Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Храни меня, любовь

ModernLib.Net / Современные любовные романы / Полякова Светлана / Храни меня, любовь - Чтение (стр. 4)
Автор: Полякова Светлана
Жанр: Современные любовные романы

 

 


И Дмитрий сам не заметил, как позволил ей завладеть собственной душой, собственной жизнью, собственными мыслями, чувствами, помыслами — всем, что еще недавно казалось ему столь важным и принадлежало только ему самому…

И только потом, уже оказавшись дома, в одиночестве, улыбаясь чему-то таинственному и манящему, он все-таки спросил себя — а она?

Впустила ли его в свою душу она?

Но ему не хотелось тогда находить ответ на этот вопрос.

Ему нравилось придумывать себе сказку о прекрасной принцессе-красавице, находящейся в плену у злого чудовища.

И когда однажды она приехала к нему, он почувствовал себя прекрасным принцем и был счастлив достаточно долго… Ровно три года.


«Вот такая ерунда», — подумала Тоня, вешая трубку. Она только что поговорила с мамой. И с Пашкой.

И ей стало обидно, что она сейчас так далеко от них. И вместо Пашки сидит Шерри. Она даже попробовала пожалеть свой подарок — но из этого ничего не вышло.

Она даже подумала, что ей почему-то совсем не обидно. Как будто эти духи и были предназначены для Шерри…

— Ты чай будешь? — спросила Шерри.

— Буду, — покорно ответила Тоня, хотя ей совсем не хотелось никакого чая. И еще ей совсем не хотелось разговаривать с Шерри. Она просто боялась с ней разговаривать. Вдруг что-нибудь вырвется ненароком?

Про Бравина этого…

При одном только воспоминании о нем ее передернуло. Даже тошнота подступила к горлу…

Эта круглая голова с оттопыренными ушами и взгляд — самоуверенный и трусоватый… И почему такими вот взглядами обладают все, кто хочет показаться круче и сильнее всех?

А поэтому, наверное, что — жалкие на самом-то деле личности…

Трусливые, жалкие и… В общем, чудаки на букву «м».

И она даже рассмеялась, потому что стало немного легче. Не дура же Шерри, в самом деле… Должна разобраться, что перед ней за уродец…

А потом подумала — а если нет? Любовь, как известно, горазда обожествлять козлов. И Шерри так и будет сходить по нему с ума. Пока она не знает, что с Бравиным все, конец, поэтому ей кажется, что все зависит от нее. А что будет потом, когда правда встанет перед ней и она поймет, что ничего от нее уже не зависит?

Тоня поежилась. Сама мысль об этом казалась ей страшной. Лучше и не думать об этом сейчас. Потом как-нибудь… Когда уже не будет возможности спрятаться от нее, мысли этой… «Вот тогда и подумаю», — сказала она себе, решительно прогоняя из сознания отвратительную бравинскую физиономию.

И тут же, в отдалении будто, кто-то тихо сказал: «Ах, дура ты, Тонька, дура… Вот отработала из-за своей подруги, стоишь теперь за плитой, а та и делать ничего не стала… Голову себе ее проблемами забиваешь, своих будто нет… Кто о тебе-то подумает? Сейчас будешь весь вечер стоны ее слушать, вместо отдыха честно заработанного, нет чтоб телевизор посмотреть или книгу почитать…»

Она привыкла уже к разговорам с самой собой и признала правоту в этих словах, но ответила: «Ничего, в конце концов, я же не самое главное…»

«А она что, самое главное? — тут же усмехнулось Тонино „альтер эго“. — Вот сейчас тебе тут стенать про здоровье начнут голосом полузадушенным, а у тебя самой будто стальное это самое здоровье… И духи ей отдала… Что у тебя дома, склад, что ли? Дура ты, Тонька…»

«Ну, пускай дура… А здоровье у меня и в самом деле лучше, у нее все время давление падает, так что…»

«Ага, давление у нее падает, — вредно усмехнулась Тоня-вторая. — Сексуальная активность у нее вот только не падает совсем!»

Тоне до Шерриной сексуальной активности никакого дела не было, поэтому она отмахнулась от трезвых доводов рассудка и пошла с Шерри пить чай.

В конце концов, может, и прав был внутренний голос, но и в Тониных рассуждениях была правота.

«И вообще, мама всегда говорит, что главное — доброй быть самой, а остальные люди от тебя научатся…»

Шерри сидела притихшая, словно подслушала Тонины «задушевные» разговоры с самой собой, и смотрела в окно. Тоня вдруг остро ощутила, что их с Шерри жизнь похожа на эту вечернюю черноту — без надежды на какой-то просвет… Работа, работа, работа — и никакой радости. Даже в любви им везло как утопленницам. Что у Тони парень был «хоть куда», что у Шерри Бравин — урод, каких поискать еще…

И ей стало так жалко и себя и подругу, что слезы подступили к глазам, а в горле застрял ком…

Только вот надо было сдержаться, виду не показать, спрятать ненужные эмоции…

— А… он не приходил? — тихо спросила Шерри. — Не спрашивал меня? Не искал?

Тоня молча покачала головой.

— Может быть, он заболел, — вздохнула Шерри. — Или это… с похмелья мучается…

Она уже пытается найти ему оправдания, устало отметила про себя Тоня. Она уже чувствует себя виноватой перед этой скотиной…

Ей так хотелось крикнуть, чтобы Шерри не смела этого делать, потому что он самый что ни на есть подлый козел, этот Бравин, и что он даже мизинца Шерриного не заслуживает…

По она сдержалась.

— Давай пить чай, Шерри, — глухо сказала она и даже выдавила из себя улыбку. — Все… Все у нас хорошо будет. Вот увидишь…

И хотя сама не верила своим словам, она еще раз улыбнулась и увидела, что у Шерри в глазах блеснула надежда на правоту подруги — у них двоих все и на самом деле будет хорошо.

— Знаешь, Тонь, — сказала она тихо, — вот заработаем мы с тобой денег и поедем в Ирландию.

— Куда? — удивленно переспросила Тоня.

Шерри вскочила, пробормотала: «Сейчас покажу», убежала в комнату и через несколько мгновений вернулась, таща в руках столетний журнал «Отдохни», потом полистала его в поисках нужной страницы и торжествующе положила на стол перед То вей.

— Вот, — сказала она.

Тоня сначала прочитала — Ламерик. А потом увидела — синее озеро, и зеленый холм, и — белый дом там, на самой вершине. Удивленно посмотрела на восхищенную Шерри. Потом снова уставилась на этот пейзаж из ее снов. Ламерик, повторила она про себя, точно старалась запомнить название этого места, где находилось воплощение ее мечты.

— Правда, здорово там? — шепотом спросила Шерри.

Тоня кивнула. Она хотела сказать, что никакой зарплаты им не хватит, чтобы туда добраться. Или — они доедут в этот благословенный Ламерик уже совсем старенькими и им будет к тому времени уже не нужно ни это озеро, ни зеленый холм, ничего…

Она промолчала. Потому что раз уж их грезы сейчас так таинственно совпали, может быть, это знак такой? Что это — исполнимо?

И она улыбнулась, прогоняя голос здравого смысла, поскольку сейчас ей ничего так не хотелось, как запомнить название места их с Шерри мечты.


Она долго смотрела на свои руки, лежащие на клавиатуре.

Когда-то эти руки были предметом ее гордости. Когда-то… Сейчас она не могла смотреть на них без злости — именно они отчего-то казались ей воплощением уродства, безобразия, с которым она не могла смириться…

Длинные пальцы, все еще ухоженные, но — вот это пятнышко, совсем маленькое, светло-коричневое пятнышко, появившееся прямо посередине указательного пальца, с обратной стороны…

Это старость, усмехнулась она, отказываясь смириться с безжалостным и торопливым временем. Это старость, нечего себя обманывать…

Старость… Она зло рассмеялась, и в голову пришли строчки из очень старой песенки Бреля: «Это смешно, смешно, о да, время уходит, как вода…»

Она ненавидела уходящее время особенно сейчас, когда больше всего ей хотелось быть юной, незатейливой, даже глупой — но обязательно юной! А время ушло, как вода, и это, черт возьми, смешно — о да…

Она взяла в руки небольшой черный томик, пытаясь спрятаться от собственных мыслей с помощью стихотворений в прозе Бодлера. И прочитала:

«Безобразный человек входит и смотрится в зеркало.

— Зачем вы смотритесь в зеркало, ведь вам неприятно видеть себя?

Безобразный господин отвечает мне:

— Сударь, согласно бессмертным принципам 1789 года, все люди равны в правах, следственно, я обладаю правом смотреться в зеркало, а с удовольствием или с неудовольствием — это уже дело только моей совести».

Она закрыла книгу. Усмехнулась про себя. Да, именно так. Согласно бессмертным принципам 1789 года, она имела полное право смотреться в зеркало. И видеть там себя молодую. И не верить, если увидит себя теперешнюю.

Она прекрасно сознавала, как глупо выглядит, когда пытается оказаться рядом с Димой и дотронуться до него — пусть на секунду, но дотронуться. Когда она просит его показать что-то и слегка касается грудью его руки. Как же глупо, и — как блаженно… Ах, видел бы кто, как Вера Анатольевна, превращаясь в молоденькую и глупенькую влюбленную Верочку, садится на его стул, когда он уходит из комнаты, кладет руку на мышку, к которой он прикасался, прикрывает глаза и улыбается, испытывая высшее наслаждение. Ведь так она его обнимала…

И что с того, что он делает вид, будто не замечает всего этого? Ведь она чувствует прикосновение его тела, и в конце концов — его молчаливая пассивность разве не двусмысленна, и, может быть, именно она возбуждает ее еще сильней…

Даже сейчас, лишь вспоминая о нем, она чувствует это томительное и сладкое волнение. Даже сейчас… Усилием воли она заставила себя очнуться от сладкого наваждения.

Надо было работать.

Работать ей не хотелось. Она тщетно уговаривала себя, что это, может быть, все, что у нее осталось, единственная возможность выговориться, но — мысли крутились вокруг этой старой песенки про уходящее чертово время. «Это смешно, смешно, о да, дамы и господа-а-а-а…»

Она выругалась, встала, заварила крепкий кофе.

Тут же напомнила себе — от никотина и кофе желтеют зубы и пальцы и появляются эти вот пятна, которые ты так ненавидишь. Это от кофе — не от старости…

Закурила сигарету, посмотрела в окно, — о да… Смешно.

Ночь чем-то напоминала ей старость.

Такая же неизбежная.

Ее собственная ночь. Ее собственная старость. Смешно…

Особенно сейчас.

Он не любит ее. Она стареет, он не может ее любить…

Обида укусила ее, как змея.

Она одним глотком выпила кофе, горячий, обжигающий, заставивший ее поморщиться невольно, затушила сигарету и встала.

Тут же отразилась в окне — смешавшись с ночью, высокая, тонкая фигура, растворяющаяся в собственной своей ночи, одна…

Подошла снова к компьютеру и поняла, что она должна сделать во имя самой себя, во имя своей угасающей плоти и неугасающей страсти…

Пальцы ее легко и привычно заскользили по клавиатуре.

Ее тайные желания стали осязаемыми и реальными…

Она знала, что он это прочтет — он тоже был сейчас в Интернете, разговаривал с кем-то по «аське». На секунду она попыталась представить, с кем он говорит, даже закрыла глаза, — как будто это могло ей помочь…

Ревность подсказала ей быстро — с какой-нибудь девицей, черт ее побери, все просто… Девица кокетничает, он улыбается…

Сейчас он получит ее послание и не будет знать от кого.

Она все предусмотрела.

У нее другое имя, и она другое существо…

Она молода. Она красива. Она позволяет себе все, скрывшись за эту маску…

И все-таки — как обидно, что она не может прочитать, что он пишет сейчас той, другой… О чем они разговаривают.

Она закончила, прочитала и нажала кнопку — отправить…

Теперь настроение улучшилось. Она снова зажгла сигарету, откинулась на спинку кресла и, довольно улыбаясь, промурлыкала себе под нос: «Это смешно, смешно, о да, время уходит…»


Он дочитал про муми-троллей, закрыл книгу и понял, что Анька уже спит. Дыхание ее было ровным и спокойным, длинные ресницы лежали на пухленьких щеках… Сердце мгновенно заполнилось нежностью, он почти поддался искушению наклониться, поцеловать свое сокровище, но вовремя остановился.

Она ведь могла проснуться…

Ради нее он был готов пожертвовать всем. Даже собственной любовью и жизнью. Как Волк. Он бы и Волком пожертвовал. Лишь бы ей было спокойно…

Стараясь не шуметь, он поднялся, стул предательски скрипнул, он обернулся. Аня спала, только губами чмокнула во сне и перевернулась…

Он на цыпочках подошел к двери, придержал ее осторожно, чтоб не скрипнула, и отправился в свою комнату.

Дверь в комнату жены была плотно закрыта, но из маленькой щелки внизу пробивалась слабая полоска света. Она еще не спала.

На секунду он остановился и чуть не постучал, но вспомнил про недавнюю ссору и почему-то подумал, что она будет недовольна.

Вошел в свой кабинет, включил ноутбук — ему надо было поработать над одной сценой, потому что во время читки актерами ему показалось, что текст звучит как-то дешево-сентиментально…

Открыв нужный файл, быстро пробежал текст глазами и убедился в своей правоте.

Сцена могла быть сильнее, если бы не этот мелодраматизм, денатурат настоящего чувства, сильного и простого. Выраженного в словах, таких же простых, емких и сильных.

Он начал работать, пытаясь придать словам нужную эмоциональную окраску, и быстро споткнулся — текст получался еще хуже, чем был, слова лениво выползали, оставаясь такими же мертвыми, а герои точно сошли с обложки глянцевого журнала.

Что с ним творится последнее время? Исписался, что ли? Или — забыл, как оно выглядит, это самое простое, сильное чувство?

Почему-то вспомнил девушку из магазина, с ясными глазами, и подумал, что она наверняка знает, как это — любить, верить, надеяться по-настоящему, не как в дешевых сериалах… А его жизнь уже давно напоминает этот сериал — высосанный из пальца и навязанный кем-то свыше сюжет, только Анька, одна Анька — живое существо в паноптикуме безмозглых и бесчувственных кукол…

Но это — пока… А потом она станет такой же, как мать — вбирая в себя все ее черты, и точно так же повиснет на остове жизни бездыханной куклой, наблюдая за происходящим с собой стеклянными глазами, подчинившись глупым общественным законам…

Сердце сжалось при этой мысли, он поспешно прогнал ее, как наваждение, — Анька не станет, нет… У нее достаточно сильный характер, и она все-таки его дочь тоже и…

«А ты сам? Старый паяц с поломанной шеей… Ты пишешь сценарии, пытаясь убедить себя в том, что тебе это интересно…

С Полякова «Храни меня, любовь»

Интересен же только материальный результат, вовсе не процесс… Ты врешь сам себе и продолжаешь, стиснув зубы, улыбаться окружающим… Которых — ненавидишь…»

Он на одну минуту представил себе, как входит в кабинет продюсера и говорит ему спокойно, чеканя каждое слово: «Поздравляю вас. Вы добились своего — я стал бездарен…»

И тут же зло рассмеялся — при чем тут он, толстый, круглолицый мальчик в очках, с вечной ласковой улыбкой на пухлых губах? Знающий, что можно впарить публике, что продается и покупается хорошо, а что нет?

И чем лучше режиссер, который, в отличие от продюсера, прекрасно сознает, что то, что они делают, пошло, безвкусно, убого, и тем не менее продолжает делать вид, что созидает высокое искусство?

И — чем он сам их лучше?

Все дело в нем самом. Это он позволил себе играть в чужую игру. Это он начал сдаваться раньше, чем произошла главная битва за право оставаться самим собой.

Дверь рядом открылась, он услышал легкие и быстрые шаги.

«Нет, я должен с ней поговорить», — решил он, поднимаясь так быстро, точно боялся передумать.

Лора стояла у окна, курила и улыбалась. Он хотел уже ей сказать, что так невозможно, что надо непременно изменить их жизнь, но слова не смогли вырваться наружу.

Она его не видела и не замечала. Она была погружена в собственные мысли и ощущения, даже тогда, когда обернулась и он увидел — она улыбается…

Как она улыбается…

Он что-то пробормотал, налил себе чай — плевать, что чай оказался холодным, — и быстро вернулся, спасаясь бегством от ее странной, непонятной, загадочной улыбки.


Дима потянулся — от долгого сидения за компьютером затекли мышцы, но работа еще не была доделана, и он был сам в этом виноват…

Давно бы закончил, если бы не долгие разговоры с другом, который теперь жил в Питере и настойчиво звал туда и Диму, вот только Дима никак не мог собраться…

Он уже собрался отключаться, но увидел, что кто-то прислал ему послание — кто-то неизвестный, попросивший разрешения на авторизацию, и Дима, не задумываясь, разрешил…

Текста было много, он даже подумал, не сохранить ли его и не прочитать ли завтра — очень устали глаза и хотелось спать, но все-таки начал читать.

— Черт, — не удержался он, когда до него начал доходить смысл полученного послания. Он посмотрел на имя — имя ничего ему не говорило, да и кто угодно мог выйти с. таким вот ником…

Дело было не в том, что это было мерзко, мало ли на какую гадость нарвешься в Интернете. Даже не в том, что адресовалось именно ему — мало ли спама приходит, может и такое прийти… Да и не в том даже было дело, что ему все время казалось, что автора этих отвратительных, липких гнусностей он знает, но никак не может угадать, кто это. Просто он не мог понять — почему это читает? Почему? Как будто некто сознательно пытался разбудить в нем что-то, глубоко спрятанное от самого себя. Животное. Оборотня. Глубоко загнанного внутрь оборотня, который теперь, подвластный этим словам, просыпался, приоткрыв маленькие, бесцветные глаза, и постепенно эти глаза наполнялись кровью…

Он читал и читал, чувствуя себя измазанным в грязи и все еще надеясь, что это чья-то идиотская шутка, какого-то прыщавого подростка, любителя острых сексуальных ощущений, если бы не обращение к нему по имени, свидетельствующее о том, что человек, пославший ему это, принадлежал к числу Диминых близких знакомых.

Кто же это, думал Дима, пытаясь представить себе хоть кого-то, кто подходил бы к авторству этого «шедевра», и — не мог…

Слишком грязны были откровения. Слишком пошлы образы. Слишком гадки ассоциации…

Он выключил «аську» и попытался рассмеяться — но отчего-то посмеяться над этим не удавалось.

«Грешно смеяться над чужим горем», — невесело подумал он.

Почему — над чужим? Оборотень-го в тебе, и горе это — твое… Он услышал этот шепот почти рядом, зная, что этот шепот — его, и все же…

Ах, как ему хотелось, чтобы он вернулся к себе, стал собой!

Недоделанный рисунок продолжал висеть перед ним, но Дима думал сейчас о другом. Он невольно возвращался мысленно к посланию и не мог понять, почему ему кажется, что он очень хорошо знает автора, так хорошо, что почти услышал вкрадчивый голос, почти увидел змеиную улыбку, но вот только не мог дать себе ответ — кому все это принадлежит?

Кто из его прошлого или настоящего так бесцеремонно ворвался к нему, обволакивая собственной липкой грязью и приглашая стать таким же?

Настроение было безнадежно испорчено.

Дима поднялся, оделся и вышел из дома в ночь.

Ему казалось, что дома все еще присутствует это непонятное, неведомое существо, распространяя по всему помещению гнилостный запах болота и греха, и на минуту ему даже стало страшно…

Лучше он прогуляется немного, решил Дима. Лучше так, может быть, за это время «призраки» исчезнут, оставят его в покое.

Он шел по улице, пытаясь убедить себя в том, что вот еще квартал, и он успокоится и сможет вернуться назад, в теплый дом, в ЕГО дом…

Но каждый раз, когда он останавливался, намереваясь вернуться, его переполняло ощущение, что кто-то следит за ним, смеется над ним, не пускает его назад…

И он шел, не ведая куда, уходя от своего дома все дальше и дальше…

Точно пытался сбежать. От этого темного — в себе…

ГЛАВА 3

Шерри извела тонну косметики, пытаясь «закрасить» синяк. Но он не желал сдаваться. Даже под напором тонального крема…

— Тонального, — усмехнулась Шерри.

Вон он, виден все равно… И ничего не «тонирует». Так, замазывает слегка. И глаз болел, зараза. Как будто у Шерри был ячмень.

Но делать было нечего.

С утра она уже пообещала Тоне, что пойдет на работу. Тем более, что у Пашки поднялась температура, и теперь уж совсем неприлично отказываться от своих слов… Получится, что она, Шерри, человек ненадежный…

С любым другим человеком Шерри бы и не задумывалась, поставила свои интересы выше, а с Тоней — нельзя.

Она особенная.

И ругаться с Тоней нельзя — нет у Шерри подруги лучше…

По радио тихо напевал Стинг.

Пахло кофе.

— Ну и фиг с тобой, — хмуро сказала Шерри своему зеркальному отражению. Лицо «зеркального отражения», после неумеренного употребления косметики, напоминало маску театра кабуки.

Она причесалась и вышла на кухню, уже готовая, благоухающая новыми духами — отказавшись от выбора, Шерри подушилась из всех пяти флакончиков. Получилась, конечно, странная смесь, но Шерри понравилось.

— Доброе утро, — сказала она Тоне. — Могла бы еще поспать — я же иду…

— А Пашка?

Шерри ничего не ответила, налила себе кофе и села напротив.

— Слушай, фингал здорово виден?

Тоня прищурилась и неуверенно покачала головой:

— Нет. Почти и не видно…

— Видно, — вздохнула Шерри, — иначе ты бы сразу сказала. И уверенно…

— Нет, правда, не видно, — принялась убеждать Тоня. И добавила: — Я бы сказала, если б видно было… — И тут же покраснела.

Шерри почему-то от этой Тониной способности легко и быстро краснеть всегда чувствовала нежность к подруге. Но всегда справлялась с желанием поцеловать ее — а теперь не выдержала. Подошла к ней и чмокнула в щеку.

— Что это с тобой? — удивленно спросила Тоня.

— Так, захотелось…

Теперь и Шерри невольно зарделась — так странно выглядел ее поступок, и ей самой стало немного смешно.

Она ведь грубоватая. Все удивляются, что Тоня с ней дружит. Тоня — она как нежный цветок. И Шерри рядом с ней… Она не стала думать об этом, слишком больно было, слишком она сама себе показалась грубой и громоздкой.

Быстро прошла в коридор, чтобы скрыться от Тониного взгляда, схватила сумочку, крикнула с порога «пока!» и захлопнула за собой дверь.

И только в подъезде обнаружила, что из глаз текут слезы.

— Вот еще! — фыркнула она, аккуратно вытирая их. — Не хватало, чтоб у меня косметика вся потекла… Столько стараний пойдет прахом!

Она достала зеркальце, долго и придирчиво рассматривала себя.

Тушь не потекла, слава богу… Но фингал бросался в глаза, бесцеремонно и навязчиво напоминая Шерри о ее незадавшейся жизни и действуя на нее удручающе.

— Ну точно, — пробормотала Шерри, — женщина без косметики раздетая… А я и с косметикой какая-то раздетая… И никакие ухищрения мне не помогут выглядеть нормально.

Настроение у нее совсем испортилось, и к автобусной остановке она подошла хмурая, погруженная в собственные несчастья, в темных очках, как в забрале, потому что никакого солнца в помине не было, а собирался пойти дождь…

Какая-то бомжиха с радостным и бессмысленным лицом, пьяная уже с утра, распевала во всю глотку песню Шевчука «Что такое осень», и Шерри невольно посмотрела на нее — детский плащик, детские движения, детский бессмысленный взгляд… Она уже собиралась пожалеть эту неуклюжую пьяненькую певицу без слуха и голоса, но бомжиха остановилась, уставилась на Шерри и радостно завопила:

— Вот дура! Солнышка нету — а она в очках!

И засмеялась пронзительным, неприятным смехом.

Настроение у Шерри теперь испортилось окончательно, она отвернулась поспешно, как будто для нее было в самом деле важно мнение этой забулдыжки.

Так и стояла, пряча лицо, стараясь не обращать внимания на идиотский смех, пока не подошел автобус…


«Томительное ожиданье закончится, и что увидишь ты?»

«Я увижу пустую реальность», — усмехнулся он. Захлопнув книгу, отбросил ее подальше. Вытянулся в кресле, закрыл глаза, пытаясь сфокусировать внимание на образе.

Белль дама…

Рядом валялись журналы — целой кучей, и там было очень много «белль дам», одна другой краше и — одна другой наполненнее пустотой…

Эта наполненность пустотой раздражала Диму тем больше, чем безнадежнее становилось окружающее его пространство. Оно теперь было заполнено гламурными красотками, их глаза были пусты, как и содержание журналов… Из чего сделаны эти девочки? Из глупеньких мыслей и представлений мужчин о любви и сексе…

Они так стараются быть глупыми и сексуальными, они так напряженно морщат узкие лобики, чтобы придумать новую позу, привлекающую внимание…

Они — позволяющие сделать из себя новую породу, Белль самочка, вместо Белль дама…

А он, Дмитрий Воронов, хочет увидеть в них тайну. Загадку. И в то же время — логическую завершенность образа, ту самую, нежную и ясную, простоту…

Он душу хочет увидеть!

Какая глупость, право…

Он невольно усмехнулся.

И вспомнил ту девушку, из автобуса…

«Если бы я был вправе, я нарисовал бы ее… Одетую в шубку, без головного убора, выбежавшую на улицу, задохнувшуюся от мороза…»

Вслед за…

Он невольно рассмеялся и покраснел невольно — вслед за ним. Ну, не за кучерявеньким же бонвиваном с пухлыми щеками?

Впрочем, они ведь больше никогда не встретятся. А мечтать можно о чем угодно. Мечты имеют право быть смелыми и решительными, в отличие от самого мечтателя…

И он волен придумывать ее, наделяя качествами души, которых может и не быть, но… Как Пигмалион создавать Галатею в воображении. Только в воображении.

Он вытянулся в кресле, закинув руки за голову, прикрыл глаза. Она явилась тут же — плоды воображения, даже наделяемые человеческими, реальными чертами, отличаются готовностью к ответной вежливости. Они появляются тут же, стоит только тихонько позвать. Они становятся в ту позу, которую ты им предназначаешь, и улыбаются тебе именно той улыбкой, которую ты хочешь увидеть.

Так и эта девушка — выбежав, застыла, пытаясь отыскать его встревоженным, испуганным, как у птицы, взглядом. На ее волосы падали хлопья снега, отчего они почти утратили темный цвет, снег был и на ресницах, и она часто моргала сначала, а потом, подняв руку, легким прикосновением пальчиков смахнула снежинки… Она, несомненно, искала его. Ее губы были приоткрыты слегка и шевелились беззвучно — и он знал, что с них готово сорваться его имя. Да, она зовет его душой своей, еще не выпуская его имя, но уже поняв, что ей нужен именно он.

Видение было таким живым, что он невольно подался вперед и чуть было не открыл глаза — намереваясь уже броситься ей навстречу, но вовремя вспомнил — это сейчас придумывается им, а значит, как все придуманное, неминуемо рассыплется, разобьется на мелкие кусочки разноцветного стекла, которое невозможно будет собрать. Придуманное ведь хрупко и не выдерживает соприкосновения с реальностью…

Ах, зря он подумал о реальности!

Тут же и случилась беда — мозаика начала рассыпаться. Девушка испуганно вздохнула, подняла на него последний раз глаза и отступила, растворяясь в тумане, а туман дрожал, отчего глазам стало больно, и он открыл их, чтобы справиться с накатившим головокружением.

Работа.

Он включил компьютер.

Работа.

И тут же содрогнулся от отвращения — вспомнил про вчерашнее послание.

Он даже отодвинулся, словно там продолжала жить гадкая ухмылка, пошлые слова, грязные фантазии неведомой женщины. «Да это, может быть, и не женщина». Что угодно. Мало ли на свете идиотов?

«Но ты на них реагируешь так стра-а-анно…»

«Глупости», — сердито одернул он себя. Нельзя же, черт возьми, обращать внимание на виртуальные игрушки. Нельзя относиться к ним так серьезно. При чем тут компьютер? Это его рабочее место.

Не более того…

А то, вчерашнее вторжение, тоже только плод больного воображения. Фантазия.

Но эта фантазия не собиралась уходить. Она вполне сочеталась с реальностью. Она была частью реальности.

Он поймал себя на том, что его руки подрагивают, а в голове тяжело, горячо и пусто. «Что за напасть? — усмехнулся он про себя. — Это просто стыд за вчерашнее? Ведь, если подумать, те слова нашли отклик в твоей душе. Раз темное задевает твою душу, то и душа темна или нет? Впрочем, в каждой душе есть темные струны… Тот, кто пишет подобное, прекрасно об этом знает и играет именно на них. Я не от них пытался убежать в ночь — от самого себя…»

От внезапно возникших фантазий, родившихся в голове от грубых слов.

И ему снова стало жарко, он провел ладонью по вспотевшему лбу. Рука сама тянулась к той кнопочке, и темная часть души рвалась снова испытать это. Он знал, что его ждет новое послание. Он не хотел его ни получать, ни читать.

И в то же время — ему было нужно за что-то уцепиться, чтобы снова не ввергнуться в пропасть.

Он выключил компьютер и достал краски. Ты ведь художник, напомнил он себе. Не просто иллюстратор.

Включил музыку.

Первые штрихи — и спустя несколько минут появились ее глаза.

Именно ее.

Он сам удивился, как легко получилось у него ухватить выражение ее глаз — немного напряженное, чуть насмешливое и ищущее…

Он улыбнулся ей — и тихо, едва слышно прошептал:

— А ты снова спасла меня от самого себя, моя Белль дама…

И с грустью подумал — никогда они не встретятся, но всю жизнь она будет с ним рядом. И может быть, это к лучшему. Потому что придуманный образ, увы, чаще всего куда лучше реального человека…


Очки пришлось снять.

Шерри тут же почувствовала свой фингал. Более того, она ощущала взгляды покупателей. И девчонки из соседних отделов, хоть и пытались делать это незаметно, невольно поглядывали на этот несчастный глаз, замазанный крем-пудрой.

«Главное — не зацикливаться на проблеме», — кисло улыбнулась Шерри, бормоча очередное «привет, здрасте, как дела?». И снова ощущая уцепившийся за желтоватое безобразие нескромный и пристальный взгляд.

Она даже была рада, что почти нет покупателей. Фиг с ней, с выручкой. Чем меньше народа любуется ее телесным повреждением, тем больше ему кислорода. А ей — спокойствия…

Все-таки она продала три флакона шампуня, коробочку крема и позволила себе немного помечтать. Как придет Бра-вин и начнет умолять ее о прощении, а она, гордо усмехнувшись, скажет ему — нет, никогда. Хватит. Расстанемся. И Бравин померкнет лицом, а потом и вовсе сникнет, осознав гибельность своего положения, заплачет крокодиловыми слезами. А она только улыбнется. Печально так, с сожалением о его незавидной участи. Прости, мол, но помочь ничем не могу. Так получилось. Ушла любовь, не вынеся позорных издевательств.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16