Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Майор Пронин (№4) - Секретное оружие

ModernLib.Net / Шпионские детективы / Овалов Лев / Секретное оружие - Чтение (стр. 6)
Автор: Овалов Лев
Жанр: Шпионские детективы
Серия: Майор Пронин

 

 


Мария Сергеевна постаралась взять себя в руки.

— Что же вы советуете?

— Самое простое, — сказал голос. — Поезжайте на дачу к Федосееву и заберите дочь. Сами увидите, что там за обстановка, а если проявите гражданское мужество и поставите в известность общественность, может быть, вообще поможете ликвидировать этот притон.

— Ну а где же находится эта дача? — спросила Мария Сергеевна нарочито спокойным тоном.

— Надо ехать до станции Пасечной, поселок Старых партизан, — объяснил голос. — Это дачный посе­лок. Пионерская, четырнадцать. Вас, вероятно, постараются не пустить, будьте настойчивее…

— Хорошо. Благодарю вас.

— Вы поедете?

— Не знаю, — сказала Мария Сергеевна, опуская трубку. — Я еще не решила.

На самом деле она сразу решила ехать. Не было оснований не верить этому звонку. Она поедет и немедленно заберет Леночку.

Федосеев… Федосеев… Смутно ей была знакома эта фамилия. Композитор Федосеев… Да, есть такой. Не очень знаменитый, но есть. Пишет какие-то песни, музыку для кино. Недавно передавали по радио его песню. О композиторах, писателях, художниках вечно ходят всякие истории. Об их заработках, дачах, похож­дениях. То женятся, то разводятся. Богема! Вполне возможно, что у Федосеева действительно происходят подозрительные вечеринки…

Да и какая мать не поехала бы за своей дочерью, если бы услышала то, что услышала Мария Сергеевна! Леночка странно вела себя в последнее время. Сегодня обещала поздно прийти домой. Кроме того, в памяти Марии Сергеевны возникали многочисленные фельетоны о легкомысленных девушках и легкомысленных юношах, о всяких стилягах и их аморальных поступках, о которых то и дело писалось в газетах. Правда, ни среди молодых математиков, ни среди медиков, товарищей Леночки, не случалось никаких аморальных историй, но не зря же газеты постоянно настораживали общественное мнение по этому поводу…

В крайнем случае, если все окажется не таким страшным, Мария Сергеевна извинится и сошлется на семейные обстоятельства, вынудившие ее срочно разыскать Леночку.

Мария Сергеевна отложила журнал в сторону и позвала Павлика.

— Я уезжаю, — сказала она. — Часа на три.

— Куда? — удивился Павлик.

— Нужно, — коротко сказала она.

Не могла же она сообщить жениху своей дочери то, о чем только что ей звонили!

Павлик предложил проводить Марию Сергеевну, она решительно отказалась.

— Если вам надоест сидеть в одиночестве, — сказала она на прощанье, — проверьте, уходя, хорошо ли захлопнулась дверь.

Надела пальто, взяла сумочку и ушла. Такси она брать не стала: метро доставляло ее до самого вокзала.

В вагоне электрички Мария Сергеевна поверила вдруг всему. Она решила отчитать Федосеева так, как он этого заслуживает. Она поедет в Союз композито­ров. Пусть вызовут Федосеева. С Леночкой она тоже поговорит…

А бедный Федосеев — потому что композитор Федосеев существовал на самом деле, — бедный Федосеев, не подозревая о гневе, который клокотал в сердце Марии Сергеевны, сидел в это время дома за пианино и, подвязав жениным платком грелку к животу, сочинял для нового мультипликационного фильма “Марш веселых котят”.

Электричка мчалась. Мария Сергеевна ехала с твердым намерением немедленно забрать и привезти Леночку домой…

А Леночка в то время, когда Мария Сергеевна вела злополучный разговор по телефону, ждала в сквере Королева, когда Мария Сергеевна собиралась на дачу, сидела с Королевым в кафе, а когда Мария Сергеевна ехала в электричке, возвращалась уже домой…

Мария Сергеевна сошла в Пасечной, спросила, где находится поселок Старых партизан, и решительно зашагала по узкой асфальтовой дорожке.

Было еще не поздно, многие москвичи в это время только возвращались на дачи, горели фонари, повсюду на террасах и в палисадниках виднелись люди, кто-то бренчал на гитаре, где-то играл патефон…

Минут за двадцать Мария Сергеевна добралась до поселка, нашла Пионерскую улицу, принялась отсчитывать номера.

Вот и № 14…

На минуту Мария Сергеевна остановилась. Не очень удобно врываться в незнакомый дом. Но неудобство неудобством, а если Леночка там? Будь что будет!

За высоким забором высилась большая нарядная дача. Мария Сергеевна толкнула калитку. Во дворе стояли два автомобиля. Окна освещены, но тщательно занавешены. Это Марии Сергеевне не понравилось. Если людям нечего скрывать, нечего и занавешиваться.

Мария Сергеевна поднялась на террасу. Из-за двери доносились звуки музыки. Мария Сергеевна взялась за дверную ручку. Дверь заперта. Это тоже не понравилось Марии Сергеевне. Развлекаются при закрытых дверях и занавешенных окнах!

Мария Сергеевна набралась духу и постучалась.

Прошло примерно минуты две–три.

Мария Сергеевна постучала решительнее.

Патефон или радиола продолжали играть, музыка зазвучала даже еще громче.

— Кто? — спросили из-за двери.

— Откройте, пожалуйста, — строго сказала Мария Сергеевна.

— А кто? — спросили еще раз.

— Это дача композитора Федосеева? — спросила Мария Сергеевна.

На этот вопрос Марии Сергеевне не ответили. Дверь распахнулась, Мария Сергеевна переступила порог…

В то мгновение, пока она еще не потеряла сознания, она успела удивиться, что в комнате нет ни людей, ни мебели, вообще ничего — ярко освещенная пустая комната, и только на простом и ничем не накрытом столе играет па­тефон.

Она почувствовала, как ее схватили за плечи и прижали к ее лицу мокрую, сладко пахнущую вату…

У нее мелькнула мысль, что надо сопротивляться, она рванулась, но лицо ее еще больше погрузилось во что-то мягкое, мокрое и противное, и она потеряла сознание.

Когда Мария Сергеевна пришла в себя, у нее болела голова и во всем теле ощущалась странная, болезненная слабость. Она лежала с закрытыми глазами и пыталась понять, что с нею произошло. Она подумала, что заболела. Но вдруг отчетливо вспомнила все: возвращение домой, разговоре Леночкой, телефонный звонок, поездку в электричке, мрачную дачу, занавешенные окна и ярко освещенную пустую комнату…

Мария Сергеевна открыла глаза.

Где она находится? Это была какая-то другая комната…

На потолке светился матовый белый плафон. У стены длинный стол, накрытый белой клеенкой. На столе несколько книг. Рядом — термос, тарелки, какие-то банки. Два стула. Стулья легкие, изящные, обитые светло-зеленым кретоном, как будто принесенные из чьей-то гостиной. Голые серые стены. Ни одного окна. Странно, что нет окон. Что же это за комната? Дверь…

Ее не сразу заметишь. Окрашена такой же серой краской, как и стены. Возле двери раковина… Новенький, сияющий никелем кран с белой фарфоровой ручкой. Водопровод! Под раковиной эмалированное ведро. И больше ничего.

Она лежит на кровати. Никелированная кровать, какие бывают в больницах. Тонкое постельное белье. Шерстяное одеяло. Пушистое, розовое. И сама Мария Сергеевна какая-то пушистая. На ней пижама. Не ее пижама. Белая в лиловую полоску, мягкая, пушистая, из какой-то искусственной ткани. В ногах, на спинке кровати — незнакомое синее платье…

Мария Сергеевна попыталась встать. Голова у нее кружилась.

На полу около кровати стояли комнатные туфли. Красивые теплые домашние туфли. Пол холодный, цементный.

Мария Сергеевна медленно подошла к двери. Заперта! Негромко постучалась. Никакого отзвука, никакого ответа…

У нее вдруг появилось ощущение, что она в заключении. В тюрьме. Что она находится в тюремной камере. И тут же мелькнула мысль, что с Леночкой произошло то же самое. Сперва захватили Леночку, а потом ее… Для чего? Что с ними будет? Чего от них хотят? А может быть, все-таки она одна?..

Может быть, это охотятся за открытием, над которым они работают в институте? Марии Сергеевне приходилось читать рассказы о происках империалистических разведок, но она мало им верила. Слишком уж все необыкновенно в этих рассказах…

Приходилось ждать. Во всяком случае, Марии Сергеевне было очевидно, что находится она в необыкновенном положении.

Интересно, сколько сейчас времени? Часы с ее руки были сняты. Утро или вечер? День или ночь?

Преодолевая головокружение и держась за стены, Мария Сергеевна обошла комнату. За спинкой кровати стояла табуретка, которую она сперва не заметила. На ней мыло в красивой мыльнице и полотенце. На столе чашка с блюдцем, ложечка, сахар в вазочке, пачка галет, консервы, консервный нож. И на всем яркие глянцевые этикетки. Марии Сергеевна хорошо знала английский язык. “Сосиски”, “Лососина”, “Абрикосы”. Она отвернула крышку термоса. Кофе… Во всяком случае, голодом ее морить, очевидно, не собираются! Может быть, все это отравлено? Но для чего? Ее давно бы отравили, если б хотели… Рядом с книгами чистая бумага, самопишущая ручка, карандаши. Книги… Пухлая, небольшого формата, в кожаном переплете Библия. На английском языке… Гм… Три других оказались романами. Русскими романами и на русском языке. Позаботились о ее чтении! “Воскресение”, “Преступление и наказание”, “Доктор Живаго”. Любопытно…

Мария Сергеевна решила ждать, что будет дальше. Сейчас она слишком слаба. Но что могла бы она сделать, если бы даже чувствовала себя здоровой? Она взяла Библию и легла. Давным-давно, еще подростком, она пыталась ее читать. Поэтические гиперболы. Обрывки исторических сведений. Филиппики пророков…

Мария Сергеевна не заметила, как уснула. Проснулась она словно от толчка. У стола стояла молодая женщина лет двадцати семи–двадцати восьми в синем комбинезоне.

— Добрый день, — произнесла она по-английски.

— А сейчас день? — поинтересовалась Мария Сергеевна.

— Может быть… — Незнакомка улыбнулась. — Это не имеет значения.

Голосок у нее чуть резковатый, гортанный, но, в общем, приятный. Лицо тоже довольно милое, подогнанное к какому-то стандарту кинематографической красоты. Черные глаза, большие ресницы, темные брови, тонкий небольшой нос, хорошо очерченные губы и пышные золотистые волосы. Ресницы, брови, губы слегка подкрашены, а волосы, видно, обработаны основательно, уж очень неестествен их золотистый цвет.

— Вам что-нибудь нужно? — доброжелательно спросила незнакомка. — Можете умыться, поесть…

— Спасибо, — сказала Мария Сергеевна. — Вы мне лучше скажите — где я?

— Вам об этом скажут, — ответила незнакомка. — Я могу только помочь вам получше устроиться. Меня зовут Вайолет. Я рада быть вам полезной.

— И все-таки скажите мне, Вайолет, где я нахожусь? — уже настойчиво потребовала Мария Сергеевна. — Что это за тюрьма?

Вайолет почему-то улыбнулась.

— Вам скажут, это не входит в мои обязанности.

— Странно, — сказала Мария Сергеевна. — Немедленно выпустите меня отсюда, иначе вам придется отвечать!

— Я не могу этого сделать, — с каким-то даже сочувствием ответила Вайолет. — Но вы напрасно волнуетесь. Я пришла объяснить, что вы можете умыться и поесть. В мои обязанности входит помочь вам, а разговаривать с вами будут другие…

Она ушла, и Мария Сергеевна услышала, как щелкнул в двери замок.

Мария Сергеевна собрала всю свою волю и решила, что она не должна падать духом. Предстоит борьба. Какая — Мария Сергеевна еще не знала, но она не сомневалась, что предстоит борьба. Тем, кто придете ней разговаривать, она не хотела давать никаких преиму­ществ.

Она распечатала галеты, налила кофе. Кофе был хороший, с молоком, но не сладкий. Мария Сергеевна положила побольше сахару.

Потом она снова легла и, чтобы отогнать от себя мрачные мысли, взяла “Воскресение”. Она всегда лю^ била Толстого. Она стала перечитывать встречу Нехлюдова и Катюши…

От чтения ее оторвало щелканье замка. Мария Сергеевна даже вздрогнула, так неожиданно и громко щелкнул замок. В камеру вошел какой-то военный. Он был без знаков отличия, но она сразу, походной его выправке, определила, что это военный. Он сразу захлопнул за собой дверь. “Очевидно, офицер, — подумала Мария Сергеевна. — Разумеется, не советский офицер, офицер какой-то иностранной армии”.

Да, это уже не Вайолет…

Умное лицо и недоброе. Штампованное лицо из детективных фильмов. Бесцветные глаза, сухие губы, тяжелый подбородок. Ему лет сорок, а глаза такие, точно ему все семьдесят, старые какие-то, холодные, пустые глаза.

— Добрый день, — небрежно бросил он. — Как вы себя чувствуете?

— Отлично, — сказала Мария Сергеевна. — Но, может быть, вы объясните, где я нахожусь?

Офицер пожал плечами.

— Далеко, за океаном. В секретной тюрьме разведывательного управления. Вас это устраивает?

— Каким же образом очутилась я так далеко? — спросила Мария Сергеевна с иронией.

— Современный воздушный транспорт, — объяснил офицер. — Сейчас нетрудно за несколько часов перебросить человека из одного полушария в другое.

— Но я не представляю, как можно вывезти из Москвы человека без его согласия, — заметила Мария Сергеевна, снова начиная волноваться. — Все-таки, думаю, это не так просто!

— Вы ошибаетесь, — любезно возразил офицер. — Если угодно, я вам сейчас объясню.

— Да, именно это мне и угодно!

— Извольте. Вас действительно взяли в Москве, или, если говорить точнее, на станции Пасечной. Это вы, вероятно, помните. Затем вам ввели снотворное средство, погрузили в длительный сон, уложили в кофр, доставили на аэродром, и один из наших дипломатов вывез вас в качестве своих домашних вещей. Вероятно, вам известно, что дипломатический багаж не подлежит таможенному досмотру?

— Все это похоже на детективный роман, но маловероятно, — насмешливо заметила Мария Сергеевна. — Вывезти человека из Москвы не так просто!

Она возражала, но сердце ее замерло. Она вспомнила, в газетах сообщалось о подобном случае. Один дипломат пытался нелегально вывезти какого-то человека за пределы Советского Союза. Осуществить это намерение помешала бдительность таможенников. Но ведь не всегда таможенники проникают в тайны дипломатических чемоданов! Неужели ее действительно вывезли? Теперь в жизни происходит много невероятного!

И, как бы в подтверждение ее мыслям, офицер напомнил об этом случае.

— Мы неоднократно вывозили людей таким способом, — пояснил он. — Об этом писалось даже в советских газетах. Правда, в одном случае мы потерпели неудачу. Но большей частью нам это удается.

Не хотелось верить тому, что говорит этот офицер. “Но если это так, — подумала Мария Сергеевна, — я совсем одна. Одна, вдали от Родины, вдали от своих людей…”

“Ничего не поделаешь, — подумала Мария Сергеевна, — одна так одна. Надо как-то справиться с этим. А впрочем, и не одна, — подумала она, — там, дома, обо мне не могут забыть!”

— Чего же вы от меня хотите? — зло спросила Мария Сергеевна.

— Вы находитесь в самой секретной части нашей тюрьмы, — продолжал офицер. — В секторе стальных комнат. Эти комнаты запрятаны глубоко под землей, сюда никто не может проникнуть. В стальных камерах содержатся те, кого никто не должен видеть и кого, может быть, никто и никогда не увидит до самой их смерти.

На мгновение у Марии Сергеевны закружилась голова. Нестерпимая тоска до физической боли сдавила ее сердце. Но она тут же взяла себя в руки.

— Почему же мне оказана такая честь? — иронически осведомилась она.

— Не бойтесь, — примирительно сказал офицер. — Вам это должно быть понятно. Вы покинете стальную комнату, как только мы договоримся.

— Во-первых, я не боюсь, — твердо отчеканила Мария Сергеевна. — А во-вторых, я ни о чем с вами договариваться не желаю. Я заставлю вас освободить меня.

— Не будьте наивны, вы отлично понимаете, что у вас нет никакой возможности связаться с кем бы то ни было. Выслушайте наши условия…

— Нам не о чем говорить, — холодно ответила Мария Сергеевна. — И я не желаю, понимаете, не же-ла-ю выслушивать никакие условия!

— Напрасно, — сказал офицер. — Все же я скажу то, что мне поручено вам передать. Вы получите в свое распоряжение специальный институт. Получите в свою собственность дом, машину, все удобства. Вам будут платить жалованье, о каком не может мечтать даже Гла­зунов. Мы переправим сюда вашу дочь. Ваша деятельность ничем не будет ограничена…

— Все это старо, — перебила Мария Сергеевна офицера. — С давних пор все, что вы перечислили, называется тридцать сребреников. Сумма меняется, но смысл остается тот же — плата за предательство. Я могу продолжить за вас. “За это вы познакомите нас с работой вашего московского института, передадите нам все его открытия и в придачу к ним свою совесть”.

— Не так сильно, — остановил ее офицер. — Русские любят говорить о совести. Но цена, которую вам предлагают…

— Послушайте, вы… — Мария Сергеевна повысила голос. — Вы привыкли иметь дело с продажными женщинами. Советские люди не продаются. За сорок лет это можно было бы понять!

— Все это слова. Вы же хотите жить!

— Но только не здесь и не в вашем обществе, — зло сказала Мария Сергеевна.

— Слова, слова, — повторил офицер. — Вот бумага. Как только вы напишете заявление, что не желаете больше работать в Советском Союзе, что просите предоставить вам политическое убежище, вы покинете эту комнату!

— Для этого мне не понадобится бумага…

— Вы наивны. — Офицер усмехнулся. — Но вы одумаетесь.

— Это вы наивны…

— Одумаетесь, — повторил офицер. — Просидите здесь неделю, две, три, год, мы не лишим вас ни пищи, ни даже книг, но вы захотите воздуха, света, свободы! И вы напишете тогда все, что только нам будет угодно!

Мария Сергеевна молча взяла книгу и демонстративно ее раскрыла.

— Рано или поздно мы договоримся, — уверенно сказал офицер. — Когда вам захочется меня видеть, скажите об этом Вайолет.

Он вышел, дверь захлопнулась. Мария Сергеевна уронила голову на книгу и тут же ее подняла. Может быть, за ней наблюдают!

Глава девятая

Молчать и ждать

Со дня злополучных похорон прошла уже целая неделя. У Леночки начались каникулы. Ее подруги отдыхали, гуляли, ездили за город, загорали, купались — словом, набирались сил, а Леночка жила в состоянии непрестанной нервной напряженности.

Ее тревожила судьба матери, о которой она ничего не знала, она была напугана действиями страшного и невидимого врага, о котором так часто и много гово­рил Королев, ее сильно потрясла мрачная история с опознанием трупа. Павлик, как только мог, поддерживал ее в эти трудные дни и по-прежнему каждый вечер проводил у Ковригиных. Вот и сегодня он сидит у Леночки. Она берет книгу, но Павлик замечает, что смотрит Леночка вовсе не в книгу, а на кресло, в котором обычно сидела Мария Сергеевна.

Пошли в кухню пить чай, Павлик помог накрыть на стол. Леночка поставила на конфорку чайник, взяла с полки чашку Марии Сергеевны, белую чашку в пестрых цветочках, долго держала ее в руках и со вздохом поставила обратно. Взяла баночку с вишневым вареньем, с любимым вареньем Марии Сергеевны, которое Павлик тоже очень любил, и тут же, точно обжегшись, тоже поставила обратно, как будто в отсутствие Марии Сергеевны к этому варенью нельзя было прикасаться.

Они молча пили чай, и Леночка то и дело настороженно прислушивалась, не зазвонит ли телефон. Ко­ролев звонил почти каждый день. “Здравствуйте, Елена Викторовна. Привет вам от вашей мамы. Чувствует она себя превосходно и просит не беспокоиться”.

Он ни разу не захотел встретиться с Леночкой, говорил однообразно и лаконично, но и это было хорошо.

Сегодня от него еще не было никаких сообщений, и Леночка очень волновалась.

Звонок раздался поздно вечером.

— Добрый день, Елена Викторовна, как самочувствие? Может быть, повидаемся? У меня для вас письмо…

Как обрадовалась Леночка!

Она стала поспешно собираться. Потом, вспомнив наставление Пронина, нашла в сумочке записку с телефонным номером Ткачева и позвонила к нему.

— Григорий Кузьмич? Это Ковригина. Лена Ковригина. Помните? Только что звонил Василий Петрович, привез от мамы письмо. Просит прийти в кафе “Националь”…

— Очень хорошо, Елена Викторовна, — ответил ей Ткачев. — Поезжайте. Только, пожалуйста, ничего не говорите Королеву…

Леночка быстро провела гребнем по своим коротко остриженным волосам, тронула помадой губы.

— Куда? — нервно спросил Павлик.

— В кафе. Я ненадолго.

— Для чего?

— Нужно, Павлик, нужно.

Павлик насупился.

— К этому… Ну, словом… К этому?

— Да, к этому, — подтвердила Леночка.

— Вольному воля, конечно… — Павлик вдруг вспы­лил. — Я бы на твоем месте не пошел!

— Почему?

— У тебя несчастье, а ты бегаешь по кафе. Хотя бы из уважения к памяти матери повременила…

Что ж, он был бы прав, если бы с Марией Сергеевной действительно случилось несчастье… А Павлик даже побледнел от волнения.

— Мне это просто непонятно. Ты какая-то бесчувственная. Такое горе… Я до сих пор не могу прийти в себя, а ты бежишь в кафе на свидание с каким-то там… Красишь губы! Прихорашиваешься! Извини, но я начинаю терять к тебе уважение! Иди, иди. Я тоже уйду. Мне здесь нечего делать…

Павлик впервые говорил так резко, и Леночка поняла, что он действительно может уйти.

— Вот что, Павлик, — сказала она. — Я же иду по делу. По очень важному делу!

— Не верю! — воскликнул Павлик.

— Честное слово!

— Я не понимаю, что это за таинственные дела, о которых ты не могла рассказать Марии Сергеевне и не можешь сказать мне… Нет, ты меня извини, но я не верю тебе!

— Послушай, Павлик, я признаюсь тебе во всем, — вдруг решительно заявила Леночка. — Но ты поклянись мне… Дай честное слово, что ты никому ничего не скажешь. Потому что я открою тебе государственную тайну.

Павлик смотрел на нее с недоверием.

— Я открою тебе государственную тайну, — повторила Леночка. — Я никому ничего не говорила, но тебе открою. Не могу видеть, как ты мучаешься. Я верю, ты меня не подведешь…

Она взяла Павлика за руку и тихо сказала:

— Мама жива, ты понимаешь, жива! Ее прост” скрыли, ей грозила опасность, и ее спрятали…

Она рассказала Павлику все, что знала сама, рассказала о Королеве, рассказала о беседе с Прониным и его поручении.

Павлик стоял ошеломленный. Он очень уважал и любил Марию Сергеевну. Она заменила ему мать, которую он потерял еще в детстве. Известие о том, что Мария Сергеевна жива, словно бы вернуло и его к жизни. Но уж очень непонятной показалась ему инсценировка ее смерти, фальшивой и ненужной. В ней была какая-то жестокость, что-то садистское…

— А знаешь, Леночка, все равно мне все это не нравится, — морщась, как от боли, сказал он. — Конечно, я не специалист, но думаю, что наша разведка могла бы обойтись без таких спектаклей.

— Ты так рассуждаешь потому, что ты не специалист, — обиделась Леночка за Королева. — Там лучше знают. Молчи уж!

Она пошла к выходу.

— Сиди и жди меня, я скоро вернусь.

Она ушла…

Нет, Павлику определенно не понравилась вся эта история. Ему захотелось самому взглянуть на Королева. Леночка сказала, что пойдет в “Националь”. Почему бы Павлику не поехать туда? На одну минуточку. Взглянуть на Королева и уйти, получить о нем хоть какое-то представление…

Через двадцать минут он уже сидел за столиком кафе и, надо признаться, чувствовал себя не совсем в своей тарелке — он боялся попасться на глаза Леночке.

Он сразу же ее увидел. Сидела она сравнительно далеко, и рядом с нею находился этот самый Королев. Молодой, высокий, но какой-то белесый и, в общем, на взгляд Павлика, в высшей степени противный.

Они тихо и спокойно разговаривали. Павлик почувствовал облегчение. Он сразу понял, что этот человек равнодушен к Леночке. Павлик не мог бы объяснить, как он это понял, но он успокоился.

В это время Королев рассказывал о Марии Сергеевне. Он, как обычно, угощал Леночку пирожными, но в нем чувствовалось какое-то нетерпение, точно гово­рил он об одном, а думал совсем о другом, находился рядом с Леночкой, а мысли его витали совсем в другом месте.

Леночка посочувствовала даже ему, ей подумалось, что у него какие-нибудь неприятности по службе. Недаром ей не понравился тон, каким говорил Пронин о Королеве.

Сегодня Королев был особенно симпатичен Леночке, хотя бы уж только потому, что привез ей весточку от мамы.

— Хоть и не полагается, но я попросил ее написать, — сказал он, передавая сложенный лист бумаги.

Леночка с нетерпением развернула его. Письмо оказалось немногословным, но это был мамин почерк, это были ее слова, и у Леночки сразу стало легче на душе.

“Дорогая доченька, не беспокойся обо мне, — писала Мария Сергеевна, — все будет в порядке. Держи себя в руках. Мама”.

— Скоро увидитесь, — добавил Королев. — Еще неделю-другую, и все будет в порядке.

— Спасибо, — сказала Леночка, — Вы даже не представляете, как мне тоскливо.

Они посидели еще минут пять и простились.

— Вы останетесь? — спросила Леночка.

— Сегодня я провожу вас до метро, — сказал Коро­лев.

Они пошли к выходу.

Павлик замер. Леночка шла прямо на него. Она в упор смотрела на Павлика. Он втянул голову в плечи и проклинал себя за то, что потащился в “Националь”. Она сейчас скажет ему что-нибудь такое обидное…

Вот они приблизились к его столику и… прошли мимо.

Через час он позвонил Леночке.

— Ты очень сердишься? — с замиранием в сердце спросил Павлик.

— Очень, — сказала Леночка, но голос ее был не очень сердитым.

— Мне можно приехать?

— Нет. Я занята.

— Когда же я тебя увижу?

— Завтра…

Всю ночь Павлик, ворочаясь с боку на бок, раздумывал над тем неожиданным, почти невероятным, что он узнал от Леночки.

Он попытался разобраться в своем отношении к Королеву. Таинственного незнакомца, который вызывал Леночку на свидания, Павлик просто ненавидел. Теперь же стало ясно, что Королев проявлял только деловой интерес к Леночке, и все-таки… И все-таки, после того как Павлик его повидал, чувство ненависти не только не уменьшилось, но даже возросло, обострилось… Павлик знал такие лица. Они бывают у людей ясного и очень холодного рассудка, у людей, которым чуждо все, что делает человека Человеком, — любовь, дружба, уважение, сочувствие, жалость… Это страшные люди с “невозбудимым сердцем”. Такие люди действительно способны придумать фокус с мнимой смертью, с подлогом трупа. Но это же гнусно! Как там могли?..

Когда начало светать, Павлик уже ходил из угла в угол по своей маленькой комнатушке и готов был действовать. Он твердо решил пойти к начальству Королева. Неужели они, зная о его жестокой и циничной выдумке, одобрили ее?

Павлик забежал с утра в больницу, отпросился у главного врача и поехал в Главное управление.

— Мне нужно видеть генерала Пронина, — сказал он в бюро пропусков.

— Он вас вызывал? — осведомился молоденький лейтенант.

— Нет, — сказал Павлик. — Но мне необходимо с ним поговорить.

— А по какому делу?

— Это относится к… смерти Ковригиной.

Лейтенант позвонил по внутреннему телефону.

В общем, Павлик довольно быстро получил пропуск, но когда поднялся и вошел в комнату, указанную в пропуске, увидел не генерала, а всего лишь какого-то майора.

— Здравствуйте, садитесь, — сказал тот Павлику — Что вы хотите нам сказать?

— Мне нужен генерал Пронин, — упрямо сказал Павлик.

— Товарищ Пронин занят, — сказал майор. — Может быть, вы поговорите со мной?

Но Павлик ни с кем не хотел говорить, кроме Пронина. Он твердо стоял на своем.

Пришлось идти докладывать Пронину.

— Товарищ генерал, — начал Ткачев, пряча улыбку, — вас категорически требует Павел Павлович. Видно, что-то важное. Со мной разговаривать не желает.

— Какой Павел Павлович?

— Успенский. Молодой врач, помните?

Когда с Прониным говорили о чем-нибудь приятном или о людях, которые ему нравились, с его лица исчезало обычное выражение строгости и сосредоточенности, оно делалось мягче и в глазах появлялась какая-то особая, ему только свойственная доброта.

— Так бы сразу и сказали, — воскликнул он, смеясь, — врач Успенский, жених Лены Ковригиной! — И добавил уже серьезно: — Ну что ж, это отличный человек и, кажется, умница. Если пришел, значит, заделом. Ведите его сюда.

Уже уходя, Ткачев в раздумье спросил:

— А может быть, посвятить его в суть дела? Парень крепкий, мог бы даже помочь. Как думаете, Иван Николаевич?

— Там будет видно… Ведите его сюда!

И Павлик очутился у него в кабинете.

— Товарищ Пронин? — нерешительно спросил Пав­лик, с недоверием поглядывая на штатский костюм Пронина. — Генерал Пронин?

— Так точно, — подтвердил тот.

— Я хотел с вами поговорить, — взволнованно начал Павлик.

— Давайте уж по порядку, — остановил его Про­нин. — Сначала расскажите — кто вы и откуда?

Павлик сконфузился.

— Извините. Врач Успенский. Павел Павлович Успенский. Ординатор больницы имени Захарьина. К вам я по делу Ковригиной.

— Что же вам известно об этом деле?

— Все, — сказал Павлик. — Решительно все. Вчера она мне призналась во всем.

— Не совсем понимаю. Как она могла признаться через десять дней после своих похорон?

— Да я же знаю, что ее не хоронили! — воскликнул Павлик. — Я вам говорю, она признались во всем!

— Мария Сергеевна Ковригина призналась, что ее не хоронили?

— Да не Мария Сергеевна, а Елена Викторовна… Леночка!

— Призналась вам, что Марию Сергеевну не хоронили?

— Да, она мне рассказала все.

Пронин испытующе смотрел на своего посетителя.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12