Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Общество сознания Ч

ModernLib.Net / Отечественная проза / Сегень Александр / Общество сознания Ч - Чтение (стр. 9)
Автор: Сегень Александр
Жанр: Отечественная проза

 

 


      После него каждый из присутствующих поднимался со своего места и вытворял что-нибудь этакое. Один сыграл виртуозно на гитаре испанское фламенко, хотя доселе в жизни не брал в руки гитару, другой выдал формулу Гаусса для исчисления пасхалий и так далее. Каждый проделывал то, чему не был обучен и чему у него и в мыслях не было обучаться. На кой Ч тому же палеоантропологу знать назубок исландские вирши, даже если он не Тетерин, а Чечерин? Удивительно!
      После чфокусовой разминки начались собеседования с учениками Святослава Зиновьевича, но тоже недолгие. Затем всех собрали в самом нижнем подвальном помещении, представлявшем собою совершенно круглый зал, в центре которого лежал круглый ковер, испещренный разными загадочными символами. Средоточием, естественно, было пылающее Ч. По окружности ковра амфитеатром поднимались три уступа, на которых стояли удобные мягкие кресла. В каждом кресле могло уместиться по два человека. Во всяком случае, не толстые Сергей Михайлович и Евдокия уместились. По странному совпадению американец и его подружка с малышом вновь оказались по соседству. Слышно было, как мистер Браун до сих пор не может в себя прийти от отменного, хотя и кратковременного знания русского языка. Если бы Сергей Михайлович сам не блеснул исландскими стихами, он бы сейчас считал мистера Брауна жуликом, подлым обманщиком.
      Только теперь Сергея Михайловича вдруг осенило, что это был за малыш при них. Тот самый чудодейственный мальчик, о котором вчера говорил Чернолюбов. Мальчик, родившийся четвертого июля 1994 года и зачатый в ночь с четвертого на пятое октября девяносто третьего. Других мальчиков в круглом зале не наблюдалось, а по возрасту малыш как раз подходил.
      - Ну? - раздался голос Святослава Зиновьевича. - Как вам нравится черри-Ч?
      Вопрос был адресован Сергею Михайловичу.
      - Необыкновеннейший напиток! - похвалил черепослов.
      - А вы заметили, что спрятано в его наименовании? Черри-Ч. Поставьте Ч впереди, и получится Ч-черри. А? Каково! Ну, расслабляйтесь, червоннозолотые мои, а мне уже пора готовиться к кульминации.
      Он дружественно пожал Сергею Михайловичу плечо, картинно поцеловал руку красавицы Евдокии и перешел к соседнему креслу.
      - Ну-с, - весело и жизнерадостно сказал он там, - готов наш маленький божок спасти человечество?
      - Боюсь только, что он закапризничает и не захочет пойти с вами, выразила свои опасения переводчица при мистере Брауне.
      - На сей счет даже не беспокойтесь, меня детишки обожают, - махнул рукой Святослав Зиновьевич. - Что, чудо мое, пойдешь со мной гулять?
      Гулять малыш, как видно, очень любил, потому что сонную квелость с него тотчас как рукой сняло. Глазки его заблестели, он заерзал у переводчицы на коленях и сказал:
      - Пистолет.
      - Это значит "писать в туалет", - пояснила мамаша мальчика.
      - Ах, вот что! - засмеялся добрый ч-носец. - Ну, пошли.
      - Пошли, - доверчиво согласился ребенок и, взяв Чернолюбова за руку, отправился туда, куда вел его чужой дядя.
      - Знаешь, что мне про них Мара Петровна рассказала? - зашептала в самое ухо Тетерину Евдокия. - Муж у нее - главный редактор "Бестии". Есть такая псевдопатриотическая газетенка, чуть ли не фашистского толка. А она нашла себе этого богатого американца. Молодец баба! Уезжает вместе с ним в Америку. А сына выкрала сегодня у мужа и привезла сюда, потому что это особенный мальчик. Ты слушаешь меня? Что ты мурлычешь?
      - Шепчи-шепчи, - отвечал Сергей Михайлович, млея. - Твой милый шепот в моем ухе. Меня это так возбуждает!
      - Дурачок! - хихикнула Евдокия. - Так вот, великий чемпион считает, что на этом мальчике особенная благодать Ч, поскольку...
      - Кто это - великий чемпион?
      - Один из главных титулов Святослава Зиновьевича.
      - Красиво. Ну и?
      - Да ты все равно не слушаешь.
      - Слушаю, Евушка, слушаю. Шепчи, пожалуйста, дальше.
      - Так вот, поскольку этот малыш был зачат четвертого октября девяносто третьего, в него вселились души нескольких убитых в тот вечер. Особое сочетание душ - и холерик, и меланхолик, и сангвиник, и флегматик одновременно. Такой коктейль темпераментов сходится в одном человеке раз в одно столетие.
      - Бедный мальчик!
      - Нисколько он не бедный. Это будет великий человек и очень богатый, а не бедный. Святослав Зиновьевич рассчитывает, что с помощью этого мальчика ему удастся открыть одну из важнейших чакр земли, находящуюся здесь, вон под тем ковром.
      - Зачем?
      - Чтобы получить великую энергетику этой чакры.
      - Здурово! И нам достанется что-нибудь от этой энергетики?
      - Само собой, глупый, нам тоже перепадет.
      - Вот прямо сейчас, в полночь? - Сергей Михайлович глянул на часы. Через двадцать минут?
      - Будем надеяться, - со вздохом, означающим многое, отвечала Евдокия. - Главное, это нам всем сейчас как следует сосредоточить свое внимание на центр ковра, где ярко-красное Ч. И молиться великому Ч, чтобы открылась его чакра.
      Поскольку после этих слов Евдокия отодвинулась от Сергея Михайловича и принялась сосредоточиваться, Тетерин решил, что ему тоже хочется "пистолет", поскольку потребность назревала, а наполняться энергетикой великой чакры с переполненным мо-Ч-евым пузырем не хотелось. Он допил свой бокал, шепнул Евдокии, что сейчас возвратится, и отправился на поиски туалета. Он оказался в темном и безлюдном коридоре, в конце которого тосковала унылая фигура охранника. Сунулся в одну дверь - закрыто. Сунулся в другую - тоже закрыто. Спросил у охранника.
      - Вон в ту дверь, - сказал он. - Там лестница, спуститесь немного вниз и увидите.
      - Спасибо, - сказал Тетерин и последовал указаниям любезного питекантропа.
      Спустившись по лестнице в некий закуток, он и впрямь услышал журчание, свидетельствующее о наличии удобства цивилизации. Надо было только подождать: туалет был занят. Кто-то там довольно немолодо кряхтел. От скуки Сергей Михайлович сунулся еще в одну дверь - вдруг там тоже? Но там он увидел тех, кого менее всего ожидал здесь увидеть.
      - Ой, простите, - извинился он и тотчас захлопнул дверь.
      Увиденное каким-то щемящим жалом запало вдруг в душу палеоантрополога Тетерина. Что-то жалобное и тревожное было в малыше, самостоятельно снимающем с себя штанишки, будто он торопился, в опаске, что его ударят. При этом он с благоговейным ужасом взирал на великого чемпиона, который, по-видимому, не собирался совершать над мальчиком никакого насилия, ибо терпеливо ждал, держа в руках какой-то красивый шелковый балахончик, украшенный серебряными пятиконечными и шестиконечными звездами. И все же смутная тревога за судьбу этого трогательного малыша вселилась в душу Сергея Михайловича.
      Щелкнул замок, дверь туалета распахнулась, оттуда вышел высокий пожилой мужчина с весьма неприятным лицом, которое показалось Сергею Михайловичу на удивление знакомым. Даже, как бы сказать, отвратительно знакомым. Где же он мог его видеть?
      - Да ну, пустое, - улыбнулся Тетерин, входя в туалет и изготавливаясь.
      И тут-то его передернуло! Это был Чикатилло. Тот самый, фотографию которого Сергей Михайлович видел сегодня в газете "Бестия". Под заголовком "Герой нашего времени". Сергей Михайлович, чувствуя, как от ужаса его прошибает ледяным потом, прислонился плечом к стене. К горлу подступала тошнота. Некий из глубины сознания воззвал: "Очнись! Ты так до сих пор и не понял, где оказался? Восстань!" Проклятая струя наконец-то иссякла. Сергей Михайлович застегнул брюки, достал сигареты и зажигалку, закурил, приблизился к зеркалу, откуда на него глянуло знакомое лицо, ухоженное, человеческое, хотя и покрытое модной нынче щетиной. Мохнорылое, как сказала бы мама Сергея Михайловича.
      - Бред собачий! - ответил Тетерин восставшему из глубин его души себе бывшему.
      Ну действительно, чего только не примерещится! Какой такой Чикатилло? Его ведь давным-давно расстреляли. Откуда ему здесь взяться?
      А если не расстреляли? Смотрел фильм "Ее звали Никита"? То-то же! Если и Чикатилло так же? Объявлено, мол, расстрелян, а он под другим именем живет себе и творит дела, только уже не по собственному разумению, а подконтрольно.
      Бред! Бред! Просто Сергей Михайлович невыспавшийся, голова как налитой арбуз, вот-вот лопнет, мерещится Ч знает что. Фотография из газеты совместилась в полумраке со стариком из туалета, вот и получился Чикатилло...
      Стоп! Ч! Чикатилло! Который Ч катит. На нас Ч катят, а мы даже не встрепенемся. Проснись же хоть ты, черепослов несчастный! При каких таких ты чакрах очутился? Показать бы этого проповедника религии Ч твоей маме, хотя бы на минутку. Она бы в ужас пришла, с ума бы сошла, что ее сын спокойно все выносит и не шарахнет Святослава Зиновьевича чем-нибудь по черепу. А если бы покойник генерал-майор воздушно-десантных войск Тетерин увидел своего сына Сережу в обществе сознания Ч? Да он бы, не мешкая, схватил его за шкирку, приволок домой и выстегал бы генеральским ремнем так, что талантливый палеоантрополог месяц не смог бы сидеть.
      А что, если и впрямь взять да шарахнуть Чернолюбова по черепу? Вот был бы поступок! Генерал-майор Тетерин в могиле бы возвеселился. А хотя бы вот этой фаянсовой полочкой, которая висит под зеркалом. В ней нет никакого Ч? Кажется, нет. Хотя - поло-Ч-ка. Да нет, это не полочка, а увесистая полка.
      Сергей Михайлович попробовал ее снять, и она довольно легко снялась с шурупов, ввинченных в стену. Хорошая полка. Тетерин сбросил с нее мыло и взвесил в руках - килограмма два, не меньше. Шарахнуть, малыша под мышку и - деру! Будет вам тогда чакра.
      Он посмотрел на часы. Без десяти. Десять минут до полуночи, до открытия великой чакры. "Восстань!" - взывал озорно прежний Тетерин, совок, русопят, противник прогрессивного Ч-еловечества.
      Сергей Михайлович усмехнулся, намереваясь повесить полку на место. Ну даже если и Чикатилло? Неужто мать самолично отдаст на съедение свою крошку? Своего малышонка, мальчонка. Чтоб ненасытное чучело бедную крошку замучило? Мучикатилло... Конечно, ничего страшного не намечается. Конечно, ничего опасного для малыша. Да это и не Чикатилло никакой.
      Сергей Михайлович еще раз глянул на себя в зеркало и сказал самому себе:
      - Мохнорылый!
      Больше он себе возможностей на раздумья не предоставлял. Выйдя из туалета с фаянсовой полкой в руках, толкнулся в ту дверь, боясь уже не застать там ни Чернолюбова, ни мальчика.
      - Не надо хихикать, тебе не так уж и щекотно, - бормотал великий чемпион, потно пыхтя. Он стоял на корточках перед мальчиком и завязывал у него под подбородком шнурки колпачка.
      Малыш извивался и хихикал от щекотки, ему было весело. Он уже был облачен в лиловый шелковый балахончик, спускающийся до пят. Островерхий колпачок тоже был из лилового шелка, с серебряной Ч во лбу.
      - Не отвлекайте меня сейчас! - сердито бросил Святослав Зиновьевич через плечо, услышав вошедшего Тетерина. - Да стой же ты, чумовой! - еще более сердито молвил он мальчику.
      Тут Сергей Михайлович размахнулся и шарахнул Чернолюбова по черепу. Фаянсовая полка взорвалась и рассыпалась крупными осколками. Святослав Зиновьевич мешком повалился на пол и затих. Мальчик в восторге воскликнул:
      - О-о-о! Бу-у-ух!
      Он нисколько не испугался, видимо, уверенный, что дяди весело забавляются. Не теряя времени, Сергей Михайлович подхватил его, цапнул со стула его одежки, поверх которых лежал нательный крестик на широкой ленте, и выскочил по лесенке в коридор.
      - Велено его на улицу вынести, - сказал он равнодушному охраннику, который, кажется, был уверен, что ничего экстренного не должно произойти. Где выход на улицу?
      - Вон в ту дверь, наверх, направо, потом налево.
      Чудодейственный мальчик очухался только на улице. Захныкал:
      - Ма-а-ама!
      Но дерзкий похититель уже открывал свою "мыльницу" и бросал его на переднее сиденье, захлопывал дверцу, спешил за руль, заводил мотор, выруливал из темного двора, выскакивал на проезжую улицу и мчался прочь от черкви великого Ч. Выскочив на Серпуховской вал, Сергей Михайлович быстро промчался до поворота на Тульскую, свернул, помчался к Автозаводскому мосту, мельком глянул на большие часы, светящиеся возле станции метро. Ровно полно-Чь.
      - Черта вам лысого, а не чакру! - захохотал Тетерин, пуще прежнего напугав мальчика этим жутковатым хохотом.
      - Ма-а-а-а-а... ма-а-а-а-а! - ревел бедный.
      - Ничего, маленький, ничего, они нас не догонят, не поймают, постарался успокоить его ласковым голосом Сергей Михайлович. - Ему почему-то вспомнился тот Слава, который вчера доблестно ушел, бросив своей девушке: "Эх ты! Дурочка!" Жалко стало Евдокию. Но, как ни жалей ее, она непроходимая дура. Ему никогда не удалось бы убедить ее в том, что от таких, как Святослав Зиновьевич, надо бежать сломя голову. - Зато, Слава, ты просто ушел, а я - подвиг совершил! - воскликнул Сергей Михайлович весело. - Малышонок, не реви, прошу тебя. Тезка! Ты же тезка мой! Сережа? Как тебя зовут?
      Мальчик перестал плакать, всхлипнул, глядя на своего похитителя с вопросом во взгляде.
      - Ну? Глазастик! Как тебя зовут?
      - Серрожа, - сказал малыш.
      - А фамилия твоя как?
      - Беррокурров, - послушно отвечал мальчуган.
      - А где ты живешь?
      - Макве.
      - А как твоего папу зовут?
      - Боррис.
      - А фамилия папы?
      - Беррокурров.
      - Доставлю я тебя к твоему папе! - весело подмигнул ему Сергей Михайлович, лишний раз убеждая себя в том, что совершил правильный подвиг.
      Отец мальчика был главным редактором той самой газеты "Бестия", в которой он сегодня видел фотографию Чикатилло. Это что, случайность? А может - нет?
      - Случайность, я спрашиваю?
      - Чучайнось, - вздохнул Сережа.
      - Эх ты, "чучайнось"! Я гляжу, на тебя тоже Ч подействовало. Ну ничего, отмоемся от него. Скоро увидишь папу.
      - Папу, - снова вздохнул малыш, успокаиваясь.
      Приехав домой, Сергей Михайлович разбудил Людмилу Петровну и сразу стал вводить ее в курс дела:
      - Мама, не пугайся! Этот малыш - сынок главного редактора газеты "Бестия". Его похитили, понимаешь ты? Я не шучу.
      - Я вижу. А как он у тебя оказался?
      - Я похитил его у похитителей, все очень серьезно, мне пришлось одному из этих ублюдков раскроить череп.
      - Насмерть? - вскрикнула Людмила Петровна.
      - Едва ли, - усмехнулся сын. - Все-таки я знаю, в какое место черепа бить, чтобы оглоушить, но не насмерть.
      - Тут твое черепословие пригодилось, - вздохнула мама одобрительно. А это правда малыш главного редактора?
      - Если не веришь, возьми газету, посмотри, как фамилия этого, который издает "Бестию", спроси у мальчика, как его фамилия. Как твоя фамилия, Сережа?
      - Беррокурров, - послушно ответил мальчик.
      - Вот видишь! - торжествовал Сергей Михайлович. - Времени нет, мамочка! Переодень его, пожалуйста, из этой чертовой хламиды в его нормальную одежонку. А я - звонить.
      Едва он подошел к телефону, как раздался звонок.
      - Алло?
      - Тетерин! - взвился в трубке голос Евдокии. - Да ты с ума сошел! Козел! ты хоть понимаешь, что ты теперь - покойник? Татарин ты, а не Тетерин! Идиот! Кретин! Подонок! Я так в тебя верила! Твое счастье, что Святослав Зиновьевич жив остался. Лучше тебе добровольно вернуться и привезти мальчика. Подожди, сейчас ты будешь разговаривать с его мамой...
      Но Сергей Михайлович не захотел разговаривать с этой лахудрой, он нажал телефонный рычаг и крикнул:
      - Мама! Там в газете "Бестия" есть телефон главного редактора?
      - Есть, - отозвалась Людмила Петровна, неся газету. - Но какой теперь главный редактор? Полночь ведь! Половина первого.
      - А вдруг? - понимая, что звонить без толку, сказал Тетерин и, взяв из рук Людмилы Петровны газету, на всякий случай все же набрал указанный телефон.
      Гудок, второй, третий...
      - Алло! - раздался встревоженный голос.
      - Здравствуйте, - сказал Тетерин. - Я бы хотел связаться с Борисом Игоревичем Белокуровым по весьма срочному, безотлагательному делу, касающемуся его сына.
      - Я Белокуров, я! Что вы знаете о моем сыне? Где он?
      - Он у меня.
      - А вы кто?
      - Меня зовут Сергей Тетерин. Я похитил вашего сына. Сережа сейчас в моих руках.
      - О Господи! Час от часу не легче! Сколько вы за него требуете?
      - Нисколько. Вы думаете, это киднэп? Да нет же! Разве бы я стал называть свои имя и фамилию, если бы требовал с вас выкуп!
      - Да, действительно... Так вы что, украли его у Тамары? Как? Где? Зачем?
      - Я вам все объясню, но будет лучше, если я прямо сейчас к вам прибуду. Называйте свой точный адрес. Объяснять, как ехать, не нужно. Лучше я посмотрю по атласу. У меня атлас Москвы с указанием каждого дома.
      - Хорошо-хорошо...
      Главный редактор "Бестии" взволнованно назвал адрес.
      - Минут через сорок я буду у вас, - оповестил его Тетерин и повесил трубку.
      Телефон тотчас снова стал трезвонить.
      - Алло, - снял трубку Сергей Михайлович.
      - Послушайте, вы! - раздался голос, по-видимому, принадлежащий Сережиной маме, жене Белокурова. - Если вы что-то там себе возомнили, то ни о чем таком не думайте. Отец издевался над ребенком, это законченный алкаш и сволочь, к тому же по нему тюрьма плачет за антиправительственные статьи и злостный антисемитизм. Не достаточно вам такого портрета? Единственное наше спасение - сбежать в Америку, потому что здесь, в этой стране, у негодяя большие связи, только поэтому он до сих пор не за решеткой. Поняли вы или нет, герой в тапочках? немедленно хватайте моего сына и возвращайтесь сюда. Гарантируем, что с вами ничего не сделают, а если вы окажете благоразумие и раскаетесь, то и вовсе простят.
      - Сереж! - снова зазвучал в трубке голос Евдокии. - Не дури, дурачок мой. Прости, что я так грубо с тобой разговаривала. Сделай так, как тебе сказала Тамара, мать мальчика. Опомнись, очнись! Бери малыша и возвращайся. Только будь осторожен, не попадись милиции, ведь ты выпивши. Это тебе вино в голову ударило. Святослав Зиновьевич не рассчитал, что ты можешь так окосеть.
      - Ева! - перебил ее Сергей Михайлович. - Слушай меня внимательно. Ты попала в страшное место, в которое хотела втянуть и меня. Я нисколько не пьян. Я сейчас трезвее самого трезвого. Во всей России сейчас нет человека трезвее меня. Послушай, Ева! Я видел там Чикатилло. Тихо только, молчи! Я видел Чикатилло, понимаешь ты такое? Это тебе не шуточки. Поэтому ты сейчас незаметно покинешь это зловонное болото и отправишься к себе домой, а мы с Сережей будем ждать тебя там. Поняла?
      - Поняла, поняла, Сереженька.
      - Договорились?
      - Договорились.
      Тетерин повесил трубку, потом снял ее и положил рядом с телефоном, чтоб никто больше не мог дозвониться.
      - Ты что, и вправду собираешься... А, я поняла, отвлекающий маневр. Так? - спросила Людмила Петровна.
      - Да. Готов? Не будем больше терять время.
      - Он замерзнет.
      - Ничего, в машине тепло.
      Малыш стоял, одетый снова в штанишки, клетчатую синюю рубашку и свитерок. Сонно хлопал глазами.
      - Бедный, час ночи, а он не спит, - пожалела его Людмила Петровна. Мне бы такого внучка. Сереж! Когда?
      - Будет, будет тебе такой, не волнуйся.
      - Умру, не доживу.
      - До свиданья, мамуля, в ближайшие дни меня дома, как ты сама понимаешь, не жди. При возможности буду позванивать. Но ты ни о чем не волнуйся, все будет хорошо. Я все расскажу тебе потом. Ты можешь гордиться своим сыном.
      Последнюю фразу он произнес нарочно с особым проникновением, чтобы она все эти дни, покуда его не будет дома, меньше волновалась, а больше гордилась. Хотя, может быть, он к утру уже и вернется. Как бы то ни было, а Сергей Михайлович и сонный малыш опять садились в "мыльницу" и ехали по ночной Москве. К ним еще добавился третий попутчик - девятимиллиметровый "Стечкин" покойного генерал-майора Тетерина с полной обоймой в двадцать патронов. Сын покойного генерал-майора, умершего в год развала СССР, был теперь готов к любому дальнейшему развитию событий этой ночи.
      Мальчик еще некоторое время таращился, но потом откинулся к спинке кресла и уснул. Сергей Михайлович стал бояться, как бы ему тоже не уснуть за рулем. Он стал вспоминать хотя бы одно исландское стихотворение, но не мог припомнить даже слова по-исландски, кроме "Рейкьявик" и "сага". Да и на кой черт ему, талантливому палеоантропологу, нужен был исландский язык?
      - Именно исландский им, видите ли, подавай! - возмущался он, распаляя себя, чтобы не уснуть.
      Только на Автозаводском мосту он спохватился, что зачем-то едет прямо в лапы к Ч-екистам. Интересно было бы послушать рассуждения Святослава Зиновьевича о ЧК или о Чикаго. Но не теперь. Он снова, свернув на Тульскую, проехал мимо метро, где светящиеся часы показывали второй час ночи. Хорошо, что он здесь спохватился, а не когда подъехал к дому, в котором располагалась черковь сознания Ч! Было бы не удивительно при таком состоянии сознания Т. Все и так уже казалось ему сном. Поднимаясь вверх к центру города по Люсиновской, Сергей Михайлович подумал, что теперь надо благополучно миновать вторую ловушку - дом на набережной, где их с Сережей ждет Евдокия.
      Теперь Тетерин точно знал, что Евдокия осталась навсегда в его прошлом. Вряд ли она никому не сказала, где он назначил ей встречу. Скорее всего, там, в доме на набережной или около него, ждет засада. Да ее бы и не отпустили просто так. Жаль, что Святослав Зиновьевич остался жив... Хотя, может быть, в его черепе что-нибудь исправится после травмы? Может, он утратит свои нечеловеческие способности и займется каким-нибудь хорошим общественно полезным делом, перестанет моро-Чить людям головы?
      Хотелось в это верить, хотя верилось с трудом.
      - О Господи! - вздохнул Сергей Михайлович.
      От спящего мальчика по всей "мыльнице" разливался медовый сон. Так и тянуло прикорнуть рядом с ним и провалиться в его сны, такие хоррошие, серрожие сны.
      Дом на набережной ему тоже удалось благополучно миновать. Теперь бы доехать до Тимирязевки, где должен был ждать их Сережин отец, Борис Белокуров. Отчество главного редактора "Бестии" вылетело из головы Сергея Михайловича, хотя, судя по возрасту сына, самому Белокурову не должно быть много лет. Хотя кто их знает, этих богемных, у них часто старики рожают, и под шестьдесят, и за шестьдесят.
      Вырвавшись из пределов Садового кольца и проезжая мимо Новослободской, Тетерин встряхнулся, вновь поймав себя на том, что чуть не уснул. Тут его душу ошпарило кипятком. А улица-то? Какую улицу назвал ему Белокуров? Номер дома и квартиры почему-то помнились, а улица вылетела из головы. Вертелась какая-то Нострадамусовская. Многострадальная? Настрадальная?
      - Тьфу ты, ч-ч-ч... - ругнулся Сергей Михайлович. - Ах ты, Тетерин, Тетерин!
      Вспомнилось, как Евдокия выбросила ему из телефонной трубки: "Татарин ты, а не Тетерин".
      - Нет, именно Тетерин, - проклинал себя Сергей Михайлович за то, что он уже проезжал мимо Савеловского вокзала, а названия улицы так до сих пор и не вспомнил. Еще вместо этого вспомнилось, как она сказала: "Ты покойник". Ну это уж из совсем дешевой урлы! Так могли говорить только клиенты-питекантропы, посещающие Сергея Михайловича, чтобы продемонстрировать ему достоинства своих черепушек.
      - Тетеря! Тетеря! - клял себя. - Ну как же называется-то улица... Ч-ч-ч-ерт!
      Тут у него мелькнуло в мыслях, что первая программа телевидения называется ОРТ. Подставь впереди Ч - и что получится? Привет вам, Святослав Зиновьевич!
      Тетерин стал упражняться в Ч, подставлять проклятую букву ко всем словам, начинающимся с гласных. Артек - чертек, Иртеньев - Чертеньев, ортопед - чертопед, ортоцентр - чертоцентр, ортогональ - чертогональ, ортогенез - чертогенез, остеохондроз - честеохондроз, эстафета чертофета... Нет, это уже из другой оперы. Постой-постой! Эстафета! Ну да! Белокуров, называя адрес, еще добавил, что улица эта, Нострадамусовская, расположена позади кинотеатра "Эстафета".
      - Слава Тебе Господи! - выдохнул Сергей Михайлович и перекрестился, что случалось с ним раз пятнадцать за всю его жизнь.
      Он затормозил в самом начале Дмитровского шоссе. Протер ладонями лицо, извлек из бардачка атлас Москвы, полистал, в разделе "Кинотеатры и киноконцертные залы" нашел: "Эстафета". Тимирязевская улица, 17-50. На пятидесятой странице его ждал все-таки Нострадамус. Такая улица была. Прямо за кинотеатром "Эстафета" - Астрадамская.
      Еще через пять минут он прибыл по месту назначения, подъехал к дому, найденному в атласе, и тотчас к "мыльнице" подбежал взволнованный мужчина в плаще, заглянул в лобовое стекло, увидел спящего мальчика, распахнул дверцу и выдохнул:
      - Здравствуйте, я - Белокуров.
      Глава одиннадцатая
      Ночной переполох в стране "жаворонков"
      - А как называется этот обряд?
      - Похищение невесты.
      - Похищ...
      - Нет, вы не думайте, невеста сама мечтает, чтобы ее украли.
      - Ах, ну хоро...
      - Родители тоже согласны. Можно пойти в загс, но до этого, по обычаю, невесту нужно украсть.
      - Украсть?
      - Угу.
      - Ч-черт! Красивый обычай. Красивый обычай. Ну а моя-то какая роль?
      В сей ночной час, в отличие от Белокурова и Тетерина, которые восю бодрствовали, отец-основатель жавороньего княжества всепоглощающе предавался сну. Ему снилось, что он плывет на "Титанике" и смотрит в иллюминатор на огромных белоспинных альбатросов-диомедеа, они красиво парят в небе, и Ревякин зачем-то начинает объяснять своей невесте Марине, что в средней полосе России эти птицы не водятся, ибо последних из них большевики расстреляли в двадцать седьмом году, а которых не расстреляли, тех выдворили из страны в Тихий океан. Вдруг один из альбатросов грозно пикирует, ударяет клювом об иллюминатор, пробивает стекло, и в каюту вопреки законам логики начинает валить мощный поток воды. "Титаник" начинает тонуть. Вода очень холодная - и Ревякин в ужасе просыпается.
      Он проснулся от холода. Постель была влажная - он почему-то очень сильно пропотел. А в окно рвался ледяной ветер апрельской ночи. Отец-основатель решил сходить в туалет, спустил ноги на пол, позевывая и удивляясь столь неожиданно смелой и новой версии гибели "Титаника", как вдруг под ногой он почувствовал стеклянный хруст.
      - Что за черт... - пробормотал он и тут только в темноте разглядел, что пол усеян осколками, а окно комнаты вдребезги разбито, оттого и такой ветер гуляет по дому. - Хорошо, хоть не порезался, - вздохнул Владимир Георгиевич, поджал ноги, дотянулся до выключателя и зажег на стене бра.
      Стало быть, иллюминатор и впрямь разбили, только не альбатросы, а какие-то хулиганы. На полу Ревякин обнаружил камень, завернутый в большой лист бумаги. Развернув, он обнаружил там послание, стал читать, понемногу начиная волноваться:
      "&127;Птички Божии! Настал ваш час. Вы беззаботно предполагали, что если перелетели сюда, на берега Волчицы, то мы вас здесь не клюнем? Вы ошиблись. Горе вам! Волчица - жена волка, а волк - символ Ичкерии. Объявляем вам ультиматум. Вы должны как можно быстрее покинуть эти края и возвратиться туда, где вы жили до поселения тут. Это место будет наше. Священная бездна принадлежит нам и только нам. Это наш колодец. А чтобы вы поняли, что мы не шутим, мы будем каждую ночь уворовывать у вас по одной девушке. Сегодня мы начнем с твоей невесты, мерзкий птичник Ревякин. Можешь ее больше не искать. Она у нас и будет принесена в жертву священной ночи. Это объявляем тебе мы, ночные черные ангелы Упырь, Нетопырь, Ушан, Шестокрыл, Сипуха, Сова, Филин, Сыч, Неясыть, Ночной Ястреб, Вурдалак, и все наше страшное воинство ночи. Убирайтесь! Горе вам!"
      - Шутники, едрит твою двадцать! - усмехнулся Ревякин, но на душе у него заскребло. Что-то подсказывало отцу-основателю, что это не шутка, хотя и выглядело послание весьма литературно.
      Оставалось лишь пройти в соседнюю комнату, где спала Марина, и удостовериться, там она или нет. Но если она там и он вдруг разбудит ее, она может подумать, что он захотел лечь с ней, а у Владимира Георгиевича не было никакого желания сейчас ложиться с ней, ибо он все еще чувствовал себя не отдохнувшим.
      Но, еще раз прочитав послание, он все же отправился. Марины там не было. В комнате царил порядок, за тем лишь исключением, что одеяло с кровати обиженно и скомканно переместилось на пол. Неужели его не очень серьезные предчувствия сбылись? Он всегда пошучивал, что если есть жаворонки, то рано или поздно должны появиться и совы. Он помнил детский ужас, когда мама читала ему сказку Ивана Франко про ворон и сов, как кровожадные совы по ночам таскали и пожирали маленьких воронят.
      Ни в туалете, ни в кухне, ни в прихожей Марины тоже не обнаружилось. Входная дверь оказалась открытой. Ревякин жил в двухкомнатной квартире в одном из углов четырехэтажного княжеского дворца, на первом этаже. Квартира его имела свой отдельный вход, а также дверь, через которую можно было проникнуть во дворец.
      Только теперь до отца-основателя дошло, что Марину и впрямь похитили. Сделано это было тихо, бесшумно.
      Он проверил вещи. Ничего не пропало, кроме Марининых сапог, пальто, шапки, платка, еще кое-какой одежды.
      - Нет, не может быть, это розыгрыш, - бормотал Владимир Георгиевич, одеваясь.
      Его уже начинал колотить озноб страха. Что значит - "принесена в жертву священной ночи"? Изнасилована? Истерзана? Замучена до смерти?
      Слух его, ставший напряженным, уловил, как на подоконник выбитого окна с легким стуком села птичка и сказала: "чуин-чуин". Чечевичка - карподакус эритринус, - мгновенно определил орнитолог. А может быть, это уже душа Марины прилетела попрощаться? Он сделал шаг в сторону окна, но птица тотчас упорхнула. Чего бы это ей среди ночи разлетывать?
      Тщательно заперев наружную дверь, отец-основатель открыл внутреннюю и прошел во дворец. Перед ним вырос охранник Витаутас, литовец.
      - Хороша же у нас охрана! - возмутился Ревякин. - Почему с моей стороны никто не дежурит?
      - Вероятно, бросились к замку, - моргал глазами литовец.
      - На кой черт?
      - Там какое-то наводнение.
      - Что еще за наводнение? Волчица из берегов вышла?

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17