, Бендигейда Бран-Тайгир взбесилась. Несколько дней неистовствовала она, громя и круша все, что поддавалось ее натиску, и превратив к концу второго дня свои уютные изысканные покои в кучу мусора, осколков и обломков. Вконец обессиленная, с красными от слез и гнева глазами, встрепанная, недавняя красавица сейчас более всего напоминала ведьму. Короля она и близко к себе не подпускала, и тот заперся в своей опочивальне, мрачнее тучи. Придворные шептались по углам, гадая, что из этого выйдет.
      Наследные принцы, последовав совету первого министра, уехали в Мерроэ, к своему дяде – королю, опасаясь, что отец не посчитается ни с их положением, ни с тем, что они – его дети. Принц Сунн, старший сын Фалера и наследник престола, прекрасно понимал, какая судьба ему уготована. И только оказавшись в Кайембе – столице родины королевы Лай, переступив порог дворца короля Колумеллы, он почувствовал себя в относительной безопасности и успокоился за судьбу своего младшего брата. Однако за то время, пока они ехали в Кайембу, в Аллаэлле столько всего успело произойти, что их дядя, хоть и горел желанием отомстить коварному Фалеру, тем не менее понимал, насколько нереально сейчас это было бы делать.
      Изумленным принцам сообщили, что вся Аллаэлла оказалась во власти темных сил. И происходящее там превосходит то, что можно постичь человеческим разумом.
      Вскоре последовали подробности. И самым ужасным известием было сообщение о страшной смерти королевы Лай и гибели храма Тики-утешительницы.
 

* * *

      Поздно ночью в двери храма постучали пять человек в длинных черных рясах с капюшонами, которые полностью закрывали все лицо. Путники были худыми и высокими и не произносили ни слова. Но храм Тики-утешительницы для того и стоял на протяжении веков, чтобы давать приют и защиту всем нуждающимся. Здесь не спрашивали ни о чем, а кормили голодных, врачевали больных и давали кров бесприютным. Издавна тут находили убежище и убийцы, прячущиеся от закона, и воры, и смертельно больные, и старики, которые перестали быть нужными своим детям. Тут жили те, кто страдал от неизлечимых сердечных ран, те, кого предали, те, кого уже никто не ждал.
      Жизнь в храме была проста и безыскусна. Люди постоянно работали, чтобы обеспечить себе относительно благополучное существование. Многие, излечившись и отдохнув, опять возвращались в шумный мир, бурливший собственной жизнью за стенами обители Тики-утешительницы. Но приходили новые, они требовали того же внимания и заботы. И жрицам храма ни минуты не доводилось сидеть без дела.
      Правда, и благодарность была соответственной. Даже в самые неурожайные, голодные или несчастливые для страны годы бывшие подопечные, равно так и жители окрестных городов и селений, не оставляли жриц Тики. Скромные узелки с несколькими лепешками и шкатулки с золотыми монетами одинаково часто встречались на блюде для подношений, установленном во внутреннем дворе. И ни один вор никогда отсюда ничего не украл. Ни один мошенник не взял ломаного гроша у добросердечных обитателей храма. Ибо то был великий грех, и жестокое наказание грозило бы любому, узнай люди о подобной провинности.
      Храм Тики оставался последним пристанищем в этом жестоком и суетном мире, последним местом, где единственным законом была доброта, а единственным стремлением – желание помочь другим. И все жители Аллаэллы понимали, что если с обителью что-то случится и она исчезнет в вихре войн, грабежей и убийств, которые случались сплошь и рядом, то вместе с ней исчезнет последняя надежда. И, хранимый этим знанием, освященный всеобщей верой, храм Тики преодолевал самые страшные потрясения.
      Когда в маленьком скрипучем возке, запряженном старыми полуслепыми мулами, хуже которых уже нельзя было отыскать в королевских стойлах, привезли сюда безумную государыню, жрицы Тики приняли на себя ответственность за несчастную женщину. Она плакала и кричала о тени Зла, которая медленно наползает на мир, и заклинала всем святым и дорогим, что осталось у людей, отправить гонца в храм Истины, к Великой Кахатанне, чтобы предупредить ее...
      Странно было, откуда берется столько сил в этом измученном, съеденном болезнями теле.
      Верховная жрица храма Тики Агунда как-то не вытерпела и вызвала свою доверенную подругу Ханиш, с которой они вместе трудились, спасая и врачуя людей вот уж лет тридцать. Обе были немолоды, у обеих за плечами было горькое прошлое, в котором остались и невосполнимые потери, и жестокие разочарования.
      У самой Агунды все четверо сыновей (двое старших близнецов были точной копией отца) погибли в сражении с гемертами, а любимый муж умер от какой-то неизвестной болезни года через два после этого горестного события.
      Ханиш никогда не была замужем и детей не имела. Ее возлюбленный был моряком и плавал в дальние страны. Однажды его корабль вышел из порта в Аккароне и отправился вниз по Деру, чтобы затем через море Хо выйти в океан и достичь Иманы – соседнего континента, с которым на Варде вели оживленную торговлю. Больше этого корабля никто не видел. И только лет десять спустя, когда Ханиш все еще ждала своего жениха, незнакомец в шрамах и рубцах, больше похожий на выходца с того света, принес ей скорбную весть о том, что в море Хо «Голубой дельфин» разбился во время шторма. И тогда женщина отправилась в храм Тики к своей подруге уже навсегда. С тех пор они, как могли, старались облегчить горе других, в трудах и бесконечных заботах приглушая свое собственное.
      – Послушай, Ханиш, – сказала Агунда, когда они с подругой остались вдвоем, – я должна с тобой посоветоваться.
      – Рада, что тебе все еще бывают нужны мои советы, – улыбнулась Ханиш.
      Она была маленькая, сухонькая, с длинными седыми волосами, собранными и заколотыми на затылке в большой узел. Некогда волосы являлись предметом ее самой большой гордости. И хотя в храме мало времени оставалось, чтобы ухаживать за своей внешностью, Ханиш не последовала примеру большинства жриц и волосы не остригла. Иные женщины пользовались корнем лопуха, чтобы окрашивать волосы в более темный цвет, обманывая природу и самих себя. Но Ханиш давно смирилась со своей сединой. Ее волосы побелели в несколько часов после того, как незваный гость сообщил ей о смерти возлюбленного.
      Агунда была полной противоположностью своей подруге – на голову выше той, статная, с широкими бедрами женщины, родившей крепких детей, с пышной грудью и полными руками, она все еще оставалась привлекательной, и случалось, что иные из гостей храма влюблялись в нее. У нее был мягкий и низкий грудной голос и округлое румяное лицо.
      Как-то убийца, которого разыскивали по всей Аллаэлле, раненый, нашел убежище в храме Тики. Он был моложе Агунды лет на десять, а то и пятнадцать, но это не помешало ему воспылать к ней юношеской страстью. Его чувство осталось без взаимности, и однажды в полдень он навсегда ушел из храма. Он никогда не писал ей и не давал о себе знать, но, где бы он ни находился, раз в году, в день рождения верховной жрицы Тики, на блюде для подношений появлялась охапка ее любимых цветов и какой-нибудь скромный подарок – дорогих бы она не приняла.
      – Ты же знаешь, – сказала Агунда, подбрасывая в огонь несколько кривых сучковатых поленьев, – мне всегда нужно, чтобы ты говорила со мной. Меня тревожит наша несчастная королева. Что ты сама думаешь по этому поводу?
      – Не знаю, – задумчиво ответила Ханиш, устраиваясь рядом с ней. – Мы с тобой обе пережили горе. Разве мы не были немного безумны тогда?
      – И не немного, а довольно сильно. Я несколько дней провела как в тумане.
      – Я об этом и говорю, Аг. Она не кажется мне больной. Другое дело, что ее терзают какие-то страшные предчувствия.
      – Может, это не предчувствия? Она просила меня посидеть с ней сегодня утром. И все, что говорила государыня, показалось мне абсолютно разумным и обоснованным. Скорее Фалер безумен, нежели она. А то, что ее отослали от двора... Кому в Аллаэлле не известно, как король обставил спальню Бендигейды?
      – Твоя правда, – кивнула Ханиш. – Но что мы можем сделать? Только утешать ее, несчастную.
      – Нет! Тут ты не права. Мы можем исполнить то, что она просит.
      – А как?
      – Завтра от нас уходит Аграв.
      – Уже? А я не слышала... Собрался, значит, в дорогу. Аг, а он не боится, что его найдут?
      – Не думаю, что он вообще способен бояться. Но я придумала неплохой план и хочу услышать твое мнение. Ему-то все равно нужно скрываться, и он намерен в ближайшие дни покинуть Аллаэллу. А я хочу передать Великой Кахатанне слова королевы Лай. Вот он и сделает это.
      – А знаешь, – оживилась Ханиш, – по-моему, прекрасно придумано. Он согласен?
      – Не знаю. Я пригласила его сюда, чтобы поговорить. Должен явиться с минуты на минуту.
      – Мне уйти?
      – Зачем, дорогая? Напротив, останься. Может, заметишь то, что я не учла и упустила из виду.
      Агунда поставила на маленькую жаровенку котелок с красным вином.
      – Тебе класть мед?
      – Спасибо, не нужно.
      – А я выпью подогретого и с медом. Устала что-то в последнее время, а после горячего вина с медом сплю как младенец. И хорошо отдыхаю.
      – Ах, Агунда, ты хороша и свежа, но и тебе и мне пора признать, что мы далеко не молоды. Это все возраст. И никакой подогретый мед с вином нам уже не поможет.
      Подруги переглянулись и озорно рассмеялись.
      Что бы там ни говорила Ханиш об их возрасте, а смех у двух женщин все еще был молодой и звонкий.
      В дверь тихо и осторожно постучали.
      – Входи, – пригласила Агунда.
      На пороге возник крепко сбитый мужчина, плотный, с черной повязкой на левом глазу и буйной бородой. Улыбка у него была обезоруживающая и ослепительная – зубов на сорок.
      – Ты звала, и я пришел, – сказал он просто.
      Агунда жестом пригласила его садиться поближе к огню и протянула высокий стакан с горячим вином.
      – О, с медом, как я люблю, – обрадовался тот.
      – Послушай, Аграв, – заговорила жрица, не откладывая разговор в долгий ящик. – Я хотела тебя спросить, что ты намерен делать после того, как уйдешь из храма.
      – Отправлюсь странствовать. В нашей стране мне оставаться нельзя, но ты и сама это знаешь. А коли знаешь и спрашиваешь, то хочешь что-то предложить. Говори. Я все готов сделать для жриц Тики.
      – Я не вправе даже просить тебя об этом.
      Мужчина присвистнул, оторвавшись от своего вина:
      – Что, настолько серьезное дело?
      – Сама не знаю. Выслушай меня, а потом мы все вместе примем решение. – Агунда оглянулась на подругу, как бы ища у нее поддержки. – Ты знаешь, что недавно в храм привезли женщину, которую признали безумной?
      – Не помню. Сюда каждый день кого-нибудь привозят, а кого-нибудь забирают или провожают в дорогу. Может быть...
      – То, что я сообщу тебе, ты должен держать в тайне, даже если наш разговор разговором и закончится.
      – Даю слово.
      Ханиш и Агунда, равно как и остальные жрицы Тики-утешительницы, имели возможность убедиться в том что слово убийцы и вора зачастую бывает крепче, чем слово дворянина или владетельного вельможи. Поэтому обещание Аграва дорогого стоило. Успокоенная, Агунда продолжала:
      – Несколько дней тому назад к нам в храм привезли королеву Аллаэллы, которую государь Фалер объявил безумной. На этом основании он собирается с ней развестись.
      – Можешь не тратить время, – буркнул мгновенно посерьезневший Аграв. – Историю безумной любви короля к юной красавице графине знают все от мала до велика. Ну и подлец. Одно дело – заиметь себе любовницу, раз уж совсем невтерпеж, а другое – обижать законную супругу. Тем более что от нее, голубки, зла никто не видал.
      – Да, королева всегда была добра и щедра к бедным. Надеюсь, что теперь, в эти горестные дни, ее доброта возвратится сторицей.
      – Поможем, – откликнулся бородатый разбойник.
      – Я очень хочу в это верить, – искренне произнесла Агунда. – Вот здесь, – указала она рукой на небольшой свиток, лежавший на столике поверх всех бумаг, – я записала все, о чем поведала мне королева. Видишь ли, Аграв, мы с Ханиш и другими сестрами вовсе не считаем королеву помешанной. Но она наверняка испытала какое-то сильное потрясение, которое и до сих пор не прошло, отчего государыня возбуждена и беспокойна. Единственной странностью являются видения, которые посещают ее.
      Королева утверждает, что тень Зла проникла на Арнемвенд, и просит предупредить об этом повелительницу Запретных Земель, Богиню Истины. Почему-то именно она является центральной фигурой в борьбе с нашим общим врагом – в видениях Лай, естественно.
      – Чего ж тут неясного? – изумился бородач. – Истина на то и Истина, чтобы отличить Зло, которое прикидывается добром, от настоящего добра. А что еще может противостоять?
      Агунда и Ханиш переглянулись, затем воззрились на разбойника. А ведь он был прав. Что есть мир без Истины – без точки отсчета, с которой и начинается установленный порядок вещей? Без нее все перемешается, перевернется в одночасье.
      Кто-то сказал, что Зло – враг всякого порядка.
      – Ты хочешь предупредить Интагейя Сангасойю?
      – Откуда ты знаешь? – еще более изумилась верховная жрица.
      – Тут и знать нечего. Я ведь много лет странствую по Варду, подходил к самому хребту Онодонги...
      Аграв как-то криво усмехнулся.
      – Я, веришь ли, хотел в эти самые Запретные Земли пойти, когда еще совсем молодой был, зеленый. И даже до гор дошел. А там ущелье такое узенькое-узенькое, ровно щелочка. И вдруг так страшно стало, что горы сойдутся и меня раздавят. Стою, значит, трясусь. Руки-ноги дрожат, мокрый весь, как из-под ливня. А тут солнышко вдруг потемнело – я и решил, что скалы сдвигаются. Голову поднял, а надо мной зверь кружит. Он, конечно, высоко был, там, где облака, но громадный, аж дух захватило. Дракон, одно слово... В общем, повернул я назад: решил – не мое это дело. А теперь жалею – может, и не сделал бы людям столько зла, а вся судьба иначе бы сложилась.
      Он помолчал, повертел в руках опустевший стакан.
      – Я пойду в Запретные Земли и найду богиню. И все ей передам. Глядишь, хоть часть грехов мне простится. Да и на Великую Кахатанну одним глазком взгляну – с самого детства об этом мечту имею.
      – Спасибо тебе, – прошептала Агунда.
      – Тебе спасибо. Кабы не дело, двинул бы я теперь в Фарру – говорят, народец там сейчас побогател. А так, задача есть, и не стану с пути сворачивать. Прямиком, значит, к Онодонге и потопаю. Дорога знакомая.
      Он постоял еще несколько секунд на пороге, повернулся и вышел.
      – Как хорошо, просто камень с души сняла, – вздохнула Ханиш.
      – И мне легче стало, – призналась верховная жрица Тики. – Видишь ли, кроме простых предостережений есть в моих записях и одна мелочь, которая кажется мне предельно важной. Если мы с тобой не ошибаемся и королева Лая действительно пророчествует, а не бредит то ее прозрение может помочь Кахатанне расправить с Врагом...
 

* * *

      В то время как Аграв беседовал с двумя женщинами в небольшой комнатке, представлявшей собой личные покои верховной жрицы, и постучали в ворота храма пятеро путников.
      По обычаю, их пустили, не спрашивая ни имен, ни откуда они пришли. Захотят – сами скажут. А если нет – то и беды мало. Поскольку за много сотен лет не нашлось подлеца, который решился бы причинить вред служителям Тики-утешительницы, никто и не подумал их остерегаться. Мало ли по какой причине закрывают путники свои лица. Только лекарь поторопился подойти к ним и спросить, не нужна ли его помощь. Но пятеро только головами качали, отказываясь, и лекарь не стал задерживаться около них: в храме было множество людей, которые с нетерпением его ждали.
      Странникам отвели место в углу большого помещения, заполненного людьми. Принесли деревянное блюдо с несколькими ломтями хлеба, овощами и вареным мясом. Но те сидели, не шелохнувшись, у стены, есть не стали.
      – Эй, вы что, не голодные? – спросил их старик, примостившийся рядом.
      Он уже успел жадно проглотить свою порцию и теперь не сводил взгляд с блюда, стоящего перед новыми посетителями. Один из людей в капюшонах сделал головой отрицательное движение.
      – Так я возьму? – с надеждой спросил старик.
      Утвердительный кивок.
      Старик схватил блюдо и принялся перетирать овощи беззубыми деснами. Он был голоден и несчастен. Он потерялся, потому что не помнил, где живет и как его зовут. Несколько дней он скитался по пыльной и шумной дороге, которая вела неизвестно куда, и скулил от страха. Сердобольные крестьяне, везшие в Аккарон вино и фрукты, взяли его с собой и по дороге завернули в храм, где старика и приютили. Сейчас ему готовили место, а пока он сидел вместе со всеми в просторном зале, в котором отдыхали с дороги все новые посетители храма, прежде чем решалась их судьба.
      Больных и раненых сразу отвели в предназначенные для них помещения. Бездомных стариков, в том числе и до сих пор жующего соседа пятерых молчаливых путников, разместили по трое и четверо в небольших комнатках. Тех, кто мог ходить и работать, пригласили на помощь жрицам, и большинство поспешило откликнуться на эту просьбу. Зал постепенно пустел.
      Пять бесформенных фигур у стены не привлекли ничьего внимания. Может, заснули с дороги странники. Завтра сами скажут, попросили они убежища только на эту ночь или надолго. Завтра все и решится. А сегодня есть люди, которым гораздо больше нужны помощь и поддержка.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31