Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Невероятные приключения Фанфана-Тюльпана (Том 2)

ModernLib.Net / История / Рошфор Б. / Невероятные приключения Фанфана-Тюльпана (Том 2) - Чтение (стр. 5)
Автор: Рошфор Б.
Жанр: История

 

 


      - Но полумертвых, - сказал Тюльпан. - Я далек от этого, вы знаете. И к тому же, теперь, без навозной жижи в глазах я заметил, что вы очень красивы.
      А она была красива, это верно. У неё было нежное ласковое лицо. И прекрасная грудь. И достоинства эти привели к тому, что с некоторого момента шляпа Тюльпана держалась сама по себе, будто на вешалке. Так что собравшись помочь ему вы мыться, Ненси на мгновение опешила, разинув рот.
      - Это правда, что вы не полумертвый, - сказала она. - Что ж! Это меняет дело!
      С каким пылом она его купала, с каким самопожертвованием обтирала, растирала и сушила! Он должен был об этом вспоминать до конца своих дней. Ее прилежание было столь велико, что стало жарко и пришлось снять вначале корсаж, а потом и юбку. Ненси Бруф, таково было её полное имя, родилась в Саратоге, осталась круглой сиротой, и была в армии Хоува уже шесть месяцев. Ах, Ненси Бруф, история ничего нам не говорит, был ли это её обычный метод восстанавливать силы воинов, но если это так - тогда военным повезло!
      - Дорогая Ненси, - сказал Тюльпан бесцветным голосом, став чистым с головы до ног. - Вы вспотели.
      Голос Ненси был также бесцветен, когда она ответила, что действительно так оно и есть.
      Тюльпан живо опорожнил лохань во дворе, наполнил её из насоса, вернулся и принялся ухаживать за медсестрой так же, как это сделала она. Он её мыл своими руками, вкладывая в это действие всю ласку, чтобы не раздражать нежную кожу, но не без того, чтобы его мизинчик не освоился в каждом из укромных уголков. Это вызвало у Ненси Бруф благодарное бормотание, и она не смогла выразить свою признательность иначе как увлечь Тюльпана в свою кровать, где не меньше часа ублажала и увлажняла именно то место, восхитительность которого требовала, чтобы им занимались с особой заботой. И приготовившись таким образом, они без всякого труда совокуплялись во всевозможных позициях, и интенсивный артобстрел закончился лишь тогда, когда часы, стоявшие в углу, пробили пять ча сов пополудни.
      Тогда, наконец, они принялись за чай. Эта маленькая традиционная церемония на англизированной территории как-будто не имела другой цели, кроме, разумеется, утоления жажды - как закрепить знакомство, но оказалась очень краткой, ибо заметив с ужасом, что соски её грудей вновь набухли, Ненси Бруф спросила, не может ли он вновь полечить её. Она казалась действительно встревоженной, и как галантный мужчина, Тюльпан не мог не позаботиться о ней. Что он и сделал, тут же на полу: терпения не хватило дойти до кровати. После чего прошел ещё час, и они познакомились по-настоящему.
      - Как я уже сказала, мои родители умерли, дорогой. Ничего серьезного, просто грипп. И в поисках, как бедной сироте выжить в этой стране, где идет война, я стала медсестрой.
      - Судя по вашим способностям, вы должны были спасти немало жизней, ангел мой.
      - Были некоторые... Но редки, я вам признаюсь, те, кого я вырвала у смерти багром.
      - Благословен будет этот багор, - искренне сказал Тюльпан.
      - Благословенно будет мое маисовое поле, без которого я не вырыла бы яму для навоза - сказала, вторя эхом, Ненси Бруф с полными грудями и ляжками глаже, чем лучший персик. - Ральф?
      - Да, сердце мое?
      - Ральф как?
      - Ральф Донадье. Мои предки - французы.
      Это признание весьма подействовало на Ненси, которой покойная мать запретила читать Кребийона-сына, переводы которого передавались подпольно в Америке, как сатанинские сви детельства французской аморальности, и вот теперь в семь часов вечера она закончила упиваться из источника этой самой запрещенной культуры, если не её произведениями, то их конкретным воплощением.
      - Господи Боже, - вздохнула Ненси Бруф. - Это ещё лучше, чем со Скоттом Бенсамом. Что я говорю? В десять раз лучше, ей Богу.
      - Большое спасибо, - сказал Тюльпан, поднявшись и спрашивая себя, не пора ли убираться. - Кто это - Скотт Бенсам?
      Она лишь потянулась, повернув к Тюльпану изумленное лицо.
      - Сильнее, чем Скотт Бенсам! А между тем у того девиз: "Нет никого сильнее Скотта Бенсама". Это в его афишах.
      - Это мне ничего не говорит.
      - Настоящий атлет. Истинный колосс. Он поднимает сто двадцать килограммов, но в любви никогда не выдерживал более пяти часов. Тогда как ты... Браво! Браво! - крикнула она, аплодируя. Потом стала более серьезной: - Это главный аттракцион цирка моих родителей, и он был моим первым любовником. Ах! Он был бы не так горд собой, если бы видел вас.
      - О! - воскликнул Тюльпан, который, казалось, что-то искал. - У твои родителей был цирк?
      - Да, маленький цирк. Пять лошадей, три дрессированные пумы, два клоуна, акробаты и я с вольтижировкой на лошади! - Она вздохнула. - Это было прекрасное время. Со смертью моих родителей все пришлось продать, и животных тоже. У них были долги, ты понимаешь, и на этом моя карьера закончилась. Но я тебе клянусь, я все начну снова, Ральф.
      - Я тебе это желаю, дорогая. Ты не находишь, что-то под горело?
      - Ой! Черт возьми! - с ужасом воскликнула Ненси Бруф, кидаясь с кровати в соседнюю комнату, служившую одновременно кухней и прачечной. Услыша её крики сожаления, Тюльпан нашел её, пораженную, перед большим медным котлом, стоявшем на плите, откуда поднимался черный дымок.
      - Твоя одежда, дорогой. Я поставила её кипятиться. О, Господи!
      Да, одежда кипела шесть или семь часов, вода вся испарилась, на дне чана не осталось ничего, кроме потрескивающей и дымящейся ветоши и шляпы, от которой уцелели только чудом сохранившиеся поля.
      - Вот чего никогда не произошло бы со Скоттом Бенсамом! - задумчиво констатировала Ненси Бруф. - Боже мой! что же делать?
      - Я спрашиваю себя, можно ли прийти на деловую встречу, которая у меня назначена в городе, совершенно голым. Боюсьюсь, что это может быть неверно понято.
      - Я придумала! Я заступаю в пять утра. Сегодня день отдыха. Будет удивительно, если я не найду в госпитале, во что тебе одеться. Там полная кладовая обмундирования с покойников!
      - Нет, это не годится, - поморщился Тюльпан. - Эти вещи, приносят несчастье. Потом, опасно носить форму нелегально. И встреча у меня сегодня вечером.
      Вернувшись в комнату, Ненси порылась в своем гардеробе. Сплошное разочарование. У неё была куртка, но с кружевным воротником, совсем не мужская, и ничего похожего на панталоны.
      Тем не менее четверть часа спустя, когда сгустились су мерки, Тюльпан вышел из дома Ненси Бруф одетым. Ненси плакала, быть может от того, что он оделся, но в основном из-за того, что уходил.
      - Ты вернешься, скажи? Ты вернешься, дорогой? Ты вернешься, мой супер-Бенсамчик?
      - Не знаю пока, когда, ангел мой, но я вернусь, - поклялся он, зная, что никогда не вернется, но не давая ей впасть в меланхолию. Она махала ему платочком, пока он не скрылся за углом улицы, осторожно и достойно, как ходят лица духовного звания. На нем было длинное широкополое манто, закрывающее драные панталоны, и черный цилиндр. Все это было некогда одеянием квакера и до недавних пор подвешивалось на деревянном кресте, служа огородным пугалом на маисовом поле Ненси Бруф. Да, квакер не первой свежести.
      3
      Если самые великие начинания не кажутся безумием в тот момент, когда они задумываются, то их глупость, нелепость и выполнимость вдруг предстют воочию, когда отступать уже поздно. Именно в этом все больше убеждался Тюльпан, с каждым шагом все медленнее и неувереннее шагая к улице Глайель, где жили Диккенсы. Все, что он отказывался слышать в послании, переданном Большой Борзой - все эти слова о чести и признательности - теперь очень ясно всплыли в его мозгу и он почувствовал себя безоружным перед аргументами Летиции. Он знал её прямоту, силу её характера и подозрение стало переходить в страшную уверенность: Летиция не преклонится ни перед его, ни перед своей собственной страстью. А попытаться похитить её силой..., впрочем у него не было лошади, чтобы перебросить её через седло и ускакать галопом. Смертельная опасность, которой он подвергался, находясь в Филадельфии - опасность, которую он раньше упорно пытался преуменьшить теперь казалась ему все более реальной, и прогуливаясь среди достаточно плотной толпы в центральных кварталах он временами считал, что находится под наблюдением, и не только потому, что квакер получился довольно странного вида, но и изза его истинного лица. Слава Богу, становилось все темнее и все труднее что-либо прочесть на его лице.
      Был ли он в какой-то момент готов повернуть назад? Возможно. Но вернуться с поджатым хвостом, чувствуя иронические взгляды Большой Борзой, презирая самого себя за то, что не исполнил своего намерения и отказался от встречи, которую, быть может, Летиция сама тайно ждет? Невозможно. Немыслимо. И всплывшее в памяти "Вперед, Фанфан, вперед 1, 0Тюльпан, труба зовет!" заставило его пойти твердым шагом, сжав зубы, не ведая, что произойдет, не зная, что он сделает, но решив сделать все, что нужно.
      Пятнадцати минут ему было достаточно, чтобы набросать план, позволяющий избежать споров о чести, верности, признательности и прочих проблем, которые неизменно создаются в подобных ситуациях. Все очень просто: он не дискутирует ни секунды с Летицией. Все очень просто: он похитит её, на лошади, или нет. Все очень просто: это не он её похитит, а ужасный и таинственный квакер в высоком цилиндре, - шейный платок (тоже пугала) скроет лицо. Он наставит на неё пистолет, ибо у него есть пистолет, и скажет:
      - Мадам, ни слова. Я не желаю вам зла.
      А она:
      - Кто вы, мсье?
      А он:
      - Мадам, тот, кто желает вам добра.
      А она:
      - Но тем не менее, вы меня принуждаете!
      А он:
      - Неохотно. И если я применяю силу, это не для нанесения вреда вам, вашему целомудрию, счастью и т. д.
      - Но тогда, в чем же дело, мсье?
      Дальше он не знал, как ответить. Но тогда... тогда он найдет слова. Главное начать, остальное приложится! "- Тюльпан, - говорил он себе, не обращая внимания на видимые трудности - ты выбирался и не из таких переделок." Один пробел. А если Летиция в столь рискованный момент будет не одна? Например, окруженная, десятком жен офицеров, с их чашечками чая и отставленными мизинчиками? Маловероятно в это время. Еще есть служанка-негритянка, как говорил Большая Борзая. Но разве служанка не падет на колени перед квакером, тем более с пистолетом?
      Тюльпан знал, что полковник Диккенс рано домой не возвращается. И тем не менее, придя к третьему дому по улице Глайель, он осмотрел местность, которую знал наизусть, и, скользнув под покровом темноты в аллею, ведущую к конюшне, прошел под окном салона: полковник Диккенс был там.
      Вот так неумолимые факты разрушают величественные планы. Окно к тому же было открыто. Это позволяло слышать, что говорилось внутри. Будь окно закрыто, ход истории был бы иным. Вот что произошло.
      * * *
      Тюльпан, скрывавшийся в темноте, тотчас узнал полковника Диккенса по описанию Большой Борзой, а точнее по хромоте. Он говорил, шагая по комнате с большим стаканом порто в руке. Какое-то время Тюльпан не пытался даже слушать, что он говорит. Все его внимание, пылкое и завороженное, было сконцентрировано на Летиции. Летиция! Моя Летиция! Она была великолепна, ещё более великолепна, чем в его воспоминаниях, она могла бы затмить солнце и, во всяком случае в глазах Тюльпана, мгновенно она затмевала блеклого Диккенса до такой степени, что Тюльпану даже в голову не пришла мысль завидовать ему. Летиция стояла спиной к камину, и, казалось, была не в настроении, в данный момент ничего не говоря, лишь комкая носовой платок. Тюльпан воспарил в мечтах и, если бы не удержал себя, то непременно прыгнул бы в салон. Что за препятствие - присутствие этого старого хромого идиота, останавливающегося каждые три шага, чтобы глотнуть свое порто. Как избавиться от него? Нельзя же убивать? И тут он принял решение. Несмотря на препятствие, которое представлял полковник, он будет действовать, как и предвидел. войдет, закрыв лицо платком, и увезет Летицию на лошади, потому что лошадь есть - та, что заржала в конюшне, в нескольких метрах от него. Предварительно оглушив не слишком грубо мсье Диккенса. Чтобы это сделать, достаточно спокойно позвонить во входную дверь и нанести ему прямой в челюсть. Потом - гони, во весь опор! План, полный непредвиденных сюрпризов, но у него нет выбора.
      Но этот план тут же провалился, не из-за критики и трезвых размышлений, а потому, что вдруг полдюжины всадников, прибытия, которых он не услышал - так билось его сердце, спрыгнули на землю перед домом. Минутой позже полковник Диккенс открыл им дверь, так и не узнав о планировавшемся нокауте. Тюльпан поспешно отошел в тень, рядом с окном салона, наполнившегося шумом дружеских голосов и смехом. О ужас! Все пропало! Как же похитить Летицию из этого блистательного собрания, тем более, что все они - мужчины, и армейские офицеры! Что делать? Ждать, когда они уедут? Но, казалось, это будет не скоро: служанка вошла в салон, толкая широкий столик на колесах, уставленный бутылками и тарелками с ростбифом. Прием, это действительно конец! Теперь угрюмость хозяйки испарилась, Летиция подходила то к одному, то к друго му, улыбаясь и болтая о пустяках, Тюльпан готов был дать ей пощечину. Да, ждать, что ещё оставалось делать, вернее, что он мог сделать, ибо взгляд в конец аллеи, там где английские офицеры оставили лошадей, открыл пренеприятную вещь: два часовых с ружьями на плече вели захватывающий разговор о прелестях некой Кло! Какой ужас! В этот момент без всякого веселья он спрашивал себя, не проведет ли он всю ночь вот так, на ногах, прислонясь к большому дереву, скрывавшему его, созерцая то, что происходило в салоне. Впрочем, картину портили плохой плохой угол зрения и занавески, но тут, благодаря тишине, воцарившейся из-за того, что эти господа принялись за мясо с кровью, запивая его пивом, он услыхал весело брошенный вопрос.
      - Это правда, мадам Диккенс, что вы не хотите быть на приеме у Лафайета?
      Мгновение Тюльпану казалось, что он плохо расслышал. О каком приеме спрашивает этот тип? И какого черта жена полковника Диккенса может быть приглашена на прием, даваемый Лафаетом?
      Ответ Летиции, даже если и был, потерялся в шуме голосов, из которого вдруг, выплыла следующая фраза, произнесенная краснорожим и рыжеволосым здоровяком, которого Тюльпан видел очень отчетливо, ибо тот находился у окна.
      - Подумайте, дорогая, генералы Хоув и Клинтон будут очень опечалены, не видя вас там. Всеобщее торжество будет неполным, если не будет самой красивой женщина нашей армии.
      - Клинтон? Хоув? Злейшие враги приглашены к генерал-майору? Где? Когда? Как? Почему?
      - "Возьми себя в руки, - сказал себе Тюльпан вполголоса. - Ты слишком долго миловался с Ненси. Ты не ел уже много часов, Ты слышишь голоса, это точно."
      Затем кто-то другой, может быть сам Диккенс, сказал то, что заставило рассмеяться всех этих господ: восемь тысяч солдат регулярных войск и наемников, с пятнадцатью орудийными расчетами в походе, и командовать парадом будет сам генерал Хоув.
      - Не забудьте Грея! - воскликнул кто-то другой, - а если он укроется от Грея, стол будет накрыт в Шуикил Клинтоном и О`Xарой! - что вызвало у собравшихся новый приступ смеха.
      Не смотря на кулинарные сравнения, Тюльпан, пришедший в смятение, начал понимать. И понял все, когда четкий и резкий голос Летиции сказал.
      - Не критикуя вас, господа офицеры, я не испытываю никакого удовольствия присутствовать при унижении человека, пусть нашего врага. Я не испытываю радости от этого, а только стыд.
      Двадцатью минутами позже, не пропустив ни фразы, Тюльпан знал уже многое. Он знал уже столько, что оставалось лишь дождаться за деревом отъезда офицеров, а его план похищения, ввиду более срочных дел, перенести на будущее, как бы это ни было обидно.
      Часовые, стоявшие перед домом, не слышали, как скрытно к ним приблизился квакер. Квакер напал на них сзади, схватив своими сильными руками за шею и стукнув лбами друг друга, два раза, - этого было достаточно. Он придержал их за воротники таким образом, что они мягко повалились на землю, не причинив вреда. Потом он отвязал показавшуюся лучшей лошадь и поскакал рысью, ибо взошла луна и он не боялся, что его скакун споткнется. Он не боялся быть увиденным патрулем, - не было больше в Филадельфии такого количества патрулей, и он теперь знал почему.
      * * *
      - Мсье Тюльпан, я посылал за вами в пять утра, чтобы доверить вам разведку с Большой Борзой, вашим большим другом, разделяющим с вами палатку. Его нашли там одного. Ваш дорогой друг, мсье Большая Борзая, дал вашему отсутствию объяснения, показавшиеся мне несколько туманными. Вы отправились на сбор шампиньонов, которым сильный дождь последних дней, кажется, пошел на пользу. Так?
      - Я нашел только поганки, мсье генерал-майор.
      - А для заклятия злых духов, я думаю, вы оделись протестантским пастором?
      - Квакером, мсье генерал-майор.
      Так начался под бой часов в восемь утра в палатке Лафайета разговор между ним и Тюльпаном, которого часовой не узнал при его возвращении в Баррен Хил и немедленно привел к шефу, подталкивая штыком в спину.
      Лафайет брился с помощью короткого клинка с перламутровой рукояткой, подарком герцогини Айенской, его тещи, напоминавшем о супруге Адриане, о которой он вспоминал только бреясь и когда писал длинные письма о своей славе. Порезав подбородок, глухо ругаясь и вытирая губкой капельку крови, он проворчал:
      - Итак, мсье? Позвольте вас спросить, откуда вы прибыли и почему вдруг квакером?
      - Из Филадельфии, мсье генерал-майор.
      - Из Филадельфии?
      - Точно так, как я только что имел честь вам сообщить.
      - И что вы делали в Филадельфии без приказа? Но не говорите мне, что это из-за верности той юной особе, из-за прекрасных глаз которой, а не из-за любви к независимости, вы и приехали в Америку. Нет нужды толковать об этом, мсье Большая Борзая, ваш сообщник, мне уже все сказал.
      - Этой юной персоне, мсье, увы, я не смог выразить и малейших проявлений верности, но я слышал из её уст фразу, сделавшую её ещё дороже для меня. Вот она: "Я не хочу присутствовать на приеме, где я буду свидетелем унижения человека. Я испытываю от этого не радость, но стыд".
      Растерянность появилась в чертах Лафайета, и, чистя свою бритву, он посмотрел на Тюльпана с видом человека, потерявшего нить беседы.
      - Правда?
      - Да, мсье.
      - Но вы не говорите мне, мсье, о каком приеме и каком человеке шла речь!
      - Прием, я опишу в деталях; человек - вы.
      Он помолчал, чтобы придать больше веса своим словам, чем вызвал у Лафайета нетерпение.
      - Хорошо! Говорите, лейтенант. Говорите же!
      - Господа англичане завидуют вашему высокому рангу, ненавидят вас из-за того, что вы не на их стороне и противостоите им, знают, что вы находитесь здесь, в Баррен Хил, и отнюдь не с впечатляющими силами. Они разработали план, результат которого отплатит вам за все неприятности.
      - То-есть? Убить меня?
      - Еще чище!
      - Я не вижу, что может быть хуже этого, мой дорогой.
      - Заманить вас в ловушку, пленить и препроводить в Филадельфию. Там, мсье, не смерть вас ожидает, но худшее: осмеяние. Намерение их - сделать из вас посмешище и отправить во Францию, покрытым этим позором. Генералы Клинтон и Хоув - я это знаю, уже раздали приглашения на большой банкет, на встречу с маркизом Лафайетом.
      - И когда же он состоится? - спросил генерал-майор с деланной непринужденностью. Но если он верил в эту романтическую историю только наполовину, то разочарование было не за горами.
      - Этим вечером, мсье генерал-майор. Восемь тысяч англичан и наемников покинули Филадельфию вчера вечером, направляясь через Франкфорд к Делавару, в Вайтмаче они выйдут на дорогу, ведущую прямо к броду Сьюд, чтобы помешать отходу по нему. Генерал Хоув лично командует ими. Впрочем, колонна гренадеров и кавалерии, возглавляемая генералом Греем, атакует вас здесь, на левом фланге. Клинтон и О'Хара будут руководить фронтальной атакой. И, в тоже время войска перегруппируются, чтобы перекрыть пути подкреплениям, могущим прийти к вам из Вэлли Форж. Последнее уточнение: вместе эти силы почти в пять раз превосходят ваши.
      Наступило молчание. Снаружи солдаты выходили из своих полаток, болтали и смеялись, не зная об опасности. Слышался постук поваров по котлам. Утро было прекрасным.
      - Что ж, - сказал наконец Лафайет, размышляя вслух. - Мы практически окружены. Никакая помощь к нам не успеет вовре мя, а неравенство сил слишком велико. Есть моменты, когда самый высокий героизм для командующего - трубить отход и избежать бессмысленной гибели его солдат. Нужно, чтобы мы перешли брод Сьюд до того, как Хоув придет туда. Созовите мне командиров корпусов, Тюльпан.
      - Слушаюсь, мсье генерал-майор.
      Через десять минут он влетел, уже едва дыша:
      - Мсье, наш человек только что видел конных "омаров" менее чем в десяти километрах. Может быть, это колонна генерала Грея.
      - Возьмите ирокезов, мсье Большая Борзая, и пятьдесят вирджинцев. Тюльпан, вы встанете на кладбище, вокруг церкви. Оно окружено добротной каменной стеной, прекрасная позиция. Задержите войска Грея настолько, насколько возможно. Удачи, мой друг!
      Затрубили рожки и загремели барабаны, когда Тюльпан вновь вышел на майское солнце. Он думал, что не проведи он половину ночи под окнами своей красотки, карьера Лафайета закончилась бы в Баррен Хил и, быть может, его возили бы напоказ в телеге по улицам Лондона. Пока что он поторопился сменить свое одеяние квакера на мундир, который вызывал меньше смеха и больше подходил тому, кто шел на верную смерть.
      Лафайету удалось выпутаться из осиного гнезда? Или он в руках англичан? До самого вечера слышались канонада, усиливаемая лесным эхом, и спорадический огонь из мушкетов. Все действие, впрочем как и все военные действия, проходило в полнейшем беспорядке, и Тюльпан не имел ни малейшего понятия чем все закончится. Да, может быть в этот момент (было два часа ночи) и должен был проходить блестящий банкет в Филадельфии с Лафайетом в качестве "приглашенного на казнь". Он спрашивал себя, все-таки присутствовала бы на нем Летиция? Ведь женщины столь любопытны и не надо забывать, что речь шла о провале французского генерала! А французы на Корсике несколькими годами ранее уничтожили всю её семью. Он пытался определить в темноте, все ли его соратники ещё здесь. Но очень трудно было что-то рассмотреть, в особенности лежа на животе, как он.
      Сколько часов он уже стелится по земле вот так, под лесной порослью, сдирая себе руки и лицо? Индейский метод хорош, в том смысле, что это действительно хороший метод осторожно передвигаться с места на место, но он к нему не привык. Хотя какое-то время назад имел возможность попрактиковаться, подчиняясь приказу Большой Борзой, когда они пытались достичь брода Нетсон в сопровождении двадцати других ирокезов, но к своему удивлению наткнулись на большой патруль англичан с фонарями неизвестно что там делавших, и с тех пор не совали больше туда носа. При такой осторожности чтобы добраться до реки понадобится дня три, не меньше. Боже! Что за денек! И что за странное сражение на кладбище у Баррен Хил, вокруг церкви!
      Началось с того что не оказалось никакой кавалерии, - мишени, в которую удобно стрелять. Только гренадеры, и причем гениальные. Гениальнейшие из гениальных, надо сказать. Они живо сделали подкоп вне досягаемости для пуль и взорвали кладбищенскую стену столь ловко, что героическое сражение в арьергарде превратилось в паническое бегство. Вирджинцы и часть ирокезов рассеялись на местности и, конечно, прибыли в Вэлли Форж раньше самого генерал-майора, изрядно сомневаясь, что он там будет. У Тюльпана не было другого выхода, как принять бой вместе с Большой Борзой и двадцатью не сбежавшими ирокезами, отстреливаясь и рубя отчаянно саблей. И вовремя отбросить первый штурм английских гренадеров, сделать длинный обход, пока те не успели прийти в себя и не взяли числом.
      Он остановился, его взгляд все время устремлялся в темноту; любопытно, он не только не различал никого, но и не слышал больше шороха животов по сухой прошлогодней листве. Опоздал ли он? Пришел ли слишком рано? Он тихо свистнул, но не получил никакого ответа. Это уже беспокоило.
      Только после того, как он прополз ещё несколько сотен метров в том же положении, рука его наконец дотронулась до чего-то, что не было ни пнем, ни пушечным ядром, а, судя по всему, ногой. Конечно, это нога. Нога, являвшаяся продолжением тела, свернувшегося у подножья дерева и укрытого накидкой. Тело слегка храпело. Конечно, не ирокез. Когда те ползут, то никогда не останавливаются. Наверняка один из вирджинцев из Баррен Хила. Прежде чем Тюльпан мог справиться о его личности, этот вирджинец вяло спросил сонным и, к тому же, женским голосом:
      - Это ты, Дик? Ты долго отсутствовал. Ты нашел парней, чтобы меня отнести? Что за проклятый вывих, Дик! Я хотела выбраться наружу, но не получилось.
      Судя по акценту, она вне всякого сомнения из Лондона - Уайтчепеля.
      - О-о! Дик, что за дерьмо! Ведь я же маркитанка, медсестра! Танцовщица на балу Минервы! И где теперь все эти типы, что набрасывались на меня, и бросили здесь как падаль, те, что наливают ром в глотку умирающим или держат в руках типа, которому хирург отрезает ногу. Ты можешь мне сказать, Дик, почему я оказалась здесь?
      И сама себе ответила.
      - Настоящая сволочь, мой Дик! Можно ли было подумать, что я подцеплю офицера и стану его невестой? Тем более вывихнуть ногу, придя на помощь этому типу, который как шлюха драл глотку и умер, прежде чем я появилась, у, сволочь! Они пришли да, парни?
      - Да, да ..., - сказал Тюльпан. По жалобному тону и разочарованию бывшей танцовщицы на балу Минервы он понял, что её нужно утешить, и обнял за плечи таким образом, что её щека прикоснулась к его и она сказала:
      - К счастью я встретила тебя, мой Дик. Без этого я сказала бы себе: "Эвелин, ты по уши в дерьме!" Ах! Мой Дик, ты не хочешь ощупать мою лодыжку? Я боюсь что она раздуется как ягодица.
      - Неважно, - ответил Тюльпан, ощупав её.
      - У тебя странный голос, мой Дик, - заметила Эвелина, но не стала разбираться в этом, так как Тюльпан принялся ощупывать немного выше, заботясь, возможно, о том, чтобы у неё не было перелома бедра, и довольствовалась вздохом удовлетворения, сказав томно:
      - Мой Дик, дорогой ...У тебя доброе сердце.
      После чего, убедившись, что левое бедро, как и правое, в отличном состоянии, он решил убедиться что и с животом у Эвелин все впорядке. Правда, в тот момент, когда он начал обследование, Эвелин вскрикнула и дрожащим от волнения голо сом сообщила историческую весть: этот тупица Лафайет только что избежал уготованной ему участи. И почему? Потому, что тупица генерал Хоув, это же смеху подобно, остановился в пути, чтобы позавтракать в таверне Броуд Экси, что позволило предводителю лягушатников выиграть время у поглотителя кровавых бифштексов и пересечь брод Сьюд, или как там он называется.
      Нужно сказать, что Эвелина, воркуя подобным образом, повела игру всерьез, так что Тюльпан, обрадованный её сообщением, уже готов был снять свои штаны. Закончив эту операцию, он перешел к следующей, по живости превзошедшей предыдущие подвиги с Ненси Бруф, - если судить по содроганиям, движенью бедер, безумным поцелуям и диким воплям Эвелины. И безнадежно было твердить ей - "Тише! Тише!": она совершенно потеряла контроль и оглашала лесную чащу возгласами удовлетворения. И сам он, несмотря на все предосторожности, утонул в этом круговороте, так что если бы вышеупомянутый Дик вернулся в этот момент со своими санитарами, шкура Тюльпана не дорого бы стоила. Но он добрых полчаса даже не думал о каком-то Дике, вплоть до момента, когда, немного переведя дыхание, Эвелина спокойно заметила:
      - Или Дик заблудился, или утонул в бутылке виски. Как вы считаете, майор Сомс?
      - Майор Сомс? - переспросил Тюльпан.
      - О-о! - она кокетливо сдерживала смех. - Я это чувствовала, майор Сомс. Только вы в английской армии способны так любить. Я видела вас обнаженным, вы знаете, когда вы были в госпитале.
      - Тише. Я здесь инкогнито. - сказал Тюльпан поднимаясь, ибо он вдруг увидел свет фонаря между деревьев. - Я сейчас поищу вам помощь, - галантно сказал он. И, взяв ноги в руки, скрылся в противоположном направлении, в то время как Эвелина кричала своим романтическим голоском:
      - Спасибо, майор Сомс. Ох! Спасибо за все. До скорого, дорогой майор. На что оттуда, где виднелся свет, как эхом отозвался голос:
      - Эвелин? Где ты Эвелин? Это Дик, я не нахожу тебя, душенька. Откликнись, ты слышишь!
      И любопытный инциндент имел место в то время, как Тюльпан растворился в ночи. Названный Дик, худющая жердь, пришел со своим фонарем туда, где находилась Эвелина, сопровождаемый майором медицины Сомсом, красивым мужчиной со светлыми усами, чьи короткие обтягивающие брюки неизменно привлекли внимание к выдающимся частям, которыми его наградила природа.
      - Ах, майор Сомс! - воскликнула Эвелина, - Как вы скоро обернулись! Она все ещё трепетала и сверкала, столь возбужденная, с такими блестящими в свете фонаря глазами, и столь раскрасневшаяся и растрепанная, что доктор Сомс заявил, что - у неё горячка. Чтобы в этом убедиться, он приложил свое ухо к неприкрытой груди Эвелины, надолго задержавшись там, с интересом слушая биение сердца с ритмом, выдававшим совсем иное волнение, чем при горячке. Очарованный нежностью её грудей и взволнованный тем, как она напряглась при его прикосновении, подняв глаза к несчастному Дику, он сказал:
      - Она, должно быть, перенесла шок. Пока её нельзя трогать. Вернитесь в лагерь и приведите двух солдат с носилками.
      - Позаботьтесь о ней как следует, - сказал Дик. - Это моя невеста, майор. - И он развернулся. Видя, что он уносит фонарь, майор Сомс попросил:
      - Эй! оставьте нам свет!
      - Нет! Пусть уносит! - пробормотала Эвелина.
      Когда Дик ушел, они оказались в темноте.
      - В темноте, дорогой, в темноте, как совсем недавно, дорогой Сомс!
      - Будь по вашему, мадам - сказал Сомс. - "Решительно, - думал он, - у этой малышки горячка, если она так бредит. Ну не отказать же больной" - он спустил свои брюки и в тот же миг Эвелина, чуть не лишившись чувств, вновь наслаждалась тем, что познала с ним совсем недавно, правда без ведома майора.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22