Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Ньюкомы, жизнеописание одной весьма почтенной семьи (книга 1)

ModernLib.Net / Теккерей Уильям Мейкпис / Ньюкомы, жизнеописание одной весьма почтенной семьи (книга 1) - Чтение (стр. 23)
Автор: Теккерей Уильям Мейкпис
Жанр:

 

 


      В течение всего сезона под сенью серебряной пальмы происходили бесчисленные банкеты. Полковник был гостеприимней, чем когда-либо, а туалеты миссис Клайв еще ослепительней, чем прежде. Клайв же в кругу друзей не скрывал своего мрачного настроения. Когда я спрашивал о биржевых новостях у нашего весьма осведомленного друга, Ф. Б., лицо его, сознаюсь, приобретало похоронное выражение. Акции Бунделкундского банка, еще год назад ценившиеся много выше номинальной стоимости, сейчас медленно, но неуклонно падали.
      - Полковнику надо бы, не теряя времени, продать сейчас свои акции, говорил мне мистер Шеррик. - Как сделал мистер Крысси: бежал с корабля, зато сохранил сто тысяч фунтов.
      - Бежать с корабля! Плохо же вы знаете полковника, мистер Шеррик, если думаете, что он когда-нибудь так поступит!
      Этот мистер Крысси, хоть и вернулся в Европу, распространял о Бунделкундской банкирской компании самые обнадеживающие сведения. Она процветает, как никогда. Ее акции непременно поднимутся. Сам он продал их только из-за печени. Пришлось вернуться на родину: доктора велели.
      Через несколько месяцев в Англию возвратился еще один директор - мистер Хеджес. Оба эти джентльмена, как известно, приняты в высшем обществе, избраны в парламент, обзавелись поместьями и весьма уважаемы. Мистер Хеджес вышел из Компании, зато в нее вступил его состоятельный компаньон по фирме мистер Макгаспи. Впрочем, его вступление в Бунделкундскую банкирскую компанию, как видно, не произвело большого впечатления на английских пайщиков. Акции продолжали медленно падать. Между тем был отличный урожай на индиго, и лондонский управляющий ходил в превосходном настроении. Вопреки всему - огорчениям, изменам, тревожным слухам и ненадежным друзьям, Томас Ньюком высоко держал голову, и лицо его неизменно сияло доброй улыбкой, кроме тех случаев, когда при нем упоминали некоторых врагов его дома, - тут он мрачнел, как Юпитер во гневе.
      Мы уже знаем, как любила малютка Рози свою маменьку, своего дядю Джеймса Бинни, а теперь своего папочку (так она нежно звала Томаса Ньюкома). Оба джентльмена, без сомнения, всей душой отвечали на ее привязанность, и, не будь они столь благородны и простодушны, можно было бы только удивляться, как эти добряки не приревновали ее друг к другу. Однако такого чувства они не питали; по крайней мере, ничто не мешало их давней дружбе; Клайв был для обоих сыном, и каждый из них довольствовался своей долей любви этой улыбчивой малютки.
      Скажем прямо, маленькая миссис Клайв всегда очень привязывалась к тем, кто находился поблизости, была уступчива, послушна, весела, резва, мила и всем довольна.
      Своих старичков она ублажала песенками, улыбками, милыми услугами и ласковыми заботами; только успеет подать Томасу Ньюкому сигару - да притом так мило, так изящно, - и уже летит кататься с Бинни, или, если он не расположен гулять, сидит с ним, пока он обедает, такая веселая, ловкая, услужливая и ласковая малютка - любому старику утешение.
      Расставаясь с маменькой, она не выказала особого огорчения, и полковая дама впоследствии жаловалась знакомым на такую бесчувственность дочери. Возможно, у Рози были свои причины не очень жалеть о разлуке с матерью; зато уж, наверно, она пролила слезу, прощаясь с нашим милым стариком Джеймсом Бинни? Ничуть не бывало. Голос старика дрогнул, ее же - нисколько. Она чмокнула его в щеку, такая сияющая, румяная и счастливая; села в вагон с мужем и свекром и укатила из Брюсселя, оставив бедного дядюшку в грусти и печали. Наши дамы почему-то утверждали, будто у малютки Рози совсем нет сердца. Дамы часто высказывают подобное суждение о молодых женах своих друзей. Должен добавить (и спешу это сделать, пока мистера Клайва Ньюкома нет в Англии, иначе бы я не решился на такое признание), что иные мужчины разделяли мнение дам относительно миссис Клайв. Например, капитаны Гоби и Хоби считают, что она бессовестно обошлась с последним - всячески поощряла его, а потом пренебрегла им, когда Клайв сделал ей предложение.
      Но ведь Рози в то время еще не имела своей воли. Добрая и послушная девочка, она должна была всецело повиноваться милой маменьке. Как же ей еще было выказать свое добродушие и покорность, если не безропотным подчинением матери? И вот она по приказу многоопытной полковой дамы рассталась с Бобби Хоби и вернулась в Англию, чтобы поселиться в роскошном особняке, быть представленной ко двору и наслаждаться житейскими благами в обществе красивого молодого мужа и доброго свекра. Стоит ли дивиться, что она без особой грусти простилась с дядей Джеймсом? Этим и старался утешить себя старик, возвратившись в опустелый дом, где она еще недавно танцевала, смеялась и щебетала; и он поглядывал на ее стул, на трюмо, так часто отражавшее ее милое, свежее личико, - на это огромное бесстрастное стекло, чья сияющая гладь сейчас являла его взору только тюрбан с гроздьями локончиков и решительную улыбку нашей пышной и стареющей полковой дамы.
      Расставшись с дядюшкой на Брюссельском вокзале, Рози уже никогда больше не увиделась с ним. Он попал под опеку своей сестры, от которой его избавил только приход Старухи с косой. Он встретил ее с философским спокойствием; сердито отверг все утешения, какие счел уместным предложить ему в смертный час супруг его племянницы Джози, преподобный Макзоб, и еще высказал при этом некоторые суждения, повергшие в ужас этого служителя церкви. И поскольку дядя завещал миссис Мак-зоб всего лишь пятьсот фунтов, да еще сестре своей полторы тысячи, остальные же деньги отписал любимой племяннице Рози Маккензи, ныне Рози Ньюком, будем надеяться, что пастор, оскорбленный несправедливостью, проявленной к его жене, его третьей молодой жене, бесценной Джози, а также помнивший, с каким раздражением покойник всегда слушал его проповеди, будем, повторяю, надеяться, что его преподобие ошибся, определяя нынешнее местопребывание души мистера Бинни, и что на небе и для старого Джеймса сыщется пристанище, в которое не проник еще умственный взор доктора Макзоба. Подумайте сами, господа! Ведь редкая неделя обходится без того, чтобы в небесах не обнаружили какой-нибудь новой кометы или звезды, смутно мерцающей из неведомых далей и только сейчас открывшейся людям, хоть она и горит веки вечные. Судем же надеяться, что сияют где-то высшие истины и существует обитель любви и света, недоступная женевским стеклам и римским телескопам.
      Известие о смерти Джеймса куда больше, по-моему, потрясло полковника и его сына, нежели Рози, чьей отменной выдержкой восхищался добряк Томас Ньюком, когда миссис Пежденнис, решив, что жена моего друга нуждается в участии и поддержке, отправилась к ней с визитом в обществе своего супруга.
      - В нынешнем году нам, конечно, уже нельзя будет устраивать приемы! вздыхала Рози. Ей было очень к лицу ее траурное платье. Клайв, тот с обычной своей сердечностью высказал много прочувствованных и добрых слов об усопшем их друге. Так же нежно и с искренней болью вспоминал его Томас Ньюком.
      - Но поглядите, - говорит он, - как, движимая чувством долга, наша малютка прячет свое горе! Она очень страдает, но не показывает вида. Я знаю, она грустит потихоньку. Но стоит мне к ней обратиться, и она уже улыбается.
      - Мне кажется, - сказала Лора, когда мы вернулись домой, - что в этом браке всю нежность и заботливость взял на себя полковник, а Клайв... Бедный Клайв! Хотя он очень благородно и искренне говорил про мистера Бинни, по-моему, не одна лишь кончина старого друга так печалит его.
      А бедный Клайв милостью жены превратился тем временем в богатого Клайва; эта маленькая леди получила после смерти своего доброго дядюшки весьма значительное состояние. Еще в самом начале нашей повести говорилось о небольшой сумме, приносившей сто фунтов годового дохода, которую полковник положил на имя сына, когда отправил его в Англию. Эту маленькую сумму мистер Клайв перед свадьбой записал на жену - другой собственности у него не было: ибо акции знаменитой Компании были переданы в его владение лишь формально, когда он после свадьбы вернулся в Лондон и стал по настойчивой просьбе родителя никчемнейшим из всех директоров Бунделкундского банка. Однако теперь миссис Ньюком была обладательницей не только бунделкундских акций, но также банковских вкладов и акций Ост-Индской компании, так что Клайв, от лица жены, заседал на собраниях пайщиков этой прославленной компании и участвовал в выборах ее директоров. Миссис Клайв сделалась важной персоной. Она ходила с высоко поднятой головой и держалась с апломбом, над чем кое-кто из нас порядком потешался. Ф. Б. почтительно склонил перед ней свою голову; он бегал по ее порученьям и удостаивался приглашения на обед. Он снова повеселел.
      - Тучи, грозившие закрыть солнце Ньюкомов, - говорил Бейхем, "скрылись бесследно в пучине морской" благодаря щедрому завещанию Джеймса Бинни.
      Став акционером Ост-Индской компании, Клайв мог участвовать в выборах ее директоров, а кто же больше подходил на этот пост, чем Томас Ньюком, эсквайр, кавалер ордена Бани, много лет с почетом прослуживший в Бенгальской армии? Еще совсем недавно попасть в директоры Ост-Индской компании было заветной мечтой всякого джентльмена, вернувшегося из Индии. Полковник Ньюком не раз подумывал предложить себя в кандидаты, и сейчас он внес свое имя в списки и публично объявил о своем намерении. Его шансы увеличивало то обстоятельство, что он участвовал в руководстве Бунделкундским банком; среди пайщиков которого было немало акционеров Ост-Индской компании. Присутствие директора Б. Б. К. в совете дельцов на Леденхолл-стрит, разумеется, весьма укрепило бы позицию представляемого им товарищества. Итак, Томас Ньюком подал свои бумаги, и кандидатура его была встречена довольно благожелательно.
      Но вскоре на поле боя появилась другая фигура - некий отставной стряпчий из Бомбея с солидной репутацией и большими деньгами; его сторонников возглавляли представители банкирского дома "Братья Хобсон и Ньюком", имевшие огромное влияние в правлении Ост-Индской компании: они вели с ней дела уже в течение полувека, причем имя почтенной старой дамы, основавшей это семейство или, во всяком случае, упрочившей его положение, отмечено было в списках акционеров тремя звездочками, перешедшими по наследству к ее сыну, сэру Брайену, а затем внуку - сэру Барнсу.
      Словом, между Томасом Ньюкомом и его племянником начались открытые военные действия. Вокруг объявленных кандидатур разгорелись жаркие споры. Сторонников у них было практически поровну. До выборов было еще далеко; претендентам на почетную должность директора полагалось за несколько лет вперед объявить о своем желании баллотироваться и не раз вступать в единоборство, прежде чем один из них будет избран. Так или иначе, перспективы у полковника были самые радужные; замечательный урожай индиго пошел впрок Бунделкундскому банку, и калькуттский совет директоров слал прекрасные вести. Котировки, хоть и медленно, опять стали расти, а с ними вместе - надежды полковника и доверие его соотечественников, вложивших деньги в это предприятие.
      Как-то однажды все мы собрались за столом полковника; это не был банкет под сенью кокосовой пальмы, достославная эмблема пребывала в кладовой у дворецкого, дожидаясь более торжественного случая, чтобы увидеть сияние ламп. Это был милый семейный вечер в самом начале сезона, когда еще мало кто успел возвратиться в город; из гостей были только Джордж Уорингтон, Ф. Б. и чета Пенденнисов. После ухода дам у нас завязался непринужденный разговор, совсем как в старые времена, когда семейные заботы и разногласия еще не отдалили нас друг от друга.
      Говорил главным образом Ф. Б. Полковник слушал его с полной серьезностью, ибо считал человеком сведущим. Прочие находили Ф. Б. скорее забавным, чем сведущим, но, так или иначе, разглагольствования его были всем по душе. Обсуждались перспективы избрания директора; улучшение дел некой славной банкирской компании, которую Ф. Б. не будет называть, но которая, он уверен и готов утверждать это, навсегда свяжет с метрополией наши великие индийские владения; и мистер Бейхем с рвением осушил бокал наилучшего кларета за процветание этого славного предприятия. Происки недругов упомянутой компании были обрисованы им со злым, но заслуженным сарказмом. Ф. Б. сознавал силу своего красноречия и редко упускал случай поораторствовать за столом.
      Полковник не в меньшей степени, чем сам Ф. Б., восхищался его голосом и чувствами, возможно, потому, что сей оратор без устали пел хвалы нашему добряку. Бейхем делал это не из корысти, - по крайней мере, сознательной, не из какого-либо низменного или эгоистичного побуждения. Он величал полковника Ньюкома другом и благодетелем; лобзал край его одежды; с жаром сетовал на то, что он не приходится ему сыном, и не раз высказывал желание, чтобы кто-нибудь при нем дурно отозвался о полковнике, и ему, Ф. Б., выпал случай стереть обидчика с лица земли. Он чтил полковника всей душой, а кто же останется совершенно нечувствительным к ежечасным излияниям восторга и преданности.
      Полковник с умным видом кивал головой и говорил, что мистер Бейхем частенько подает ему прекрасные советы; возможно, так оно и было, хотя поступки самого Ф. Б. нисколько не совпадали с его рецептами, как обычно бывает на свете.
      - Что действительно помогло бы полковнику сесть в директорское кресло, сэр, так это избрание в парламент, - рассуждает Ф. Б. - Депутатство в палате общин увеличило бы его шансы попасть в Совет директоров, а директорский пост, в свою очередь, придал бы ему веса в парламенте.
      - Отличная мысль! - подхватывает Уорингтон. Но полковник с этим не согласился.
      - Я уже не раз думал о парламенте, - сказал он. - Не для меня это! Мне бы хотелось видеть там моего мальчика. Я был бы очень горд, если бы мой сын попал в парламент.
      - Я не краснослов, - замечает Клайв со своего конца стола. - Я ничего не смыслю в этих парламентских партиях, не в пример Ф. Б.
      - Да, тут я кое в чем разбираюсь, - вежливо подхватывает мистер Бейхем.
      - И меня нисколько не интересует политика, - со вздохом продолжает Клайв, рисуя что-то вилкой на салфетке и словно не слыша Ф. Б.
      - Что же его интересует, желал бы я знать! - шепчет мне полковник, сидящий со мной рядом. - Его не вытянуть из мастерской, но, по-моему, и там он не очень-то счастлив. Ума не приложу, Пен, что творится с мальчиком?
      Я, пожалуй, догадывался, но стоило ли говорить об этом: все равно нельзя было помочь делу.
      - Каждый день ждут роспуска парламента, - опять заговорил Ф. Б. Газеты только про то и пишут. С таким малым большинством министры связаны по рукам и ногам, - шагу ступить не могут, сэр. Я знаю это из верных источников. И те, кто желают усидеть в парламенте, пишут воззвания к своим избирателям, жертвуют миссионерским обществам или разъезжают с лекциями по всяким Атенеумам, и тому подобное.
      Тут Уорингтон залился громким смехом, для которого, казалось бы, речь Ф. Б. не давала очевидного повода; и полковник, с достоинством обернувшись к Джорджу, спросил его о причине такого веселья.
      - А знаете ли вы, чем был занят ваш любезный племянник, сэр Барнс Ньюком из Ньюкома, во время парламентских вакаций?! - восклицает Уорингтон. - Я недавно получил письмо от моего либерально настроенного и хорошо осведомленного патрона - Тома Поттса, эсквайра, редактора "Ньюком индепендент", в котором он сообщает мне, правда, в несколько вольных выражениях, что сэр Барнс Ньюком из Ньюкома завел шашни с церковью, как называет это мистер Поттс. Баронет притворяется, будто он поражен скорбью из-за, постигших его семейных невзгод, ходит в черном, строит постные мины и приглашает на чай любого толка церковников; но всего любопытнее объявление, напечатанное недавно в газете. Постойте, оно у меня в пальто! - И Джордж звонит в колокольчик и велит слуге принести ему газету, что лежит у него в кармане пальто.
      - Вот, пожалуйста! Напечатано черным по белому, - продолжает Уорингтон и читает нам следующее:
      - "Ньюкомский Атенеум. 1. В пользу Ньюкомского приюта для сирот. 2. В пользу Ньюкомского общества раздачи похлебки независимо от вероисповедания. Сэр Барнс Ньюком из Ньюкома, баронет, имеет прочесть две лекции - в пятницу 23-го и в пятницу 30-го сего месяца. Тема первой лекции: поэзия детства (доктор Уотте, миссис Барбоад и Джейн Тейлор). Тема второй: поэзия материнства и семейного счастья (мисеис Хименс). Плата за вход - три пенса; собранные средства пойдут на нужды упомянутых достохвальных обществ".
      - Поттс зовет меня приехать послушать, - продолжает Уорингтон. - Он задумал одно дело. Они с сэром: Барнсом в ссоре, вот он и хочет, чтобы я побыл на лекции, а потом разнес лектора в пух и прах, как он изволит выражаться. Поедем-ка вместе, Клайв! Ты нарисуешь своего кузена (как уже сто раз рисовал его подлую физию), а я напишу разносную статью. То-то будет, потеха!
      - Кстати, и Флорак в имении, - замечает мистер Пенденнис. - Съездите в Розбери - не пожалеете, уверяю вас! Да неплохо бы навестить старенькую миссис Мейсон, которая очень по вас скучает, полковник. Моя жена ездила к ней вместе с...
      - С мисс Ньюком, я знаю, - отвечает полковник.
      - Она сейчас не там, а в Брайтоне с малышами; им необходим морской воздух. Жена как раз нынче получила письмо.
      - Вот как? Значит, миссис Пенденнис с ней переписывается? - говорит наш хозяин, и взор его мрачнеет.
      Тут мой сосед Ф. Б. любезно придавливает под столом мою ногу всей тяжестью своего каблука, предупреждая меня тем самым через посредство моих мозолей, чтобы я ни в коем случае не касался здесь этой деликатной темы.
      - Да, - продолжал я невзирая на это предупреждение, а может быть, как раз наперекор ему. - Моя жена переписывается с мисс Этель - с этим благородным созданием, которое любят и ценят все, кто ее знает. Она очень переменилась за то время, что вы ее не видели, полковник Ньюком, -с тех пор как случилось это несчастье в семье сэра Барнса и у вас с ним пошли раздоры. Очень переменилась, и к лучшему. Спросите мою жену - она хорошо ее знает и постоянно с ней общается.
      - Возможно, возможно! - поспешил ответить полковник. - От души надеюсь, что она стала лучше. Ей было в чем раскаиваться. А не пора ли нам подняться к дамам, господа, и выпить кофейку? - На этом разговор закончился, и мы "покинули столовую.
      Мы поднялись в гостиную, где обе дамы, разумеется, обрадовались нашему приходу, положившему конец их беседе. Полковник в стороне завел какой-то разговор с моей женой, и я увидел, как помрачнело его лицо, когда она стала в нем-то с жаром убеждать его, подкрепляя свои слова жестами: ее руки всегда приходили в движение, когда сердце их владелицы утрачивало покой. Я был уверен, что она защищает Этель перед дядюшкой.
      Так оно и было. Мистер Джордж тоже понял, о чем она вела речь.
      - Полюбуйся! - сказал он мне. - Знаешь, о чем там старается твоя жена? Она возлюбила девицу, по которой, как вы говорили, сохнул Клайв до своей женитьбы, на этой безмятежной малютке. Рози - простое и милое существо и стоит дюжины ваших Этель.
      - То-то и оно, что простое, - говорит мистер П., пожимая плечами.
      - Ну, в двадцать лет это качество предпочтительней искушенности. Лучше совсем не иметь в голове мыслей, чем, подобно некоторым барышням, думать лишь об одном: кого бы им побыстрее и понадежнее окрутить. Такие только глянут на свет божий, как тут же начинают высматривать себе хорошую партию; их приучают умильно глядеть на графа, потупляться перед маркизом и не замечать простых смертных. Я, слава богу, мало искушен в светских делах. (Не смотри на меня с укором, мой юный Браммел!) Но право же, мне кажется, сэр, что эта Дюймовочка начала важничать с тех пор, как вышла замуж и завела собственный выезд. По-моему, она даже несколько покровительственно относится ко мне. Ужели общение со светом пагубно для всех женщин и эти милые цветы теряют свою прелесть на сих житейских торжищах? Я, впрочем, знаю одну, не утратившую душевной чистоты! Правда, я ведь только и знаю ее, да вот эту малютку, да нашу уборщицу - миссис Фланаган, и еще моих сестер, но те живут в деревне и в счет не идут. А эта мисс Ньюком, которой ты однажды меня представлял, - ехидна! Хорошо, что ее яд не страшен для твоей супруги, а то она бы ее погубила. Надеюсь, полковник не поверит ни одному слову миссис Лоры.
      Тем временем конфиденциальный разговор хозяина дома с моей женой окончился. Шутливо настроенный мистер Уорингтон подошел к дамам, пересказал им новость о предстоящей лекции Барнса и продекламировал "Пчелку-хлопотунью", снабдив эти всем известные стихи собственными злыми комментариями; миссис Клайв сначала слушала и ничего не понимала, но видя, что все смеются, тоже залилась смехом и воскликнула:
      - Ах, какой злой насмешник! Нет, я в жизни ничего не слышала потешнее! А вы, миссис Пенденнис?
      Пока Джордж витийствовал, Клайв задумчиво сидел в стороне и грыз ногти, не очень прислушиваясь к тому, что говорил ему Ф. В., но тут вдруг рассмеялся разок-другой и, пересев к столу, принялся рисовать что-то в блокноте.
      Когда Уорингтон смолк, Ф. Б. подошел к рисовальщику, глянул ему через плечо и затрясся в конвульсиях, пытаясь подавить смех, однако не выдержал и громко расхохотался.
      - Великолепно! Ей-богу, великолепно! Повесьте эту картинку на улице Ньюкома, и сэр Барнс не рискнет больше появиться перед избирателями!
      Ф. Б. протянул рисунок собравшимся, и все, кроме Лоры, залились смехом. Что до полковника, то он принялся шагать взад-вперед по комнате; он подновил рисунок к глазам, отставлял его на расстояние, поглаживал его рукой и с довольным видом хлопал сына по плечу.
      - Великолепно! Великолепно! - повторял он. - Мы отпечатаем эту карикатуру, сэр, да-да! Покажем пороку его лицо и посрамим гадину в ее собственном логове. Вот что мы сделаем, сэр!
      Миссис Пенденнис вернулась домой с тяжелым сердцем. Она не умела быть равнодушной к дурным и хорошим порывам своих друзей, и ее тревожили мстительные замыслы полковника. На следующий день нам довелось посетить нашего приятеля Джей Джея (он в то время заканчивал работу над прелестной маленькой картиной, которая позднее значилась на выставке под номером 263 как "Портрет дамы с ребенком"), и тут мы услышали, что поутру у него побывал Клайв и поделился с ним некоторыми семейными планами. По мрачному лицу живописца нетрудно было догадаться, что он их не одобряет.
      - И Клайву они не по душе! - вскричал Ридли с такой горячностью и прямотой, с какими он прежде никогда не осуждал друзей.
      - Они отняли его у искусства, - говорил Ридли. - Им непонятны его разговоры о живописи, и они презирают его за то, что он занимается ею. Впрочем, что тут странного?! Мои родители тоже ни в грош не ставили искусство, но ведь мой отец не чета полковнику, миссис Пенденнис. Эх, и зачем только полковник разбогател! Жаль, что Клайву не пришлось жить своим искусством, как мне. Тогда он непременно сделал бы что-нибудь достойное его, а сейчас он растрачивает время в бальных залах и в операх да зевает на заседаниях в Сити. Они называют это делом, а когда он приходит сюда, обвиняют его в праздности! Будто для искусства не мало целой жизни и всех наших усилий! Он ушел от меня утром мрачный и подавленный. Полковник задумал либо сам баллотироваться в парламент, либо выдвинуть Клайва, только тот не хочет. Я надеюсь, он не сдастся! А вы какого мнения, миссис Пенденнис?
      С этими словами он повернулся к нам; яркий луч света, игравший на волосах модели, осветил теперь и самого живописца - его бледное, сосредоточенное лицо, длинные кудри и горячий взгляд карих глаз. На руке его палитра, похожая на щит, расцвеченный яркими мазками, а пальцы сжимают муштабель и пучок кистей - оружие в этой славной и бескровной битве. Им он одерживал победы, в которых были ранены лишь завистники, и оно служило ему защитой от честолюбия, праздности и соблазнов. Когда он поглощен своим любимым делом, досужие мысли не властны над ним и себялюбивые желания отступают прочь. Искусство - это истина, а истина - это святыня, и всякое служение ей подобно ежедневному подвигу во имя веры. Людские боренья, стычки, успехи - что они для этого мирного отшельника, который следует своему призванию? На стенах его кельи мерцает во мраке множество прекрасных трофеев его блистательных побед - упоительные цветы его вымысла, благородные очертания красоты, им придуманной и явленной миру. Но люди вторгаются в его мастерскую, свысока назначают цену за его вдохновение или в меру своих способностей стараются выказать восторг. Но что вы понимаете в его искусстве? Тебе, добрый мой старик Томас Ньюком, неизвестна даже азбука того языка, на котором написана эта священная книга! Что ты знаешь о ее величии, о ее тайнах, радостях и утешениях? И все же, этот злополучный родитель, исполненный горечи и даже гневной решимости, вставал между сыном и его сокровенными увлечениями. Вместо живописи полковник навязал ему конторские книги, а вместо его первой любви - малютку Рози.
      Не удивительно, что Клайв повесил голову; по временам он бунтует, но чаще пребывает в унынии; по словам Ридли, он решительно отказался баллотироваться в Ньюкоме. Лора очень радуется его отказу и снова начинает относиться к нему как к другу.
      ^TГлава LXVI,^U
      в которой полковнику читают нотацию, а ньюкомской публике - лекцию
      Наутро после семейного обеда, описанного в прошлой главе, полковник Ньюком, сидя за завтраком в кругу домочадцев, строил планы вторжения на вражескую территорию и радовался мысли, что ему наконец представляется случай унизить этого мерзавца Барнса.
      - А Клайв совсем не считает его мерзавцем, папочка, - восклицает Рози, выглядывая из-за чайника на спиртовке. - Ты же говорил, Клайв, что, по-твоему, папочка слишком строго его судит. Ведь говорил, нынче утром! Злые взгляды мужа побуждают ее искать защиты у свекра, но глаза старика смотрят сейчас еще злее сыновних. Мстительный огонек вспыхнул под седыми бровями Томаса Ньюкома и метнулся в сторону Клайва. Но тут же лицо его залилось краской, и он уставился в чашку, которую поднимал дрожащей рукой. Отец и сын так любили друг друга, что даже боялись один другого. Война между двумя такими людьми - ужасна. А пригожая и румяная малютка Рози, прелестная в своем утреннем чепчике, украшенном бантиками, со множеством сверкающих перстней на пухлых пальчиках, сидела и улыбалась за серебряным чайником, в котором отражалось ее хорошенькое детское личико. Простодушное дитя! Она и не ведала, как жестоко ранила своими словами эти два благородных сердца.
      "Мальчик совсем от меня отошел, - думает бедный Томас Ньюком. - Этот Иуда оскорбил нашу семью, старается разорить наше предприятие, а мой сын даже не чувствует к нему злобы! Ему не дороги наши планы, не дорога фамильная честь. Я доставил ему положение, каким гордился бы любой юноша в Англии, а он принимает все это так, словно оказывает мне милость".
      "Жена со всеми делами идет к моему отцу, - думает бедный Клайв, - она советуется с ним, а не со мной. О чем бы ни шла речь - о ленте к чепцу или о чем-то более важном в нашей жизни, она только к нему и идет и делает, как он скажет, а я должен ждать его решения и применяться к нему. Если я в кои веки высказываю несогласие, то обижаю моего милого старика; а если против воли уступаю ему, то не могу скрыть своего неудовольствия и обижаю его еще больше. Так из лучших побуждений он обрек меня на рабскую жизнь!"
      - Неужели вас так увлекают газеты! - опять начинает щебетать Рози. - И что вы находите интересного в этой несносной политике!
      Оба джентльмена не отрывают глаз от газет, хотя наверняка не различают ни слова на этих блещущих остроумием страницах.
      - Клайв, как и ты, Рози, не увлекается политикой, - говорит полковник, откладывая газету в сторону.
      - Он увлекается только картинами, папочка! - жалуется миссис Клайв. Вчера не поехал со мной кататься в Парке, а сам сколько часов подряд сидел у себя в мастерской, пока вы, бедненький, трудились в Сити. Все рисовал какого-то противного нищего, одетого монахом. А нынче вскочил ни свет ни заря - едва рассвело - и укатил на все утро; вот только что воротился, как к завтраку собирались звонить.
      - Я люблю до завтрака покататься верхом, - говорит Клайв.
      - "Покататься верхом", как же! Знаю я, где вы были, сэр! Он что ни утро, папочка, ездит к своему дружку, маленькому мистеру Ридли, а назад возвращается - все руки в этой противной краске! Вот и нынче ездил. Сам ведь знаешь, что ездил, Клайв!
      - Я же никого не заставил ждать, Рози, - отвечает Клайв. - Мне приятно утром часок-другой поработать кистью, когда удается выкроить время.
      Бедняга действительно, пользуясь летней порой, ездил по утрам к Ридли поучиться живописи, а потом мчался галопом домой, боясь опоздать к семейной трапезе.
      - Ну да!.. - восклицает Рози, встряхивая бантиками на чепце. - Встает на заре, а после ужина сразу же засыпает. Куда как вежливо и мило! Правда, папочка?
      - Я тоже рано встаю, душенька, - замечает полковник (сколько раз он, наверное, слышал, как Клайв утром уходит из дому). - Надобно написать кучу писем, разобраться в разных делах, распорядиться, как нужно. Нередко еще до завтрака я успеваю не один час поработать с мистером Беттсом, который приходит ко мне из Сити; Когда тебе доверено такое крупное финансовое предприятие, необходимо вставать с петухами. Впрочем, все мы, жившие в Индии, встаем вместе с солнцем.
      - Миленький, добренький папочка! - лепечет малютка Рози с неподдельным умилением и, протянув пухлую беленькую ручку, унизанную перстнями, гладит смуглую и жилистую руку полковника - ту, что к ней ближе.
      - А как там у Рндди продвигается картина, Клайв? - спрашивает полковник, желая выказать итерес к живописцу и его творению.
      - Прекрасно. Очень красивая вышла картина; ему дали за нее огромные деньги. На будущий год его непременно сделают академиком, - отвечает Клайв.
      - Очень трудолюбивый и достойный молодой человек. Он заслуживает всяческого поощрения, - говорит старый вояка. - Рози, душенька, пора тебе пригласить к нам на обед мистера Ридли и еще мистера Сми и других джентльменов их профессии. Давай сегодня среди дня съездим поглядеть твой портрет.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34