Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Любавины

ModernLib.Net / Историческая проза / Шукшин Василий Макарович / Любавины - Чтение (стр. 5)
Автор: Шукшин Василий Макарович
Жанры: Историческая проза,
Советская классика

 

 


Прошли по гнилому мостику через широкий ручей, поднялись на взгорок – здесь дорога круто заворачивала в лес.

– Подожди, – сказал Кузьма, отошел к ближней сосне, сел. – Я переобуюсь.

Гринька остался стоять на дороге.

Когда Кузьма склонился к сапогу и начал его стаскивать, Гринька незаметно оглянулся, глотнул слюну. Кузьма закусил губу, сморщился – сапог никак не снимался. Гринька в два прыжка домахнул до деревьев и с треском стал удаляться в лес. Кузьма выхватил наган, выстрелил вверх. Тотчас, словно из-под земли выросли, появились Платоныч и Федя. Федя на секунду прислушался и побежал за Гринькой. Кузьма прыгал на одной ноге, натаскивая на ходу сапог, – за ним. Платоныч некоторое время бежал рядом, потом схватился за сердце и остановился.

– Все, ребята. Смотрите там…

Бежали осторожно, часто останавливались и слушали. Гринька, одуревший от удачи, ломил напролом, без передышки. Так продолжалось долго. Кузьма начал задыхаться, в голове сделалось горячо, в глазах появились светлые круги. Федя тоже часто дышал, но бежал легко и почти бесшумно.

Наконец Гринька замучился, пошел шагом. Он был недалеко – слышно было, как он трещал сучьями и отхаркивался.

Стали подходить к нему еще ближе.

Федя шел настолько неслышно, что Кузьма раза два терял его, прибавлял шагу и натыкался на его спину.

Гринька все шел и шел. Иногда останавливался послушать… Тогда останавливались и замирали Федя и Кузьма. Гринька шел снова. И снова шаг в шаг, затаив дыхание, шли Федя и Кузьма.

Опять Гринька остановился. Долго стоял, прислушиваясь, потом двинулся… почему-то назад. Федя лег на землю, тронул Кузьму – сделать так же. Кузьма лег. Гринька остановился в шагах четырех, выбрал на ощупь сосенку потоньше, стал перетирать об нее ремень.

Под Кузьмой, когда он лег, что-то зашевелилось колючее. Он инстинктивно дернулся вверх, но под ногой громко треснул сучок. Кузьма упал опять и, превозмогая боль, придавил что было силы это колючее животом.

Гринька замер. Стало тихо.

Колючее упрямо шевелилось под сердцем Кузьмы. «Сейчас цапнет, – ждал он, покрываясь с головы до ног потом. – Сейчас…»

Гринька долго слушал, потом вздохнул и снова принялся за ремень. Зашелестела, посыпалась на землю сосновая кора, зашумели веточки.

Кузьма медленно, очень тихо приподнялся на руках. Что-то покатилось, зашуршало из-под него. Так же тихо, очень тихо Кузьма опустился и уткнулся лицом в молодую пахучую травку. «Ежик, – понял он наконец. – Дьяволенок такой!» Гринька кончил свою работу. Негромко засмеялся. Слышно было, как звякнул пряжкой откинутый ремень.

– Эх вы… москалики! – сказал он и опять засмеялся – коротко, удовлетворенно. И пошел.

Федя поднялся. Кузьма тоже встал. Пошли за Гринькой. Тот шатал теперь неторопко. Шорох веточек и потрескивание сучьев под ногами обозначали его путь. Вдруг его не стало слышно. Федя прошел несколько шагов, постоял и сел, привалившись спиной к широкой сосне. Усадил рядом Кузьму.

– Отдыхает, – шепнул он ему на ухо.

Кузьма долго, до боли в глазах, вглядывался в сумрак, но увидеть ничего не мог. Тогда он стал смотреть в темное небо. Потом кто-то осторожно взял его за плечи и привалил к теплой сосне. В последний момент успел подумать: «Не заснуть бы, елки зеленые…».

И заснул. А когда проснулся, уже брезжил рассвет. Над ним стоял Федя с хмурым, серьезным лицом:

– Ушел Гринька-то. Ночью. Я думал, он отдыхать лег… Ушел.

Кузьма тряхнул головой, хотел принять это за сон и понял, что правда: Гринька ушел.

– Я найду его, – сказал Федя, не глядя на Кузьму. – Думаю, что он не с той бандой все-таки…

<p>– 15 -</p>

Пили до одури, до зеленых чертей. Пили, не удивляясь и не думая о том, сколько может выдержать человеческое сердце.

В короткие минуты прояснения Егор видел все ту же желтую морду Закревского и чугунную челюсть Васи. «Что делается?» – пытался понять он, но потом все вокруг сворачивалось в свистящий круг, и Егору тоже хотелось кружиться и топтать кого-нибудь ногами. Боль в теле унялась.

Во время одного такого просветления Егор увидел на столе голую девку. Рядом стоял Закревский и орал:

– Танцуй! Танцуй, корова!

Он был серый и злой. И кричал зло и тонко.

Девка прикрывала руками стыд и плакала в голос. На нее со всех сторон напряженно и бессмысленно смотрели пьяные глаза. Никто не понимал, почему она здесь оказалась и чего от нее хотят. Один Закревский знал, как все это должно быть, и его бесило, что девка не танцует на удивление его дружкам.

– Танцуй! – визжал Закревский.

Девка не танцевала. Плакала.

Закревский плюнул и похабно выругался.

– Азия! – горько воскликнул он, пряча наган в карман. – Научишься ты когда-нибудь жить по-человечески!… Убрать эту выдру!

Вася взял девку в охапку и под шумок хотел отнести в горницу (этот человек был пьян меньше других, хоть пил, кажется, больше). Но Закревский строго прикрикнул:

– Вася!

Вася пустил девку, подталкивая в горницу, хлопнул ее ниже спины.

– Изюм!

Снова загалдели, заорали, засвистели… Все опять с грохотом провалилось в тартарары.

Игнатий вернулся домой рано утром. Перешагнув порог, зажал пальцами нос и отступил назад – стоял такой густой запах перегорелой водки и блевотины, что у него закружилась голова.

На полу, на печке, под столом спали люди. Лежали в самых неповторимых позах, точно груда нарубленных тел. Стены гудели от храпа.

Игнатий поискал глазами Закревского, прошел в горницу.

Закревский спал на голом полу. Белая рубашка задралась к шее – видна была узкая спина с крупными мослами хребта.

Кондрат с трудом приподнял голову с подушки:

– Приехал. Узнаешь дом-то?

Игнатий остановился посреди горницы, снял шапку, долго и внимательно смотрел на Закревского – как на покойника. Непонятно для чего сказал:

– У него отец генералом был.

– Пьет он тоже по-генеральски… Наших сосунов втравили, паскуды.

Игнатий поднял глаза:

– Кого?

– Макарку с Егором. Там лежат, – Кондрат устало прикрыл глаза, потрогал ладонью голову. – Что они тут выделывали! Был бы здоровый, всех до одного подушил бы, как собак бешеных… Вот этого особенно, – он кивнул на Закревского.

Игнатий подошел к генеральскому сыну, крепко тряхнул за плечо:

– Э-э!

Тот поднял голову, долго ловил мутным взглядом лицо Игнатия.

– Ты?

– Соображать можешь сейчас? Поговорить надо.

– А что такое? – Закревский хотел вскочить, но его бросило в сторону. Он взмахнул руками и ударился головой об стенку. Потирая ушибленное место, сказал: – Здорово мы… черт возьми! У тебя что-нибудь серьезное?

– Пошли на улицу.

Они вышли и через некоторое время вернулись. Закревский был без рубахи, мокрый. Вытерся какой-то тряпкой, надел чистую рубаху Игнатия, пошел будить своих людей. Вид у него был озабоченный. Видно, вести Игнатий привез нехорошие.

Они вместе растаскали спящих, выгнали всех на улицу, чтобы те хоть немного отошли на вольном воздухе. Готовились уезжать.

В горницу вошел Егор. Присел на кровать к Кондрату.

– Дорвались до вольной жизни? – сердито спросил Кондрат.

Егор, подперев голову руками, мрачно смотрел в пол.

– Что дома-то наделали?

– С отцом подрались.

– Ну и что теперь?

– Что…

– С ними, что ли, поедете?

– Зачем? Я не поеду, – Егор похлопал себя по пустому карману. – Курево есть?

– Вон под подушкой. Надо домой ехать. Пахать скоро…

– Домой я тоже не пойду, – тихо, но твердо сказал Егор, слюнявя губами край газетки.

– Куда ж ты денешься?

– Найду.

– Здорово отца-то измолотили?

– Не знаю, – Егор затянулся самосадом, закрыл глаза.

Вошел Макар. Держал в руках бутылку и два стакана. Подошел к Егору, повернулся боком:

– Достань в кармане два огурца.

Егор вытащил огурцы.

– Похмелимся. У меня во рту как воз вазьма свалили, – Макар глянул на Кондрата, усмехнулся. – Может, тоже выпьешь?

– Вы домой поедете или нет? – строго спросил Кондрат. – Вы што, сдурели, что ли! Надо ж на пашню выезжать…

Макар выпил и закрутил головой:

– Ох, сильна, падлюка!

Егор тоже выпил и откусил половинку огурца.

Кондрат свирепо глядел на них.

– Домой? – переспросил Макар. – Домой я теперь долго не приду.

– Тьфу! – Кондрат перекатил больную голову по подушке к стене. – Дай бог поправиться – найду вас, обормотов, и буду гнать до самого дома бичом трехколенным. По три шкуры спущу с каждого.

– Бич два конца имеет, – без всякой угрозы сказал Макар.

– Увидишь тогда, сколько!… Ты у меня враз шелковым станешь, погань ты! – Кондрат приподнял голову. Коричневые, с зеленоватой пылью глаза его смотрели до жути серьезно и прямо. Даже Макар не выдержал, небрежно игранул крылатыми бровями и отвернулся.

Вошел Закревский. Он был уже одет. Понимающе улыбнулся.

– Последние минуты? Пора, братцы. Рога, так сказать, трубят.

– Я никуда не поеду, – сказал Егор.

Закревский не удивился.

– А ты? – повернулся он к Макару.

– Еду.

– Макар! – снова приподнялся Кондрат. – Последний раз говорю!

– А что он такое говорит? – спросил Закревский у Макара. – Мм?

– Ты… гад ползучий! – крикнул Кондрат. – Я счас соберу силы, поднимусь и выдерну твои генеральские ноги.

У Закревского на скулах зацвел румянец. Он вырвал из кармана наган и двинулся к Кондрату. Тонкие губы скривились в решительную усмешку.

Егор, не поднимаясь, ногой в живот отбросил его от кровати. Макар подхватил падающего главаря и ловко вывернул из руки наган.

Закревский растерянно и нервно провел несколько раз ладонью по лицу.

– Что вы?… – оглянулся.

Макар стоял у двери, прищурившись.

– Дай, – потянулся Закревский за наганом. – Черт с вами… сволочи. Дай.

– Пойдем, на улице отдам.

– Ты едешь со мной?

– Еду.

– Сволочи, – еще раз сказал Закревский и вышел, не оглянувшись.

Макар нагнул голову и пошел следом. Тоже не оглянулся. Братья долго смотрели на дверь, как будто ждали, что она откроется, войдет Макар и скажет: «Раздумал».

Вместо Макара вошел Игнатий.

– Макарка поехал с ними, – тихо сказал Кондрат. – Удержи… а?

Игнатий махнул рукой:

– Пусть сломит где-нибудь голову. Мне об своей подумать некогда.

<p>– 16 -</p>

Показав Кузьме, как идти домой, Федя, не попрощавшись, скорым шагом пошел в другую сторону.

– Федор! – крикнул Кузьма, когда тот изрядно отошел.

Федя остановился.

– Возьми! – Кузьма показал наган.

Федя махнул рукой: «Нет» – и продолжал свой путь.

Напрямик, через лес, без дороги, вышел он к Баклани-реке, долго искал по берегу лодку. Наконец увидел чью-то плоскодонку, примкнутую к большой коряге. Сбил камнем замок, стащил в воду и, отгребаясь плашкой для сиденья, переплыл реку. Вытащил подальше на берег лодку и снова углубился в лес. Долго шагал, разнимая руками ветки… Перепрыгивал через ручьи и колоды.

К полудню вышел на открытую поляну. Посреди поляны стояла избушка. Избушка та была небольшая, с маленьким окошком и жестяной трубой на крыше. Из трубы синей струйкой кучерявился дымок и низко, слоями, растягивался по поляне.

Федя огляделся по сторонам, вошел в избушку.

Перед камельком на корточках сидел белоголовый древний старик с мокрыми, подслеповатыми глазами. Он долго рассматривал вошедшего, потом сказал:

– Никак Федор?

– Он. Здорово, отец.

– За утятами?

– Не совсем… По делу шел, завернул обогреться.

– Правильно, – одобрил старик. – Садись. Сейчас щерба будет.

Федор сел, оглядел избушку. По стенам до самого потолка висели знакомые пучки засушенных трав. Смешанный запах этих трав не выветривался из избушки ни зимой, ни летом. В переднем углу висела большая икона божьей матери.

Этот старик, Соснин Михей (Михеюшка, как его называли в деревне), был из Баклани. Жил у вдовой дочери, давно не работал. Случилось так, что на его глазах с деревенской церкви своротили крест… Михеюшка побледнел, ушел домой и слег. А когда поправился маленько, ушел совсем из деревни. Поселился в охотничьей избушке. Кормили его охотники, и раза два в месяц приходила дочь, приносила харчишек. Иногда, в хорошую погоду, сам добывал в реке рыбку. В деревню не собирался возвращаться.

– Шел бы домой, чего заартачился-то? Живут же другие старики… Что они, хуже тебя, что ли? – говорила дочь в сердцах.

– Пускай живут, – покорно отвечал Михеюшка. – Пускай живут. Я им ничего говорить не буду. Я свой век здесь доживу.

– Как здоровьишко, отец? – спросил его Федор.

– Хорошо, бог милует.

– К тебе седня никто не заходил?

– Нет, никого не было.

– Я посижу у тебя тут до ночи.

– Сиди, мне што. Дочь моя не померла там?

– Не слышал.

– Долго не идет что-то. Я уж харчишками подбился. Увидишь – скажи ей.

– Скажу.

До поздней ночи ждал Федя. Наколол старику дров, натаскал в кадушку воды, рассказал все новости деревенские, поговорили о ранешней жизни.

Михеюшка, помолившись на сон грядущий, охая и жалуясь на нонешние времена, полез на нары, а Федя остался сидеть у окна.

Перед дверцей камелька, на полу, затейливо переплетаясь, играли желтые пятна света. Потрескивали дрова в печке, по избушке ласковыми волнами разливалось тепло. Ворочался и вздыхал в углу Михеюшка, сухо трещал сверчок.

Федя закурил и, удобнее устроившись на лавке, стал смотреть в окошко. Так, не двигаясь, просидел часа два. Никто не приходил.

Вдруг на улице послышалась какая-то возня. Федя втянул голову в плечи, перестал дышать, глядя на окно… Ему показалось – или он в самом деле увидел? – что в окно, в нижнюю клеточку кто-то заглянул. Несколько минут было тихо. Потом скрипнули доски крыльца. Федя на цыпочках перешел от окна к стенке. Дверь медленно, с певучим зыком открылась. Кто-то вошел, так же медленно закрыл за собой дверь, стоял не двигаясь.

– Это ты, Гринька? – спросил Федя.

Вошедший громко сглотнул слюну. Спросил:

– Кто это?

– Проходи. Я тебя давно жду, – Федя подошел к двери, захлопнул ее плотнее.

– Что-то не узнаю…

Федя выбрал около камелька лучину потолще, зажег, поднял над головой.

– Федя?! – Гринька с минуту заметно колебался, потом прошел к камельку, протянул к огню озябшие руки. – А чего… почему, говоришь, ждал меня?

– Так я же… – Федя воткнул лучину в пазовую щель над столом, – я ж за тобой пришел.

Гринька выпрямился, посмотрел на дверь, потом на Федю. Растерянно и жалко сморщился.

– Там есть кто-нибудь? – спросил он, кивнув на дверь.

– Есть. В кустах сидят с ружьями, – Федя гыкнул и стал подыматься с чурбака.

Гринька тихо попросил:

– Погоди. Дай хоть отогреюсь маленько… окоченел весь. Ночи холодные еще.

Федя присел на корточки рядом с Гринькой, подкинул в камелек смолья. Огонь вспыхнул с новой силой, громко загудел в печурке.

– Разыскала беда… пошло косяком, – вздохнул Гринька. – Попадаюсь, как дите.

Федя смотрел на огонь.

Гринька тоже замолчал: с удовольствием отогревался. На запястьях его больших грязных рук еще видны были следы вчерашнего ремня.

– Ты теперь сыщиком работаешь? – не без горечи спросил Гринька.

– Нет, – добродушно откликнулся Федя. – Помочь надо хорошим людям. Да и ты погулял, Гринька. Хватит, однако. Сколько уж? Годов восемь? До переворота ведь ишо…

– А чего… эти не заходют? – спросил Гринька и опять кивнул головой на дверь.

Федя тоже посмотрел в ту сторону.

– Там нету никого.

– Ну? – Гринька оживился. – Ты один?

– Ага.

– А если убегу?

– Не убежишь, – Федя подбросил в печурку. – От меня не убежишь.

Гринька оглядел гигантскую фигуру Феди, цокнул языком:

– М-дэ-э… Не та уж у меня силушка, верно. Утром пойдем?

– Можно утром.

Надолго замолчали. Потом Гринька скромно кашлянул в кулак и начал издалека:

– Ты говоришь – погулял… – он прищурился, почесал около уха. – В том-то и загвоздка, что не погулял. Только собрался – и вот… не успел. А погулять бы сейчас можно. Хорошо, с треском!

Он посмотрел на Федю, проверяя действие своих слов. Федя не заинтересовался.

– Да-а, – вздохнул Гринька, – обидно. Всю жизнь копил – и так в земле все останется… – он опять посмотрел на Федю.

Тот как будто не слышал.

Гринька нетерпеливо пошевелился и продолжал:

– Золота у меня с пудик припасено. В земле зарыто. Жалко – пропадет.

Федя покосился на него.

Гринька, не раздумывая больше, взял быка за рога:

– Пойдем выроем? Половину возьмешь себе, половину – мне. А? И я уйду из этих краев насовсем, от греха подальше. Начну мирную жизнь. Как думаешь?

– Нет, Гринька, – Федя покачал головой.

– Зря, – искренне огорчился Гринька. – Как был ты дураком, Федя, так дураком и помрешь.

– От дурака слышу, – ответил Федя. – Я честно работаю, а ты разбойник.

– Он работает! – Гринька сердито плюнул в огонь. – Конь тоже работает. Только пользы ему от этого нету, коню-то.

– Сморозил, однако. Мне есть польза.

Гринька неискренне, зло засмеялся.

– Как хочешь, Федор, но таких… уж совсем дураков… я еще не видывал. Как тебя земля держит?

– Ничего, держит, – не обиделся Федя.

– Тебе, наверно, наговорили: что вот, мол, Федя, работай, а мы тебя похвалим за это! А сами они небось ходют себе ручки в галифе. Видел я их в городе, когда в тюрьме был. Насмотрелся.

– Врешь ты все, – устало сказал Федя.

– Я ему одно – он другое. Ну и черт с тобой, колода сырая! Ему же добра желают, а он брыкается. Што тебе это золото, помешает?

– Оно ворованное.

– Какое оно ворованное! Это мне товарищ один отдал. «Возьми, – говорит, – Гринька, потому что ты хороший человек и верный товарищ».

– Товарищ подарил… А потом ты куда этого товарища? В Баклань спустил?

– Тьфу! – Гринька опять сплюнул в огонь. – Дай закурить. С тобой разговаривать – надо сперва барана сожрать.

Закурили. Лучина заморгала и потухла. Некоторое время во тьме плавали два папиросных огонька. Потом Федя встал, зажег новую лучину.

– Пойдем выкопаем золото? – как бы в последний раз спросил Гринька.

– Нет. И тебя не пушшу, даже не думай про это.

– Кхм… Ну сделаем тогда так: не хочешь отпускать – не надо. Но пойдем выкопаем золото. Половину я с тобой вместе занесу одним хорошим людям, а другую берешь себе. Можешь отдать его кому хошь – хоть посмеются над тобой. Таких лопоухих любют. Но меня совесть заест, если я это золото в земле оставлю. Понимаешь? Вернусь я теперь не скоро… Еще не знаю, вернусь ли. Ну? Теперь-то чего думаешь?

– Далеко это?

– Версты полторы отсюда.

Федя долго молчал.

– Утром сходим.

– В том-то и дело, што утром нельзя, – могут увидать.

– А кому ты хошь половину отнести?

– Одним моим знакомым… Я потом скажу тебе.

Федя задумался.

Гринька с надеждой смотрел на него.

– Пойдем, – решился Федя.

Гринька крепко хлопнул его по плечу.

– Люблю я тебя, Федор, сам не знаю за што. Прямо вся кровь закипела, когда тебя увидал!

…Шли друг за другом. Гринька – впереди, Федя – сзади. Федя нес на плече лопату.

Прошли с километр.

– Счас… скоро, – сказал таинственно Гринька.

Подошли к какой-то горе, очертания которой смутно и сказочно-страшно вырисовывались на черном небе.

Гринька долго кружил около этой горы, отсчитывал шаги от одинокой сосны на заход солнца, бормотал что-то себе под нос. Подошли к большому камню-валуну, прислоненному к горе…

– Помоги, – велел Гринька.

Налегли на камень, он сдвинулся.

– Постой здесь. Я счас…

И не успел Федя заподозрить его в черных мыслях, не успел вообще подумать о чем-либо, Гринька исчез в дыре, которую закрывал камень.

Федя, склонившись над ней, ждал.

– Ну чо? – спросил он.

Никто не ответил.

– Гринька! – позвал Федя.

Ответом ему была черная немая пустота. Федя зажег спичку, влез в пещеру и осторожно пошел в глубь ее, держа спичку над головой.

– Гринька-а, гад!

Сырые гулкие стены, словно издеваясь, ответили: «…ад-ад-ад…». Пещера разветвлялась вправо и влево. Федя остановился.

– Гринька, кикимора болотная!

И опять стены воскликнули насмешливо и удивленно: «…ая-ая-я-я-я!…».

Федя наугад свернул вправо, прошел шагов десять и вышел из пещеры на вольный воздух. Долго стоял столбом, медленно постигая чудовищное вероломство. Ударил себя по лбу и пошагал прочь.

Утром в избушку пришел Егор.

– Здорово, Михеич!

Старик долго рассматривал парня.

– Что-то не узнаю… Чей будешь?

– Любавин.

– Емельян Спиридоныча?

– Ага.

– Молодые… Не упомнишь всех. За утями?

– Ага. Поживу тут у тебя недельку-другую, – Егор снял с плеча ружье, холщовый мешок, устроил все это в углу на нарах.

Михеюшка несказанно обрадовался:

– Правильно! Правильно, сынок. Дело молодое, только и позоревать на бережку. Я вот те расскажу, как мы раньше охотничали…

Егор с удовольствием стащил промокшие сапоги, завалился на нары, вытянув ноги к камельку.

– Ну, как вы раньше охотничали?

– Сича-ас, – весело засуетился Михеюшка. Наскоро подкинул в камелек, свернул «косушку» и, устроившись получше на чурбаке, начал: – Это ведь когда было-то! До японской! Соберемся, бывало, человек пять-шесть ребят, наладим, братец ты мой… Тебя как зовут, я не спросил?

Ответа не последовало – Егор крепко спал.

Михеич не огорчился.

– Уморился. Молодые… знамо дело. Дэ-э… – он поправил короткой клюкой дрова, подумал и стал рассказывать себе: – Соберемся мы это впятером, дружки… А здоровые какие все были! Эх ты, господи, господи!… Прошла жись. Вроде сон какой, – он замолчал, задумался.

<p>– 17 -</p>

Платоныч с Кузьмой припозднились в сельсовете. Платоныч выписывал из разных книг себе в тетрадку все крестьянские хозяйства в деревне (приезжал из района товарищ, и они долго беседовали о чем-то в сельсовете. После этого Платоныч и занялся списком).

Кузьма сидел рядом с ним, смазывал ружейным маслом наган.

Шипела и потрескивала на столе семилинейная лампа, поскрипывало перо Платоныча – он работал с увлечением (сказал, что попросили помочь в одном деле).

– Дядя Вася…

– Ну.

– Как ты вообще думаешь… не пора мне жениться?

Платоныч поднял голову, некоторое время смотрел на племянника. Тот, нахмурившись, старательно тер ветошью и без того сияющий ствол нагана.

Старик пошевелил концом ручки хилую бородку, опять склонился к тетрадке, но писать перестал.

– Ты серьезно, что ли?

– Конечно.

Платоныч опять посмотрел на Кузьму.

– Я думаю – еще не пора.

– Почему?

– Ты здесь, что ли, жениться-то хочешь, я никак не пойму?

– Здесь, – Кузьма впервые посмотрел ему в глаза.

– На Клавде?

– Нет.

– А на ком же?

– Ну… Нет, ты вообще-то как… твердо знаешь, что нет?

– Твердо.

– Чего же тогда говорить…

Кузьма кхакнул, поднялся с места, прошел к порогу. Там остановился, посмотрел на Платоныча. Встретил его внимательный взгляд.

– Чудной ты парень, Кузьма. Что это, шуточки тебе – жениться? Приехал, чуть пожил – и сразу… Здорово живешь! А потом куда?

– Что «куда»?

– Ну, куда с женой-то?

– Куда сам, туда и она. Вместе.

– Пошел ты! – рассердился Платоныч. – Рассуждаешь, как… Даже злость берет.

– Значит, не поможешь мне в этом деле?

– Хватит, ну тя к чертям! Ты просто ополоумел, Кузьма!

– Чего ты кричишь?

– Как же мне не кричать, скажи на милость? Ты ж сам говорил мне, чтобы я не забывал, зачем нас сюда послали. А теперь что получается? Сам и забыл.

– Я помню.

– Так о чем разговор?! Ты соображаешь хоть немного?! Его послали вон на какое дело, а он… Чтоб я больше не слышал этого!

– Да ты не кричи. Я же спокойно…

– Он спокойно!… А я не могу спокойно, когда человек глупые слова на ветер бросает.

– Какой ты оказался…

Платоныч тихо спросил:

– Какой?

Кузьма прошелся от порога к столу и обратно.

– Не сердись, дядя Вася. Но чего ты, например, испугался? Ведь я сам могу за себя ответить.

– Вот и отвечай.

Платоныч заставил себя работать, но долго не мог писать. Отодвинул тетрадь, устало потер пальцами седые виски.

– Помог бы лучше опись вот составить. Председательская работа вообще-то. А этот Колокольников в рот богатеям заглядывает. Такого понапишет, что Федор с Яшей зажиточными окажутся.

Кузьма ходил по комнате, курил.

– Чья девка-то? – неожиданно спросил Платоныч.

– Попова. Помнишь, мы были… где детишек много.

– Ну… и влюбился?

– Не знаю… Хожу, света белого не вижу. Вся голова как в огне.

– Ты гляди, что делается! Когда ты успел-то? – изумился Платоныч.

Кузьма взъерошил пятерней короткие волосы, сказал недовольно:

– Сразу.

– М-дэ… – Платоныч встал, начал одеваться. – Не знаю, парень, что и придумать. Ты, конечно, думаешь: вот, мол, старый хрыч, ничего не понимает. А я понимаю. Будь это в другое время – на здоровье. А тут… даже перед крестьянством как-то неловко, понимаешь? Не успели приехать – бах-тарарах, свадьба! Подумают, что мы в каждой деревне так. Ты подожди малость. Это никуда не уйдет, поверь мне, племяш.

– Не поможешь?

Платоныч сердито сунул тетрадку в карман, первый направился из комнаты.

– Гаси лампу, пойдем спать.

На другой день Кузьма вскочил чуть свет, хозяева и Платоныч еще спали. Осторожно оделся, умылся на улице и пошел к Феде.

– Только сейчас вышел, – сказала Хавронья. – Вот по этой улице иди – догонишь его.

…Федя шагал серединой дороги. Руки в карманах, не спеша, вразвалку – тяжело и крепко. Когда его хотели обидеть, его называли «земледав». Но обидеть Федю было так же трудно, как трудно было свалить на землю это огромное тело.

Кузьма догнал его, поздоровался за руку. Сказал:

– Хороший день будет.

– Выезжают пахать, – Федя показал следы плугов на дороге.

– Да.

Федя через плечо сверху посмотрел на Кузьму.

– Ты не горюй шибко, Гриньку я вам добуду. Вот маленько управлюсь с работой… Я знаю, где его надо искать.

Кузьма кивнул головой, достал жестяной портсигар, щелкнул ногтем по крышке и снова положил в карман.

– Понимаешь, какое дело, Федор… Гринька этот… черт с ним. Найдем, конечно. Тут у меня сейчас другое дело, – Кузьма кашлянул в ладонь, огляделся зачем-то кругом. Посмотрел в глаза Феде и сказал просто: – Пойдем со мной жениться.

Глаза Феди округлились.

– Не жениться, то есть сватать, – поправился Кузьма. – Я один что-то трушу.

– Ха! – Федя остановился. – А к кому?

– К Поповым.

– К Сергею?

– Да.

– Пошли, – Федя решительно двинулся вперед, по его лицу было видно, что он одобряет выбор Кузьмы. – Постой, – он опять остановился. – А бутылку-то надо или нет?

– Не знаю.

– Возьмем на всякий случай. Потребуется – она у нас в кармане. Пошли ко мне.

Так же решительно направились в обратную сторону.

– Я люблю всякие свадьбы, – признался Федя. – Весело бывает.

– Федор, у меня денег-то нету.

– Пойдем. У меня тоже нету.

Хавронья встретилась им в ограде.

– Давай нам на бутылку, – сразу сказал Федя.

Хавронья показала обоим фигу:

– Нате вот, на закуску еще.

– Нам для дела, глупая, – терпеливо пояснил Федя.

– Для какого дела?

– Мы свататься идем. – Федя посмотрел на Кузьму. «Извини, конечно, иначе не даст», – говорил его взгляд. Кузьма согласно кивнул головой.

– Нету у меня денег, – отрезала Хавронья.

Федя долго смотрел на нее.

– Чего уставился-то? Правда, нету. Были бы – для такого дела дала бы, – денег у нее действительно не было.

Федя почесал затылок.

– Хм… Достань мне рубаху новую.

Хавронья вынесла рубаху синюю, с белыми горошинами; Федя тут же, в ограде, переоделся.

Хавронья сгорала от любопытства, но выдерживала необходимую паузу.

– Кого же сватать-то идете? – безразлично спросила она, скрестив на высокой груди полные руки.

– Секрет, – сказал Федя, подпоясываясь узким сыромятным ремешком.

Хавронья обидчиво поджала губы.

– Хоть бы уж молчал, пугало гороховое! Туда же… «Секрет»!

Федя пошел из ограды, Кузьма – за ним. Когда они были уже за воротами, Хавронья крикнула:

– У дружка твоего есть деньги-то! Они вчерась из города приехали! – ей все-таки хотелось, чтобы они нашли денег. Она бы тогда имела возможность рассказывать у колодца бабам: «Мой-то сватать пошел за этого, приезжего-то. Длинного. Все утро бегали – деньги доставали». За кого пошли сватать – это она надеялась узнать.

– А верно она про Яшку-то, – сказал Федя. – Я совсем забыл. Пошли к нему.

Яша дал денег, изъявил желание тоже идти сватать, но Федя отказал:

– Ты после на свадьбу придешь.

По дороге зашли к старухе-самогонщице, взяли бутылку самогону и направились к Поповым.

– Федор, разговаривать будешь ты.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34