Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сон в начале тумана

ModernLib.Net / Классическая проза / Рытхэу Юрий Сергеевич / Сон в начале тумана - Чтение (стр. 13)
Автор: Рытхэу Юрий Сергеевич
Жанр: Классическая проза

 

 


– Я очень рад, что вы приехали ко мне, – торжественно заявил Ильмоч, – будьте у меня как у себя дома.

Джон преподнес подарки своему тундровому другу. Ильмоч их принял со сдержанным достоинством, лишь мельком взглянув на них.

– Вэлынкыкун! – сказал он и распорядился подарки убрать.

Выбрав удобный момент, Джон спросил у Орво:

– Ильмочу не понравились мои подарки?

– Понравились, – уверенно ответил Орво. – Просто между друзьями подарки – дело обычное и глазеть на них нехорошо.

– Ильмоч, – Джон обратился к хозяину, – можно ли мне повидать Кэлену?

– Можно, – кивнул Ильмоч, – Она будет рада видеть человека, которого спасла от смерти.

Старуха не замедлила явиться. Она шумно запричитала, увидев Джона:

– Кыкэ вынэ вай! [38] Приехал спасенный! Кыкэ! Вон какой здоровый и красивый.

Джон преподнес ей отрез на камлейку, табак и граненые швейные иглы.

– Вэлынкыкун! – поблагодарила Кэлена и попросила позволения осмотреть руки.

Сухие жилистые пальцы старухи с ловкостью опытного хирурга исследовали каждый шов, каждую складку. Полюбовавшись на свою работу, Кэлена не удержалась и с восхищением произнесла:

– Хорошо сработано!

Орво и Джон поместились в яранге главы стойбища Ильмоча. Для них поставили второй полог. Среди ночи Джона разбудил шум ветра. Он лежал в темном пологе, и видения прошлого обступали его. Ему казалось, что время повернуло вспять и он снова очутился в том же положении, как два года назад. Ему даже почудилась боль в кистях.

Буря в жилище кочевника слышалась отчетливо – здесь стенки были тоньше и вся яранга меньше. До утра Джону так и не удалось заснуть как следует. Он то засыпал, то просыпался, явь перемешивалась со сновидениями. Услышав легкий шум в чоттагине, он высунул из полога голову и увидел тяжелую фигуру Ильмоча.

– Проснулся? – поздоровался Ильмоч и с сожалением сказал: – Пурга. Плохо.

Из отверстия, которым оканчивался конус яранги, в чоттагин сыпался снежок. Удивительное это сооружение – яранга. Джон заметил, если в стене яранги имеется малюсенькое отверстие – от гвоздя или от чего другого, даже в малюсенькую метель от него наметает в чоттагине целый сугроб снегу. А вот в дымовое отверстие, куда свободно может пролезть человек, сыплется лишь снежная пыль!

Ильмоч откинул оленью шкуру, заменявшую дверь, и скрылся в светящейся полутьме пурги.

Весь этот день Орво и Джон были единственными мужчинами в стойбище – все пастухи ушли к оленям. Ильмоч вернулся только поздно вечером. Он долго отряхивался в чоттагине, выбивая куском оленьего рога снег из кухлянки и торбасов.

– Пурга надолго, – сообщил он. – Тепло. Снег мокрый, липкий.

– Южный ветер? – спросил Орво.

– Он, – ответил Ильмоч.

– Плохой ветер, – Орво тревожно посмотрел на Джона. – Он может оторвать припай. А когда после пурги ударит мороз – снег затвердеет, и оленям трудно будет добывать корм.

– Как только стихнет, – сказал Ильмоч, – откочуем на другие пастбища, на южный склон хребта. Там ветер сдувает снег.

Три дня и три ночи яранга содрогалась от порывов ветра. На исходе третьей ночи ветер ослабел, и мороз стал крепче. В полдень в стойбище принялись сворачивать яранги. Не прошло и часа, как от них остались лишь черные круги и пепелища костров. Все снаряжение и хозяйственные вещи оленеводы уложили в нарты. Пастухи подогнали стадо и поймали ездовых животных – огромных большерогих быков с большими печальными глазами.

К полудню караван медленно двинулся к синеющим вдали горам. Ильмоч, попрощавшись с Орво и Джоном, на легкой, почти ажурной, нарте помчался за кочующим стойбищем.

21

Ветер дул в спину. Он надувал камлейки парусом, закручивал пушистые хвосты ездовых лаек. Отяжелевший снег не поднимался, и ураган полировал его, прижимая к земле. Никогда Джон не мчался с такой скоростью на собачьей нарте. Лишь один раз дали передохнуть собакам, покормили и сами подкрепились слегка подтаявшей олениной. На таком ветру невозможно было разжечь костер, и путники обошлись без чая.

К следующему полудню показались знакомые прибрежные горы. На латунный лед, где ураган оставил длинные заструги затвердевшего снега, нарты въехали в пору ранних сумерек. На ледяной глади ветер достигал такой силы, что гнал нарты быстрее собак, и коренным приходилось отвертываться в сторону от передка.

Селение, казалось, прижалось от ветра к земле, боясь быть унесенным в море. Джон и Орво пристально всматривались в яранги.

Острый глаз Орво сразу же приметил отсутствие покрышек на некоторых жилищах. Стойки для байдар были повалены.

Тревога холодком заползала в сердце. Такой ветер может наделать беды.

Джон нашел глазами свою ярангу и с удовлетворением отметил, что она цела. Лишь труба у пристройки была начисто срезана ветром.

Там, где снежная дорога поднималась от лагуны к ярангам, собирались встречающие. Их было всего трое. Они стояли, пригнувшись под ветром, еле держась на ногах на убитом до каменной твердости снегу.

Это были Тнарат, Армоль и Гуват.

– Беда! – еще издали крикнул Армоль. – Ураганом унесло вельботы и байдары!

Голос его дрожал и прерывался, и в потемневших глазах застыло горе.

Орво притормозил нарту:

– Как же это так случилось?

– Мы сделали все, чтобы спасти суда, – принялся рассказывать Тнарат. – Вморозили якоря в лед, обложили вельботы снегом, но не помогло. Ветер расшвырял снег и оборвал толстые ремни, словно это нитки матерчатые.

– Вельботы летели по воздуху, будто у них крылья выросли, – перебил его Армоль. – Все сразу снялись с места, словно решили улететь к себе на родину, а потом ударились о торосы и разлетелись на щепки… Ох, горе!

Джон направил упряжку к своей яранге. В жилище было печально, словно после смерти кого-то очень близкого и дорогого. Даже дети вели себя тихо и сдержанно, а маленькая Тынэвиринэу-Мери молча прижалась к мягкой курчавой бороде отца, будто понимала всю безмерность горя.

Пришедший к вечеру Орво сказал:

– Никто не мог предотвратить этой беды. Такой ураган бывает раза два за сто лет…

Ветер продолжал бушевать. Яранга содрогалась и скрипела, как корабль, застигнутый бурей в океане. Шальные воздушные струи неведомыми путями проникали в полог и колебали пламя жирников.

Пыльмау тихо баюкала Тынэвиринэу-Мери, и ее пение сливалось с пением урагана.

Джон прислушивался и дивился, как естественно вплетался голос жены в гудение ветра. Мелодии песни и урагана были одинаковы.

Орво долго сидел в задумчивости, вслушиваясь вместе с Джоном в пение женщины и урагана.

– Загордились мы, – тихо и медленно произнес Орво, – перестали чтить Наргинена [39]. Проучили нас Внешние Силы…

Джон хотел было разуверить старика, объяснить ему, что это стихийное бедствие, от которого никто не застрахован, но какое-то странное чувство беспомощности удерживало его. А в словах Орво угадывалось объяснение и утешение.

– Захотели мы жить не так, как велено природой, – продолжал Орво. – И у меня перед глазами словно радужный туман вырос. Перестал я правильно видеть. Все ведь было хорошо – зверя у берегов словно прибавилось против прошлых лет, море часто дарило нам ритлю, погода в меру была устойчива, везло нам и на промысле, и в общении с белыми людьми… Даже болезни нас обходили стороной несколько лет… И вот наказание за наши грехи… На моей памяти это бывало не раз. Поначалу все идет хорошо, и такая жизнь начиналась, что даже дряхлые старики, которых давным-давно ждут в заоблачном мире, не торопятся уйти с земли. Яранги полны радости, а хранилища – мяса и жира. Люди чаще собираются на веселые сборища, чем на священные жертвенные обряды, и человек начинает верить, что он самый сильный и самый умный и что он единственный хозяин на земле. До поры до времени все так и бывает. А потом природа, Наргинен, Внешние Силы, убирают все лишнее – людей, которые народились не по нужде, а от похоти. Они насылают болезни, голод, уничтожают запасы еды, рождающие лень у человека. Вот таким ураганом Внешние Силы уносят все, что может поставить человека выше их… Наргинен как бы напоминает: я здесь хозяин, и только по моей милости человек живет здесь…

В сознание Джона западали тяжелые, мрачные слова Орво, и в душе росло беспокойство.

– Как же жить дальше? – вырвалось у Джона.

– Наргинен сам укажет, как жить дальше, – отозвался Орво. – Пусть боги вернутся на свои места, а человек туда, где он был всегда.

Ураган бушевал еще несколько дней. Ветер отогнал лед далеко за горизонт. Странным и непривычным казалось зимнее открытое море. Это так же дико и невозможно, как если вдруг бы в пургу среди снега разгуливал обнаженный человек.

В воде отражалось синее небо и редкие, мчавшиеся под ветром облака. Люди с нетерпением ждали дня, когда утихнет ветер и можно будет выйти на промысел.

Раньше Джон не замечал, как много едят собаки. И хотя их достаточно было покормить раз в сутки, на двенадцать клыкастых пастей уходило столько же копальхена, сколько съедали три человека за два-три дня.

Когда Джон сам кормил собак, он старался урезать обычную норму.

– Ничего страшного не случится, если теперь собаки будут есть поменьше, – сказал он однажды жене.

Пыльмау удивленно посмотрела на мужа и заметила:

– Они и так полуголодные…

– Все равно теперь они ничего не делают, не добывают никакой еды…

– Теперь в Энмыне нет ни одного человека, который бы добывал еду, и все равно все хотят есть и едят, чтобы уцелеть, – возразила Пыльмау.

– Так то люди, а это – собаки, – сказал Джон.

– Какая разница? – пожала плечами Пыльмау. – Они и так едят что похуже.

Во всех ярангах, несмотря на катастрофически уменьшающиеся запасы, продолжали кормить собак, и такое расточительство повергало в изумление Джона. Однажды он даже предложил Орво сократить число собак в селении до необходимого.

– Может быть, ты сам начнешь? – иронически предложил Орво.

После урагана ударил такой мороз, что море замерзло почти мгновенно. Всегда торосистое, заваленное как попало обломками льдин, сейчас оно было необычно ровным и гладким.

Охотники не замедлили отправиться на промысел. Они мчались на санках, с полозьями из моржовых бивней. Оттолкнувшись палкой с острым металлическим наконечником, они катились по скользкому льду к разводьям, а под вечер возвращались с добычей. Запылали костры в чоттагинах, вкусный запах свежего мяса вытеснил из жилищ вонь прокисшего китового жира. Охотники торопились: первый же ветерок сомнет и разрушит зеркальную гладь и нагромоздит торосы.

Вскоре так и случилось, и море обрело привычный зимний вид, ощерившись торосами и ропаками. Подвижка подогнала к берегу старый лед и обломки айсбергов. Санки перешли к ребятишкам, и охотники запрягали отощавших собак, чтобы отправиться в далекий путь к полыньям.

Сильные морозы по ночам с треском раскалывали лед, но открытая вода уходила все дальше от берега, и надо было вставать почти среди ночи, чтобы застать короткий промежуток светлого времени у открытой воды.

Как-то вечером в ярангу вбежала взволнованная Пыльмау и сообщила, что Мутчин и Эленеут лежат мертвые в своей яранге.

Старики угасли несколько дней назад, и голодные собаки успели наполовину обглодать их тела. Джон не мог без содрогания смотреть на них и уклонился от участия в похоронах, сославшись на плохое самочувствие.

После похорон Орво собственноручно поджег опустевшую ярангу, и шумное чадное пламя высоко поднялось к небу.

– Каждый такой костер приближает время, когда весь наш народ уйдет за облака, – задумчиво произнес Орво, следя за пляшущим пламенем. – Ты не видел, сколько опустевших стойбищ и покинутых яранг истлевает по побережью? Иные поселения вовсе исчезли. Убывает наш народ быстро, и это пугает меня. Наши женщины рожают мало, а на детей смерть запросто охотится. Столько их у нас умирает, не успев даже к своему имени привыкнуть! А когда-то наш народ был велик и могуч!

– Не надо так мрачно смотреть на жизнь, – ответил Джон. – Человек не зря существует на земле. Не может быть такого, чтобы чукчи навсегда исчезли с лица земли…

Выпавший снег запорошил пепелище сожженной яранги, и имена умерших быстро стерлись в памяти людской. Джон думал, что несчастных потому так быстро забыли, что жители Энмына в глубине души чувствовали себя виновными в их смерти.

Он как-то сказал об этом Орво, но старик раздраженно заметил:

– В земном мире имеет право жить только тот, кто может добывать еду не только себе, но и своему потомству.

– А если несчастье случится с тобой? – Джон понимал, что задает жестокий вопрос.

С неожиданно спокойной улыбкой Орво посмотрел на Джона и твердо ответил:

– Когда я это замечу, то сразу же сам уйду за облака.

Промысел превратился в изнурительный и тяжкий труд. Мучительно было среди ночи вылезать из-под теплого одеяла на мороз.

Первой поднималась Пыльмау и готовила завтрак. Надо было накормить мужчину на весь долгий холодный день. В пологе жгли лишь один жирник. Его света и тепла было вполне достаточно, пока не наступили сильные морозы. Теперь в углах полога появились серебристые заплатки из инея.

Дети спали под оленьим одеялом, крепко прижавшись друг к другу.

Джон молча съедал завтрак и с зябким отвращением к морозу и голубому мерцанию лунного света переступал порог.

Снег громко хрустел под ногами, и этот единственный звук в морозном безмолвии разносился далеко вокруг, заполняя противным скрипом белое пространство. Он сопровождал охотника всю дорогу. А дорога была долгая, через высокие торосы, через нагромождения битого льда. В Энмыне давно не пользовались упряжками: отощавшие собаки одичали, добывая пищу самостоятельно, и не давались в руки.

Мороз сковал полыньи. Едва появлялось разводье, как его тут же затягивало молодым, прозрачным ледком.

Джон шагал от одной замерзшей полыньи к другой. Постепенно замерзали кончики пальцев на ногах, время от времени надо было постукивать одной ногой о другую, чтобы вернуть им чувствительность. Хорошо, что у Джона не было пальцев – он не знал забот с рукавицами, и своими держалками он мог зарядить и разобрать винчестер при любом морозе.

С трудом различалась граница между припаем и движущимся льдом, в котором было так мало разломов, что нерпы сами продували отдушины, чтобы глотнуть воздуха.

Джон торопился.

Медленно угасали звезды, разгорался короткий зимний день. Он продолжался часа два-три, и только в этот промежуток времени можно было увидеть темную голову нерпы на поверхности разводья. Темнело быстро, и Джон возвращался в Энмын при свете звезд и ярких сполохов полярного сияния.

Он шел мимо яранг с опущенной головой, стыдясь своей неудачи. Потом привык. Самым тяжким была встреча с голодными глазами маленького Яко. Но Пыльмау была неизменно спокойна и делала вид, что все так и должно быть. Неизвестно, из чего она ухитрялась готовить еду, и, насытясь, Джон валился на прохладные оленьи шкуры, чтобы завтра снова уйти на морской лед в поисках зверя.

Однажды он спугнул белого медведя. Зверь кинулся прочь через торосы и исчез в снежной белизне. На льду осталась его добыча – почти целая нерпичья тушка со вспоротым брюхом и ободранной головой.

Медведь подстерег нерпу, когда она высунулась в лунку. Надо обладать необыкновенным проворством, чтобы поймать и извлечь из узенького отверстия такое осторожное и ловкое животное. Джон с удивлением почувствовал, что завидует удачливости белого медведя.

Он осмотрел тушку и увидел, что она чуть повреждена и даже не успела застыть на морозе. Розовая печенка покрылась тонким слоем льда. Джон вынул охотничий нож и отрезал от нее несколько кусков. Подкрепившись, он продел в морду зверя ремень и поволок нерпу к берегу.

Поднимаясь от морского берега к ярангам, он засомневался: хорошо ли отнимать добычу у морских зверей, но, вспомнив голодные глаза Яко и заметно отощавшее тело Пыльмау, решительно зашагал к своему жилищу, стараясь как можно быстрее миновать другие яранги Энмына.

У порога уже стояла Пыльмау с ковшиком. Она молча полила голову нерпы и подала остаток воды Джону. Ковшик в ее руке слегка дрожал, и одинокая льдинка со звоном билась о жесть.

Когда нерпу вволокли в полог, Джон со смущением признался:

– Я отнял нерпу у умки. Не знаю – хорошо это или плохо…

– Я помню, Токо иногда так делал, – спокойно ответила Пыльмау. – Ты взял то, что принадлежало тебе по праву сильного. Боги будут довольны.

Сняв с себя охотничье снаряжение, Джон вполз в полог. Возле нерпичьей головы сидел Яко и жадно смотрел на полузакрытый глаз зверя. Джон вырезал охотничьим ножом глаз, проткнул его и подал мальчику.

Для маленькой Тынэвиринэу-Мери он отрезал кусочек печени.

Пыльмау разожгла второй жирник, и в пологе стало светлее. Сегодня жена была оживлена, радуясь удаче кормильца. Она громко и возбужденно разговаривала и часто кидала на мужа ласковые, чуть встревоженные взгляды.

При свете второго жирника Джон огляделся в пологе. Он смутно чувствовал, что в жилище произошли какие-то перемены, то ли чего-то убавилось или, наоборот, прибавилось. Джон медленно вел глазами по внутренности полога, пока его взгляд не остановился на угловом столбе, на котором вместо медного рукомойника висел деревянный идол!

– Видишь, он послал нам удачу, – виновато улыбаясь, произнесла Пыльмау. – Как только ты ушел в море, я его внесла с мороза, отогрела и долго упрашивала, чтобы он был к тебе милостив.

– А где рукомойник?

– Я его перевесила в чоттагин, гуда, где раньше висел. – Пыльмау нервно теребила край оленьей шкуры. – Я думала: ведь ты все равно почти не моешься… А бог должен висеть на своем месте…

И впрямь за последнее время Джон почти перестал следить за собой. Однажды утром, подойдя к рукомойнику, он вспомнил о жестоком морозе за стенами яранги, ярко ощутил, как холод тотчас стянет его умытое, лишенное защитного жирового покрова лицо, и не стал умываться… А потом он и вовсе перестал прикасаться к рукомойнику, и это нимало не повредило его здоровью.

– И еще вот почему бог должен быть здесь, – вкрадчиво продолжала Пыльмау. – Я хочу сына. Яко нужен товарищ, с которым ему будет не так трудно в жизни… Пусть уж бог будет с нами.

– Ладно, – Джон устало махнул рукой, – разделывай нерпу, я хочу есть.

Но не успела Пыльмау повесить над жирником котелок, как в ярангу потянулись гости. Никто ничего не просил. Приходили будто бы просто так или по какому-нибудь пустячному поводу, но ни один не ушел с пустыми руками.

Джон с тревогой видел, что от нерпы остается все меньше и меньше, и несколько раз он едва не крикнул жене: «Довольно!»

Поздно ночью в чоттагине послышался кашель Орво, и его седая голова просунулась в полог.

Старик поглядел на вернувшегося в полог бога и удовлетворенно хмыкнул.

– Надо ставить сети на нерпу, – сказал Орво. – Патроны кончаются, а открытой воды все меньше. Надо долбить лунки и ставить сети.

Джон впервые слышал, что нерпу можно ловить, как рыбу, сетями.

– Мы будем ставить сети, а ты поедешь к своему другу Ильмочу, – продолжал Орво. – Попросишь у него десятка три оленьих туш. Потом сочтемся. Он не должен отказать тебе – ты ведь его приморский друг. За своих не беспокойся – позаботимся о них.


Через несколько дней, собрав упряжку из самых сильных и выносливых собак Энмына, Джон отправился в тундру. Впервые он ехал один, но в душе не было тревоги: он был уверен, что доберется до стойбища. За пазухой он держал начерченную Орво карту, а на нарте под оленьими шкурами лежал спиртовый компас, одна из немногих вещей, оставшихся от купленного за китовый ус вельбота.

Путь лежал к Большому хребту Чукотского водораздела.

22

Долго блуждал Джон по тундре. Кончились взятые с собой в дорогу скудные припасы. Каждый вечер, останавливаясь на ночлег, он отводил в сторону самую слабую собаку и закалывал. Если поблизости оказывался кустарник, он разжигал костер и варил мясо. Остатки скармливал псам.

Джон обследовал все долины, указанные Орво, рыскал по низкорослому кустарнику, пересекал водоразделы, склоны холмов и даже поднимался на северный склон Большого хребта. Порой попадались следы оленьего стада – помет, как черная россыпь маслинок. Тогда в сердце рождалась надежда, и Джон гнал ослабевших собак по следу, пока не терял его где-нибудь в разлившейся наледи или в цепком, ломающемся на морозе кустарнике.

Вскоре следы исчезли совсем. И куда бы ни направлял нарту Джон – везде лежал девственный, синеватый от темного бессолнечного неба снег. Он спрессовался от мороза. Нарта могла идти по нему лишь с хорошо навойданными полозьями, и Джон часто останавливался, переворачивал нарту и наводил на них слой льда.

Когда в упряжке осталось всего восемь собак, Джон повернул упряжку обратно, на морское побережье.

Издали Энмын показался вымершим. Пока ослабевшие собаки почти два часа тащили нарту через неширокую лагуну, между ярангами не показалось ни одной человеческой фигурки, ни один столбик дыма не стоял над шатрами.

Джон ввалился в чоттагин своей яранги и, нащупав меховую занавесь, влез в полог.

Желтый язычок пламени жирника притянул Джона, и он услышал слабый голос жены:

– Это ты, Сон?

– Я, Мау.

– Привез что-нибудь?

– Я не нашел стойбища, – ответил Джон. – Только олений помет… Где дети?

– Здесь, – ответила Пыльмау. – Худые очень… Просят есть все время… Я уже варю старые торбаса. Выскребли дочиста мясную яму. Этим и держимся.

– Кто-нибудь ходит в море?

– Ходят, да толку мало, – ответила Пыльмау. – С того дня, как ты уехал, редко кто-нибудь с добычей приходил. Патронов нет.

Пыльмау палочкой развела огонь в жирнике и поставила над ним котелок.

Из-под вороха шкур выполз Яко и молча уставился на Джона. У мальчика резко выпирали ребра, а между ключицами и шеей виднелись глубокие впадины, словно дыры в смуглой шершавой от голода коже.

Тынэвиринэу-Мери лежала тихо. Она на минуту открыла синие глазенки и снова закрыла их, словно свет жирника был для нее нестерпимо ярок.

– Что с Мери? – встревоженно спросил Джон.

– Голодная, – сокрушенно ответила Пыльмау. – Даю ей грудь сосать, но и в ней ничего нет.

В котелке сварилась зловонная похлебка. Преодолев отвращение, Джон проглотил ее.

– Собак не ели?

– Что ты говоришь! – ответила Пыльмау. – Разве можно есть собак?

– Но все же получше, чем варить лахтачий ремень, выдубленный в человеческой моче, – возразил Джон.

Подкрепившись, Джон решил навестить старого Орво.

Возле яранги собаки с урчанием догрызали ременные крепления нарты. Увидев человека, они отбежали в сторону. Только теперь Джон заметил, что на всех ярангах моржовые покрышки обгрызены до высоты, до которой могли дотянуться собаки.

Орво лежал в темном пологе между двумя женами.

Он выслушал рассказ Джона и с горечью вымолвил:

– Сбылось то, чего я больше всего боялся: Ильмоч откочевал к Границе Лесов… Чуял старик, что мы придем к нему за помощью…

Дышал Орво коротко и прерывисто, в груди у него свистело и клокотало.

– Надо что-то делать, – помолчав, сказал Джон. – Нельзя покорно ждать конца.

– Что же ты можешь предложить? – вяло спросил Орво. – Охотиться уже сил нет. Пока найдешь полынью, темнеет, да и чистой воды почти нет.

– Можно часть собак съесть. Не понимаю: люди умирают с голоду, а кругом бегают животные, которые могут спасти нас. Едят же в иных странах конину, а собачина в некоторых странах на Востоке считается даже изысканным лакомством…

– Может быть, и дойдем до того, что будем есть собак, – устало ответил Орво, – но это уже последнее дело. После собак обычно берутся за покойников. Потом убивают и пожирают слабых… Пока человек не ест собаку, он еще может считать себя человеком…

– А вот я ел собак! – с вызовом заявил Джон. – Выходит, я лерестал быть человеком?

– Не надо так говорить, Сон, – с мольбой в голосе сказал Орво. – Посмотри мои сети. Может, что-нибудь попало?

С утра, с трудом проглотив вонючее ременное варево, Джон отправился на поиски сетей Орво. С месяц не было снегопада, и ранний снеговой покров затвердел, лыжи оказались ненужными. Ровная белая поверхность слепила глаза. Ведь по существу давно уже настали Длинные Дни, предвесенняя пора, а люди ее и не заметили, сидя в остуженных пологах в голодном оцепенении.

Сети старик поставил далеко, и лишь к наступлению поздних сумерек Джон дошел до них. Еще с час пришлось их выдалбливать изо льда. В первой снасти оказались выеденные морскими червями тюленьи кости, а во второй нерпа была почти цела. Обрадованный Джон очистил сети и поставил заново, намереваясь через день вернуться.

С грузом тюленьих костей из первой сети и початой тушей из второй Джон возвратился в Энмын.

Несмотря на слабость, Пыльмау вышла навстречу с неизменным ковшиком, в котором плавала льдинка.

Трудно было разложить добычу на двенадцать равных долей.

– Орво надо положить побольше, – сказал Джон.

– Нет, пусть каждая семья получит поровну, – возразила Пыльмау.

– С какой стати я должен кормить Армоля, который посильнее меня и давно мог посмотреть сети? – раздраженно заметил Джон.

– Не сердись, – понизив голос, сказала Пыльмау, – когда делят еду, нет места гневу. Пусть каждый получит свою долю. Солнце не смотрит, кому дать больше тепла и света, оно для всех одинаково.

– Я не хочу соревноваться в щедрости с солнцем! – сердито заявил Джон. – Прежде всего я хочу накормить своих детей, а потом уже остальных!

Он почти силой взял по куску мяса от каждой доли и бросил в котелок, повешенный над ожившим жирником.

Боясь, что Джон вовсе ничего не даст остальным жителям Энмына, Пыльмау сложила жалкие куски мяса и кости, и отправилась по ярангам.

Оставшись в пологе с детьми, Джон попытался прибавить пламя в жирнике. Он взял черную, сделанную из неизвестного материала палочку и принялся соскребать к краю каменной плошки намоченный в жиру мох. Пламя действительно увеличилось, но увенчалось огромным языком копоти. Джон, стараясь справиться с ним, окончательно потушил жирник. Полог погрузился в темноту. В наступившей тишине Джон вдруг услышал плач Тынэвиринэу-Мери. Нащупав дрожащее хрупкое тельце ребенка, Джон выпростал ее из-под вороха холодных шкур и прижал к себе. Тело малышки обожгло его огнем. Девочка была в забытьи и тихо плакала. Удивительно, откуда может быть столько жара в таком крошечном существе!

Джон качал и уговаривал плачущую девочку:

– Мери, дорогая, не плачь, подожди немного. Сейчас мама придет, зажжет свет, и мы будем есть свежее горячее мясо. Не плачь, моя доченька!

Джон баюкал девочку, и ему казалось, что она начинает дышать ровнее и жар спадает. Глаза понемногу привыкли к темноте: через многочисленные проплешины в шкурах внутрь полога проникало немного света.

– Птичка моя, горе ты мое… – шептал Джон, перейдя на английский. – Почему именно тебе выпала доля родиться в этом краю?.. Где-то тысячи счастливых детей улыбаются теплому солнцу, пахнут молочком, а ты, моя кровь, исходишь жаром в этом проклятом ледяном краю! Миленькая моя! Цветочек заполярный!.. Почему ты молчишь? Ты перестала плакать? Ну, поспи…

Джон разговаривал с девочкой, а в сердце росла тревога, словно черная туча застилала душу. Ожидание чего-то страшного и неумолимого наполняло тесный полог, вставало темными тенями в углах. Стараясь стряхнуть с себя тревогу, Джон возвышал голос:

– Родная моя! Не вечно будет зима, придет за ней весна, и мы еще увидим зеленую травку, наедимся досыта!..

Слабый луч протянулся от отдушины к угловому столбу, который подпирал полог. На столбе висел бог. На этот раз его лик не казался Джону бесстрастным. У бога появилось выражение какого-то мстительного злорадства.

Джон прервал разговор с дочерью. Взгляд бога ледяной иглой пронзил его насквозь, и холодный липкий пот потек между лопаток, вызывая озноб и страх.



– Эй, ты, идол! – закричал, не помня себя от ужаса, Джон. – Перестань! Все равно я тебе не верю и не признаю тебя!

Он положил ребенка на постель и кинулся к богу. Сорвав его с такой силой, что зашатался весь полог, Джон швырнул деревянного идола в пустой чоттагин.

– Вынэ вай! – услышал он голос Пыльмау. – Что ты наделал! Ох, бгда нам будет! Горе!

Джон выглянул в чоттагин и увидел жену на коленях перед поверженным богом.

– Встань! – закричал страшным голосом Джон. – Не смей унижаться перед ним! Ни один бог – ни ваш, ни наш – не стоит этого. Все они обманщики! Встань, Мау!

– Страшное горе ожидает нас, Сон, – притихшим от волнения голосом произнесла Пыльмау. – Как ты мог это сделать?

Пыльмау протянула руки к богу, лежащему на припорошенном изморозью земляном полу, и в это мгновение страшный раскат потряс ярангу, стряхнув иней с деревянных стоек. Ровный синий свет наполнил помещение.

Джон кинулся к входной двери. Большая шаровая молния, рождая мерцающие шарики, медленно катилась к морю. Ударившись о первый торос, она рассыпалась на множество искр и потухла. А там, где море соединялось с берегом, чернела трещина – источник грохота. Джон вернулся в чоттагин и нашел Пыльмау без чувств, прижимавшую к себе деревянного идола.

Джон еле-еле втащил жену в полог.

Очнувшись, Пыльмау добыла огонь, разожгла жирник, пристроила бога на место.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36