Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Познать женщину

ModernLib.Net / Зарубежная проза и поэзия / Оз Амос / Познать женщину - Чтение (стр. 8)
Автор: Оз Амос
Жанр: Зарубежная проза и поэзия

 

 


      Тут он вспомнил, как Нета не раз настаивала, чтобы он навестил соседей, и чуть ли не запретила сидеть дома в одиночестве. И сам себе поражаясь, произнес:
      — Ладно. Почему бы нет? — И вновь опустившись в кресло, вытянув ноги и удобно устроив их на скамеечке, прибавил: — Не имеет значения. Все, что ни выберете, будет хорошо и для меня.
      Сквозь паутину опутывающей усталости он уловил быстрый шепоток, прошелестевший между братом и сестрой. Она подняла руки, так что рукава кимоно распростерлись, словно крылья парящей птицы, и вышла. Вернулась она в другом кимоно, красном, и с нежностью положила руки на плечи брата, который наклонился, чтобы настроить видеомагнитофон. Закончив, он распрямился и пощекотал ее за ушком — так ласкают кошку, когда хотят, чтобы та замурлыкала. Рюмка Иоэля вновь была наполнена дюбонне, освещение в комнате изменилось, и экран телевизора начал подрагивать перед глазами. Даже если существует простой способ избавить хищника от страданий, освободив навечно прикованную к стальной подставке лапу, не разбивая и не причиняя боли, все еще нет ответа на вопрос: как и куда рванется зверь, у которого нет глаз. В конечном счете страдание коренится не в той точке, где лапа состыкована с подставкой, а в ином месте. Совсем как на том византийском рисунке, изображающем Распятие, где гвозди выписаны так, что видящему сердцем ясно: ни капли крови не пролилось из ран, и суть вовсе не в том, что тело освобождается от крестных мук, но в том, что юноши с нежным девичьим ликом ускользает из плена тела. И не надо ничего разбивать, причинять новые страдания и боль… Легким усилием Иоэлю удалось сконцентрироваться и восстановить в мыслях своих: «Поклонники… кризисы… море… И до города рукой подать… И стали плотью единой… И подул ветерок — и нет его…»
      Встрепенувшись, он заметил, что Ральф Вермонт потихоньку улизнул из комнаты. И быть может, в это самое мгновение, тайно сговорившись с сестрой, подглядывает в замочную скважину или дырочку в стене, просверленную среди ветвей одной из елок декоративного леса. Не говоря ни слова, с детской непосредственностью Анна-Мари опрокинулась навзничь на ковер рядом с Иоэлем, охваченная страстью, готовая к любовной игре. Иоэль не был готов к такому — то ли из-за усталости, то ли из-за не отпускающей его тоски. Но, устыдившись своей слабости, он наклонился, чтобы погладить ее по голове. Обеими ладонями взяла она его жесткую руку и положила себе на грудь. Пальцами ноги потянула медную цепь, и лесной полумрак в комнате сгустился. При этом обнажились ее бедра. Теперь Иоэль уже не сомневался, что брат наблюдает за ними, что он соучастник. Но ему, Иоэлю, было все равно, и он повторял про себя слова Итамара или Эвиатара: «Что это теперь меняет?» Ее худенькое тело, ее ненасытность, ее рыдания, острые лопатки, выступающие под тонкой кожей, и в пылу самозабвенной страсти — неожиданные всплески целомудрия… В голове его вспыхивали и проносились позор в мансарде, колючки, опутавшие дочь и Эдгара Линтона… Анна-Мари шептала ему в ухо: «Ты такой чуткий, ты такой нежный». И в самом деле, с каждым мгновением ублажение собственной плоти теряло цену в его глазах, как будто плоть его отделялась от него и облекалась в плоть женщины, и он обращался с ней так, словно врачевал изболевшееся тело, успокаивал смятенную душу, словно спасал от страданий девочку. Все в нем — до самых кончиков пальцев — отзывалось чутко и точно. Пока она не прошептала: «Сейчас…» А он, преисполненный жалости и щедрости, почему-то ответил шепотом: «По мне…»
      А затем, когда кончилась комедия, которая шла по видео, появился Ральф Вермонт и подал кофе с маленькими шоколадками, обернутыми в зеленую фольгу. Анна-Мари вышла и вернулась, на сей раз одетая в бордовую блузку и широкие вельветовые брюки. Иоэль взглянул на часы и сказал: «Друзья, уже полночь, пора спать». У двери Вермонты стали уговаривать его зайти снова, как только выдастся свободный вечер. И разумеется, приглашение относится и ко всем его дамам.
      Ослабевший и сонный, шагал он к себе, мурлыча под нос старую, трогательную, некогда очень популярную во всей стране песенку, которую исполняла певица Яффа Яркони. На миг он прекратил петь, чтобы сказать псу: «Закрой пасть, Айронсайд» — и тут же замурлыкал снова. И вспомнил, как Иврия спросила: «Что случилось? С чего это ты такой веселый?» — а он ответил, что завел любовницу-эскимоску. Иврия рассмеялась и сразу же обнаружила, как страстно жаждет он изменить эскимосской любовнице с собственной женой…
      В ту ночь Иоэль рухнул на кровать, не раздеваясь, и уснул, едва голова коснулась подушки. Он, правда, еще успел напомнить себе, что следует возвратить Кранцу желтый опрыскиватель, и подумать, что, возможно, вопреки всему стоит встретиться с Оделией и выслушать все ее жалобы, потому что приятно быть добрым.

XXIII

      В половине третьего ночи Иоэль проснулся от прикосновения чьей-то руки ко лбу. Мгновение он не шевелился, наслаждаясь той нежностью, с которой чужие пальцы поправляли ему подушку под головой и скользили по волосам. Но вдруг накатила паника, он рывком сел на постели, торопливо зажег свет и, придержав руку матери, спросил:
      — Что случилось?
      — Мне снился ужасный сон: будто они выдали тебя, и за тобой пришли арабы…
      — Это все из-за твоей ссоры с Авигайль. Что это с вами такое? Завтра же помирись с ней — и делу конец.
      — Они отдали тебя в какой-то картонной коробке. Как собаку.
      Иоэль поднялся с кровати. Нежно и настойчиво подвел мать к креслу, усадил, укрыв одеялом, которое снял со своей постели.
      — Посиди немного у меня. Успокойся. А потом вернешься к себе и заснешь.
      — Я никогда не сплю. Меня мучают боли. Меня мучают дурные мысли.
      — Ну, тогда не спи. Просто посиди здесь спокойно. Тебе не о чем беспокоиться. Хочешь почитать книжку?
      Он вернулся в постель, лег и погасил свет, но в присутствии матери никак не мог заснуть, хотя даже дыхания ее не было слышно в наступившей полной тишине. Мерещилось, что она беззвучно бродит по комнате, заглядывает в книги и записи, роется в незапертом сейфе. Резким движением он вновь включил свет и увидел, что мать спит в кресле. Он протянул руку за книгой, что должна была лежать у изголовья, но вспомнил, что «Миссис Дэллоуэй» забыта в гостинице в Хельсинки, шерстяной шарф, купленный Иврией, потерян по дороге, в Вене, а очки для чтения остались на столе в гостиной. Поэтому он взял квадратные «докторские» очки без оправы и стал листать биографию покойного начальника генштаба Армии обороны Израиля Давида Элазара, найденную им среди книг господина Крамера. В предметном указателе в конце книги обнаружил он фамилию Учителя, Патрона — не настоящую и не кодовый псевдоним, а одну из вымышленных фамилий. Иоэль листал страницы, пока не добрался до похвал, которых удостоился Патрон: он был одним из немногих, кто заранее предупреждал о грозящей катастрофе, Войне Судного дня, разразившейся в 1973 году.
      Если возникала чрезвычайная необходимость позвонить из-за границы, Патрон выступал в роли его брата. Однако Иоэль не нашел в своем сердце никакого братского чувства к этому холодному, как лезвие отточенного ножа, человеку, который ныне пытается — Иоэль только сейчас, посреди ночи, вдруг осознал это — расставить ему хитроумную ловушку, прикидываясь пожилым другом семьи…
      Странно обострившийся инстинкт, как звучащий все громче набатный колокол, подсказывал: следует изменить планы и не являться в отдел завтра к десяти. На чем же его могут поймать, подставить подножку? На обещании, что дал он инженеру из Туниса, так и не сдержанном? На встрече с женщиной из Бангкока? На халатности, проявленной в отношении белесого калеки? И поскольку стало ясно, что нынешней ночью он уже не уснет, Иоэль решил посвятить ближайшие часы выработке той линии защиты, которая понадобится завтра. Когда, по обыкновению, он стал хладнокровно обдумывать пункт за пунктом, комнату вдруг заполнил храп спящей в кресле матери. Иоэль выключил свет и, укрывшись с головой, безуспешно пытался отрешиться от внешних помех и сконцентрироваться на «брате», на Бангкоке, на Хельсинки, пока не понял, что больше не сможет здесь оставаться. Он поднялся и, почувствовав, что стало прохладнее, снял с постели еще одно одеяло, укрыл им мать. Скользнул рукою по ее лбу и вышел в коридор, неся на спине матрац. Там он постоял, глядя по сторонам и соображая, куда же пойти, если не хочется идти к хищнику из семейства кошачьих, стоящему на полке в гостиной. И направился в комнату дочери. Там на полу разостлал он свой матрац, закутался в тонкое одеяло (единственное, не доставшееся матери) и моментально уснул — до самого утра.
      Проснувшись, он взглянул на часы и сразу понял, что опоздал: газета уже брошена из окна автомобиля «сусита» прямо на бетонную дорожку, несмотря на записку с просьбой класть корреспонденцию в почтовый ящик. Поднимаясь, он услышал, как Нета пробормотала во сне тоном задиры: «А кто же нет?!» — и затихла. Иоэль вышел босиком в сад накормить кошку с котятами в сарае, поглядеть, как поживают фруктовые деревья, и понаблюдать немного за перелетными птицами. Около семи он вернулся в дом, позвонил Кранцу и попросил у него на время маленький «фиат». Прошелся по комнатам, будя своих женщин. К семичасовой сводке известий он уже был на кухне — готовил завтрак и косился в заголовки газет. Из-за газеты сводку слушал вполуха, а голос диктора помешал ему уловить, что же сообщалось в заголовках. Когда он наливал себе кофе, к нему присоединилась Авигайль. Выглядела она свежей, и пахло от нее как от русской крестьянки, проведшей ночь в стогу сена. Следом появилась его мать: лицо печальное, губы поджаты. В половине восьмого на кухню вошла Нета.
      — Сегодня, — сказала она, — я и вправду опаздываю.
      Иоэль ответил:
      — Пей и поедем. Времени у меня до половины десятого. Вон едет караван — это Кранц с супругой гонят для меня «фиат», а наша машина останется тебе, Авигайль. — И стал собирать со стола посуду, мыть ее в раковине.
      Нета пожала плечами и тихо заметила:
      — По мне…

XXIV

      — Мы уже пробовали предложить ей кого-нибудь другого, — сказал Акробат. — Но ничего не вышло. Она не готова дарить своей милостью никого, кроме тебя.
      — В среду утром ты едешь, — заключил Учитель. Запах туалетной воды вился вокруг него, как аромат женских духов. — В пятницу вы встретитесь, а в воскресенье ночью ты уже вернешься домой.
      — Минуточку, — осадил Иоэль, — вы слишком гоните коней…
      Он встал и подошел к окну, единственному в узкой, вытянутой в длину комнате. В просвете между двумя высокими домами виднелось зеленовато-серое море. Гряда неподвижных облаков гнетуще нависла почти над самой водой — так начиналась осень. Около шести месяцев миновало с того дня, как он оставил эту комнату, чтобы более не возвращаться. В тот раз он пришел, в кабинет Патрона передать дела Акробату, попрощаться и сдать то, что хранил в сейфе все эти годы. Он все еще мог отказаться от своей отставки, и Патрон обратился к нему тогда с такими словами:
      — В последний раз взываю к твоему уму и к твоему чувству. — И прибавил: — заглядывая из-за спины настоящего в будущее, насколько дано нам, можно сказать, что Иоэль (если решит продолжить работу) один из наиболее вероятных четырех кандидатов, лучшему из коих предстоит через два года сесть с южной стороны этого стола — вместо меня, когда сам я отправлюсь в Галилею, поселюсь в деревне вегетарианцев и предамся созерцанию и меланхолии.
      В ответ Иоэль улыбнулся:
      — Что поделаешь, видно, мой путь не пролегает через эту южную сторону.
      Сейчас, стоя у окна, он заметил, что шторы совсем ветхие, а весь кабинет, похожий на монашескую келью, пропитан печальным духом едва уловимой запущенности и это резко контрастирует с исходящими от Патрона парфюмерными ароматами, его ухоженными ногтями. Комната была небольшой, плохо освещенной между двумя канцелярскими шкафами размещался черный письменный стол, а перед ним кофейный столик с тремя плетеными креслами. На стене висели репродукции с картин Рубина и Литвиновского — виды иерусалимских стен и города Цфата. На краю книжной полки, уставленной сводами законов и книгами о «Третьем Рейхе» на пяти языках, стояла голубая копилка Еврейского национального фонда. На ней была нарисована карта Палестины — от Дана на севере до Беер-Шевы на юге, без треугольника южного Негева. По этой карте, словно мушиные метины, были разбросаны пятнышки — земли, которые евреи успели за полную стоимость выкупить у арабов до 1947 года. «Принесем земле избавление» — призывала надпись на копилке.
      Иоэль спросил себя: неужели и вправду было время, когда он стремился унаследовать этот серый, невзрачный кабинет? И возможно, пригласить сюда Иврию — под предлогом, что требуется совет относительно меблировки. Усадить за стол напротив себя и, подобно мальчишке, форсящему перед матерью, что всегда ошибалась в нем, не ценила как должно, преподнести сюрприз и посмотреть, как проглотит: вот из этого скромного кабинета он, Иоэль, отныне руководит секретной службой, самой совершенной в мире, как говорят. И возможно, Иврия спросила бы его — с нежной, всепрощающей улыбкой, вскинув опушенные длинными ресницами глаза, — в чем внутренний смысл его работы? И он скромно ответил бы: «Видишь ли, в конечном счете я всего лишь ночной сторож или кто-то в этом роде».
      Акробат продолжил:
      — Либо мы организуем ей встречу с тобой, либо она и говорить с нами не станет — так было заявлено она нашему связному. Оказывается, в предыдущее ваше свидание ты сумел покорить ее сердце. И еще она настаивает, чтобы и в этот раз контакт состоялся в Бангкоке.
      — Прошло более трех лет … — начал Иоэль.
      — Тысяча лет в очах твоих как день единый, — заключил Патрон.
      Он был образованным человеком. Полноватый, редеющие волосы тщательно ухожены, ногти элегантно подточены. Лицо человека прямого и верного, но в равнодушных, несколько мутных глазах мелькало выражение вкрадчивой жестокости, жестокости разжиревшего кота.
      — Я бы хотел, — тихо и раздумчиво попросил Иоэль, — узнать точно, чтО она вам сказала, дословно?
      — Значит, так, — произнес Акробат, как будто не слышал вопроса. — Обнаружилось, что госпожа знает твое настоящее имя. У тебя случайно нет этому объяснения?
      — Что тут объяснять? Видимо, я ей сказал.
      Патрон, который до сих пор почти не участвовал в разговоре, надел очки, поднял своим столом, как острый осколок стекла, прямоугольную карточку-записку и прочитал по-английски с легким французским акцентом:
      — Скажите им, что есть у меня прекрасный подарок и я готова передать его при личной встрече с одним из их людей, Иоэлем, у которого трагические глаза.
      — Как это прибыло?
      — Любопытство, — заметил Акробат, — сгубило кошку.
      Но Патрон решил иначе:
      — Ты вправе знать, как это прибыло. Отчего же нет? Это сообщение она передала нам через представителя израильской строительной компании в Сингапуре. Толковый парень. Плеснер. Уроженец Чехии. Возможно, ты о нем слышал. Несколько лет он провел в Венесуэле.
      — А как она представилась?
      — Это как раз и есть самая неприглядная сторона истории, — скривился Акробат. — Потому ты сейчас и сидишь здесь. Она представилась Плеснеру как «друг Иоэля». Что ты думаешь по этому поводу?
      — Видимо, я сказал ей. Не помню. И разумеется, я знаю, что это противоречит инструкции.
      — Инструкции, — вскипел Акробат, — не для принцев. — Он с расстановкой покачал головой, то ли шипя, то ли цыкая сквозь ощеренные зубы, и в конце концов фыркнул злобно: — Я просто понять не могу!
      Патрон обратился к Иоэлю:
      — Сделай мне личное одолжение: съешь пирог, приготовленный Ципи, не оставляй на тарелке. Я вчера сражался как тигр, чтобы тебе оставили хоть немного. Разве она не влюблена в тебя вот уже двадцать лет? Не съешь — убьет всех нас. И к кофе ты не притронулся…
      — Ладно, — буркнул Иоэль, — мне все ясно. Что в итоге?
      — Минутку, — опять заговорил Акробат. — Прежде чем мы приступим к делу, есть у меня еще один небольшой вопрос. Если не возражаешь. Что еще кроме имени вырвалось, как говорится, у тебя там, в Бангкоке?
      — Эй, — тихо предостерег Иоэль, — Осташинский! Не переборщи!
      — Я переборщил, красавчик, только потому, что эта куколка знает: ты из Румынии. И любишь птиц. И даже то, что дочку твою зовут Нета. Так не лучше ли тебе набрать побольше воздуха, подумать секунду, а затем объяснить нам толково и внятно, кто именно тут переборщил и почему. И что еще эта госпожа знает про тебя и про нас.
      Патрон произнес:
      — Ребята, пожалуйста, ведите себя прилично. — И устремил свой взгляд на Иоэля, который молчал.
      Иоэлю вспомнилось, как Патрон играл в шашки с Нетой. И вспомнив о дочери, он подумал: «Какой смысл в собирании нот и партитур, если не умеешь играть и нет ни желания, ни намерения научиться?» Перед мысленным взором возник плакат, висевший в ее прежней, перешедшей потом к Иоэлю комнате в Иерусалиме: симпатичный котенок прильнул во сне к огромной собаке, исполненной ответственности и похожей на пожилого банкира. Иоэль пожал плечами, не находя в позе спящего котенка ничего любопытного.
      — Иоэль? — мягко окликнул Патрон.
      Иоэль собрался с мыслями и поднял на Патрона усталые глаза:
      — Меня в чем-то обвиняют?
      Акробат провозгласил с нарочитой торжественностью:
      — Иоэль Рабинович спрашивает, обвиняют ли его.
      И тогда Патрон изрек:
      — Осташинский, ты свое сделал. Можешь остаться с нами, но, прошу тебя: держись на заднем плане. — И обратившись к Иоэлю, продолжил: — Ну, все мы, как говорится, человеки и — в большей или меньшей степени — братья. К тому же довольно сообразительные. Как правило. Итак, ответ абсолютно отрицательный: не обвиняем. Не допрашиваем. Не докапываемся. Не суем нос. Фу! Самое большее, несколько удивлены, сожалеем, что подобное случилось именно с тобой, и не сомневаемся, что в дальнейшем… Ну и так далее… Короче, мы просим, чтобы ты сделал нам огромное одолжение… И если, упаси бог, откажешься… Но ведь ты не сможешь отказать в такой незначительной одноразовой, услуге…
      Тут Иоэль поднял с кофейного столика тарелку с пирогом Ципи и начал исследовать ее вблизи. Увидел горы, и долины, и кратеры. И пока он раздумывал, вдруг предстала перед ним храмовая роща, там, в Бангкоке, три года тому назад. Соломенная сумка на каменной скамье, барьер между ним и ею. Карнизы из цветной мозаики, украшенные выгнутыми золотыми рогами. Огромные настенные панно, растянувшиеся на многие метры картины из жизни Будды, — странный контраст по-детски ярких цветов с исполненными меланхолического покоя фигурами. Чудовища, высеченные из камня и, кажется, меняющиеся прямо на глазах под слепящим светом субэкваториального солнца. Львы с туловищами дракона, драконы с тигриными головами, тигры со змеиными хвостами, какие-то твари, похожие на летающих медуз. Необузданное переплетение чудовищ-богов. Многорукие идолы с четырьмя одинаковыми лицами, ориентированными по сторонам света. Колонны, каждая из которых стоит на основании из шести слонов. Башни, возносящиеся к небу, словно пальцы жаждущих. Обезьяны и золото, слоновая кость и попугаи… И в одно мгновение осознал Иоэль, что на сей раз ему нельзя ошибиться, ибо он достаточно ошибался в прошлом, а за его ошибки расплатились другие. Ведь этот грузный, проницательный человек с мутными глазами, называемый иногда его «братом», да и тот второй, что в свое время предотвратил замышлявшееся бандой террористов убийство музыкантов Израильского симфонического оркестра, оба они его смертельные враги. И ни в коем случае не должен он поддаваться на сладкие речи, чтобы не угодить в хитроумную ловушку.
      Ведь это по их вине потерял он Иврию, Нету, а теперь настал и его черед. Здесь все против него: эта комната, похожая на монашескую келью, и весь этот малоприметный дом, окруженный высоким каменным забором, притаившийся за густыми кипарисами, затерявшийся меж новыми, более высокими зданиями. Даже старинная копилка Еврейского национального фонда с островками приобретенных земель, и гигантский глобус производства фирмы «Ларусс-Галлимар», и единственный телефон, старый черный квадратный аппарат пятидесятых годов, сделанный, скорее всего, из бакелита, с диском, цифры которого пожелтели и стерлись. А за дверью еще ждет коридор, где стены наконец-то покрыли дешевыми пластмассовыми панелями «под дерево», проложив слой акустической изоляции. И даже кондиционер, дешевенький и шумный, в комнате Ципи. И даже ее не знающая устали влюбленность… Все здесь против него. Все наготове, чтобы заманить его в ловушку. Хитростью и сладкими речами. А возможно, и завуалированными угрозами. И если не проявит он осторожности, ничего ему не останется, либо ничего не останется от него. И пока это не произойдет, они не отступятся. Впрочем, это произойдет в любом случае, как бы он ни старался быть осторожным. «Подул ветерок — и нет его». — сказал Иоэль самому себе, и губы его шевельнулись.
      — Прости?
      — Ничего. Думаю.
      Напротив него в таком же плетеном кресле сидел молча, подобрав свой похожий на барабан живот, стареющий парень, которого здесь называли Акробатом, хотя его облик вовсе не вызывал в воображении цирка или Олимпийских игр. Скорее походил он на ветерана Социалистической рабочей партии, из бывших первопроходцев, осваивавших новые земли либо прокладывавших дороги, который с течением лет стал руководителем среднего ранга в торговле или промышленности.
      А Патрон счел, что молчание может длиться ровно до того момента, который он, с его безупречной интуицией, определил как момент готовности. Тогда, подавшись вперед, спросил он негромко, почти не вспугнув тишины:
      — Что скажешь нам, Иоэль?
      — Если ваша большая просьба состоит в том, чтобы я вернулся к работе, ответ отрицательный. И пересмотру не подлежит.
      И снова Акробат покачал головой, словно отказываясь верить собственным ушам, и снова зацыкал с расстановкой.
      Учитель кивнул:
      — Хорошо, — он произнес это по-французски: «Bon». — Покамест мы уступим. Вернемся к этому позднее. Уступим при условии, что на этой неделе ты поедешь на встречу с твоей дамой. Если выяснится, что на сей раз она располагает хоть четвертью той информации, что передала в прошлую встречу, мне стоит вновь похлопотать о воссоединении ваших сердец — даже если понадобится золотая карета, запряженная шестеркой белых лошадей.
      — Буйволов, — поправил Иоэль.
      — Пардон?
      — Буйволов. В Бангкоке вы не увидите лошадей, ни белых, ни каких-либо других. Запрягают там только буйволов. Или подобных им животных, которых там называют: «бантенгами».
      — И я не буду особо возражать, если ты сочтешь необходимым сообщить ей девичью фамилию матери твоей неродной бабушки со стороны двоюродного брата шурина. Чувствуй себя вполне свободно. Тихо, Осташинский! Не мешай!
      — Минуточку! — прервал Иоэль, в рассеянности проводя, по обыкновению, пальцем между воротничком рубашки и шеей. — Пока что вы еще никуда меня не впрягли. Я должен подумать…
      — Дорогой Иоэль, — Патрон начал так, будто собирался произнести хвалебный спич, — ты глубоко заблуждаешься, если думаешь, будто существует свобода выбора. Разумеется, мы к ней, с некоторыми оговорками, стремимся, но не в данном случае. Те пылкие чувства, которые ты, по-видимому, вызвал в прошлую встречу у этой красавицы (а ты сам знаешь, чья она бывшая жена), те «лакомые кусочки», которые она скормила тебе и нам… Что тут говорить, есть немало людей, которые живут и живут неплохо, даже не догадываясь о том, что, если бы не привезенные тобой «лакомства», лежать бы им в земле сырой… Стало быть, речь не о том, чтО выбрать — романтический круиз или отпуск на Бермудах. Речь идет о работе на сто—сто пять часов, от момента, когда ты покинешь дом, и до возвращения.
      — Дайте минуту, — промолвил Иоэль устало и смежил веки.
      Шесть с половиной часов прождала его Иврия понапрасну в аэропорту Лод зимним утром семьдесят второго года, когда они условились встретиться в зале местных авиалиний, чтобы лететь вдвоем в отпуск в Синай, в Шарм-эль-Шейх. Он не нашел тогда надежного способа известить ее, что задержался в Мадриде, потому что в самый последний момент удалось ухватиться за конец ниточки. А уже через два дня выяснилось, что это тупик, пустой номер, пыль в глаза.
      Когда прошли шесть с половиной часов, она встала и отправилась домой, заехав по дороге к Лизе, чтобы забрать Нету, оставленную на ее попечение. Нете было тогда полтора года. Иоэль приехал домой на следующий день, в четыре часа ночи. Иврия ожидала его — сидела у стола на кухне, одетая в белое, перед ней стоял полный стакан давно остывшего чая. Когда он вошел, сказала, не отрывая глаз от клеенки, покрывавшей стол: «Не утруждай себя объяснениями. Ведь ты так устал и так разочарован, что и без объяснений мне понятно».
      Спустя много лет, при расставании с той восточной женщиной в храмовой роще Бангкока, вновь возникло то же странное чувство: его ждут, но не станут ждать без конца, и если он опоздает, то опоздает безвозвратно, навсегда. Но так он никогда и не узнал, куда в нищем разукрашенном городе могла исчезнуть та женщина: толпа поглотила ее мгновенно, едва только прозвучало непременное условие навсегда прекратить всякие контакты. И он согласился, дал обещание. Да и как мог бы он броситься за ней, побежать — даже если бы знал, где она?
      — Когда, — спросил он, — вы хотите получить ответ?
      — Сейчас, Иоэль, — произнес Учитель с угрюмостью, которой прежде за ним не замечалось. — Сейчас. Нечего барахтаться. Мы тебе сэкономили силы, не оставив выбора.
      — Это необходимо обдумать, — настаивал Иоэль.
      — Пожалуйста, — немедленно уступил Учитель. — Пожалуйста. Думай. Думай до тех пор, пока не прикончишь пирог Ципи. А затем пойдешь с Акробатом в оперативный отдел — посидите, и отработаете детали. Я забыл сообщить, что Акробат отвечает за твой «запуск».
      Иоэль опустил глаза — они болели — и стал разглядывать ладони. Чувство было такое, будто, к его великому смущению, с ним вдруг заговорили на языке урду, в котором, как говорил Вермонт, смысл каждого слова зависит от того, читаешь ты справа налево, или наоборот. Без всякого желания проглотил он кусочек пирога. Пирог был сладким и жирным. И внезапно Иоэля захлестнула волна гнева. Не шевельнувшись в кресле, он внутренне заметался и начал рваться, как рыба, проглотившая наживку и почувствовавшая, что крючок вонзился в плоть. Зримо представил он Бангкок, окутанный горячими испарениями. Время летних муссонов, теплых и липких дождей. Буйная тропическая растительность, разбухшая от бродящих в ней ядовитых соков. Буйвол, разлегшийся в грязи посреди переулка. Слон, которого впрягли в повозку, нагруженную бамбуком. Попугаи на верхушках деревьев и маленькие длиннохвостые обезьянки, прыгающие и гримасничающие. Нищие окраины с деревянными хибарками, лужами нечистот посреди узких улочек. Толстые лианы. Стаи летучих мышей, появившиеся еще до того, как угасли последние отблески дня. Крокодил, высунувший голову из воды канала. Раскаленный воздух, сотрясаемый жужжанием миллионов насекомых. Гигантские фикусы, магнолия, рододендрон, ризофоры в утренних туманах. Купы деревьев, похожих на китайскую сирень. Подлесок, кишащий прожорливым зверьем. Плантации бананов, риса и сахарного тростника, проступающие из розовой жижи на затопленных сточными водами пространствах. И над всем — знойные мутные испарения…
      Там ждут его прохладные пальцы. Если поддастся и пойдет, возможно, не вернется никогда. Не подчинится приказу — опоздает.
      Медленно, с особой осторожностью поставил он тарелку с пирогом на ручку плетеного кресла и, поднимаясь, сказал:
      — Ладно. Я подумал. Ответ отрицательный.
      — Только в виде особого исключения, — Патрон произносил слова с подчеркнутой, отмеренной вежливостью, и Иоэль отметил про себя, что его французский акцент несколько усиливается, но остается почти незаметным. — Только в виде особого исключения. И вопреки моим намерениям. — Он покачал головой, словно сожалея, что искривленного уже не выпрямить. — Я подожду, — он бросил взгляд на часы, — еще двадцать четыре часа я буду ждать разумного ответа. Кстати, у тебя случайно нет объяснения: в чем проблема?
      — Это личное, — ответил Иоэль, пытаясь вырвать крючок, впившийся в плоть. И справился с этим.
      — Преодолей. Мы тебе поможем. А теперь отправляйся прямо домой, нигде по пути не задерживаясь. Завтра в одиннадцать утра, — он вновь перевел взгляд на часы, — в одиннадцать десять я позвоню. И пошлю кого-нибудь за тобой, чтобы привезли на рабочую встречу в оперативном отделе. В среду на рассвете ты отправишься в путь. Акробат отвечает за твой «запуск». Уверен, вместе вы будете великолепны. Как всегда. Осташинский, извинишься как положено? И еще ты должен покончить с пирогом, с которым так и не справился Иоэль… До свидания. Будь осторожен в пути. А Нете не забудь передать тоску стареющего сердца.

XXV

      Однако Патрон решил не ждать до следующего утра. В тот же день, под вечер, в Рамат-Лотане появился его «рено». Дважды объехал Патрон переулок, дважды проверил каждую дверцу — хорошо ли заперта — и лишь после этого ступил на дорожку, ведущую в сад. Иоэль был там. Обнаженный до пояса, вспотевший, толкал перед собой грохочущую газонокосилку. Ее рев заглушал слова, и потому он рукой сделал знак гостю: «Подожди минуту, осталось чуть-чуть…» Гость же со своей стороны указал ему пальцем: «Выключи!» Иоэль — в силу двадцатитрехлетней привычки — подчинился и выключил. И внезапно опустилась тишина.
      — Я приехал, чтобы решить твою личную проблему. На которую ты намекал. Если проблема — это Нета…
      — Прошу прощения, — прервал Иоэль, мгновенно ощутив (весь его опыт говорил за это) значение наступившей минуты: сейчас, и только сейчас, все должно решиться. — Прошу прощения. Жаль понапрасну растрачивать наше с вами время. Потому что я не еду — окончательно и бесповоротно. Я ведь уже сказал вам. Что же касается моих личных дел, в которые вы намерены вмешаться, то они, волею случая, мои личные дела, и точка. Однако если вы заехали поиграть в шашки — почему нет? — проходите. Нета, мне кажется, только что вышла из ванной и сидит сейчас в гостиной. Сожалею, но я занят.
      С этими словами он запустил косилку, и режущее слух громыхание заглушило ответ гостя, который направился в дом.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16