Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Помни обо мне

ModernLib.Net / Детективы / Овалов Лев / Помни обо мне - Чтение (стр. 7)
Автор: Овалов Лев
Жанры: Детективы,
Историческая проза

 

 


— Вот и дошли, — сказала Раиса.

Остановились у глухого забора. Раиса оглянулась по сторонам и отчетливо постучала. Из-за забора послышался лай, потом чьи-то шаги, потом голос:

— Кто там?

— Во имя отца и сына и святаго духа… Странников принимаете?

Калитка распахнулась.

— Заходи, заходи! — прикрикнула Раиса на Таню и толкнула во двор.

— Аминь, — сказал впустивший их мужчина и захлопнул калитку.

На цепи прыгал лохматый пес, гавкал и злился, не обращая внимания на окрики хозяина.

Тот склонил голову перед Раисой, а на Таню бросил пытливый взгляд.

— Послушница моя, — лаконично пояснила Раиса.

— Виктор Фролович, — представился хозяин.

— Брат Виктор, — поправила Раиса.

Он сравнительно молод, пожалуй, нет тридцати, но брюшко уже выпирает, румяные щеки лоснятся, точно смазаны салом, только серые глазки шныряют, как у голодного зайца.

— Надолго, мать? — не удержался он от вопроса.

— Как поживется, — неопределенно ответила Раиса. — Странников нет?

Виктор Фролович поморщился:

— Живет одна, прошлогодняя.

— Не вздумай вместе поселить, — распорядилась Раиса.

— Зачем же…

Он повел их в дом, через комнату, где у окна сидела моложавая женщина с пухленькой девочкой на коленях. Возле них стояла рыженькая девушка.

Таня догадалась: у окна — жена, а стоит — та, «прошлогодняя», как назвал ее Виктор Фролович.

Обе бросили на вошедших любопытный взгляд, но хозяин тотчас провел прибывших в темный коридор, пошарил у стены, толкнул раздвижную дверь, и гостьи очутились в своем временном обиталище.

Комната не комната, чулан не чулан. Нечто такое, где можно находиться и в то же время оставаться как бы не существующим для любого неосведомленного посетителя.

Деревянная скамья, сложенная раскладушка и стул — вся обстановка их нового обиталища. Тане оно представилось унылой щелью, но Раисе, прятавшейся на своем веку в завалинках, в ящиках, в канавках и чуть ли не в печных трубах, жилище казалось вполне комфортабельным.

Здесь-то и поселились инокиня и ее послушница.

Большую часть времени они проводили в молитве, да еще время от времени Раиса вела с Таней душеспасительные беседы. Только странничество угодно богу, доказывала она, а жизнь обычная, какую ведет большинство людей, грозит погибелью…

— А как же брат Виктор? — удивилась Таня. — У него дом, жена, дочка…

— Так он видовой, — раздраженно ответила Раиса. — Какая ты беспонятная! Живет для прикрытия божьего дела.

Таня изредка покидала отведенную им с Раисой конуру, выбегала во двор, даже бродила по огороду.

Жену и дочку Виктора Фроловича видела ежедневно, а рыженькую девушку встретила еще лишь один раз. Появилась Раиса и так цыкнула на девушку, что та сразу точно растворилась в воздухе. Раиса утверждала, что всякий, кто готовится принять крещение, подобно Христу, должен сорок дней и ночей провести в одиночестве.

Сама Раиса то совещалась о чем-то с Виктором Фроловичем, то куда-то исчезала, то что-то обозревала в огороде — не в пример своей подопечной вела деятельную беспокойную жизнь.

Неожиданно она сообщила, что уезжает на несколько дней в Москву.

Таня растерялась:

— А я?

— Молись да поменьше толкись на людях.

Не хотелось Тане оставаться под присмотром Виктора Фроловича, но он почти не обращал на нее внимания, разве только кормил получше, чем при Раисе: то каши даст с маслом, то сахару с хлебом и кипятком.

Раиса вернулась через два дня в необычно хорошем настроении.

— Теперь скоро, — сказала она.

— Что скоро? — спросила Таня.

— Вознесешься на крыльях благодати к престолу господа, — загадочно ответила мать Раиса.

Встали до света. Сонная Раиса толкнула Таню ногой. Старуха спала на широкой деревянной лавке, прямо на доске, без подушки — «инокиня я, а видишь, как изнуряю плоть». Таня рядом, на раскладушке, тоже ничем не застланной. Таня вскочила. Раисе еще дремалось, не хотелось вставать. Минуту нежилась, встала и тут же принялась отбивать поклоны. Таня догадалась: сама на себя наложила епитимью. Таня молчала, ждала приказания. Раиса оглянулась:

— Чего пнем стоишь?…

Таня опустилась на колени.

— Господи… господи… помилуй мя…

Они долго кланялись перед иконой. Внезапно Раиса встала. Сегодня она была в каком-то приподнятом состоянии.

— Пора.

— Что пора? — невольно спросила Таня.

— Молись, молись, — рассердилась старуха. — Много будешь знать, скоро состаришься.

Тане вдруг стало весело.

— Скорей инокиней стану…

— Охальница! Наказать бы, да день больно уж посвященный…

Сдула с Тани веселье.

Вышли во двор. Восток занимался зарей — рыжей, желтой, тревожной, точно небо подпалили понизу спичкой. По двору шел Виктор Фролович, нес от ворот ведро с водой. Не опуская ведра, поклонился Раисе.

— Благослови, матушка.

— Господь с тобой. Откуда носишь?

— Из колонки.

— А где у тебя дождевая?

— В бочке.

— Пора, — сказала Раиса.

— Слушаю, матушка. — Виктор Фролович обернулся. — Только придется пособить.

Раиса засеменила в огород.

На краю огорода, за грядкой с картошкой, в тени ракитовых кустов — яма, на дне темнеет бурая стоячая вода. Таня еще в день приезда, бродя по огороду, наткнулась на яму. Подумала — для полива.

Раиса остановилась перед ямой.

— Бочку у сарая видела? — спросила она. — Придется перетаскать воду.

Тут Таня поняла, что значит «пора», и ей стало страшно. Не радостно, а страшно, вопреки тому, чему учила Раиса. Сегодня ее будут крестить… Что-то сдавило ей горло.

— Видела, — покорно шепнула Таня.

— Это тебе урок. — Раиса пальцем ткнула девушку в бок. — Исполняй.

Таня принялась перетаскивать воду.

Вода точно уходила под землю, яма была какая-то проваленная. Урок Таня выполнила только к полудню.

— Теперь иди молись, — наказала Раиса. — Обеда тебе сегодня не положено, готовься.

Таня ушла в каморку, встала на колени, твердила молитвы. Голова кружилась, есть не хотелось, непонятная слабость разлилась в теле, казалось, будто она уходит от самой себя.

Вспомнилось все, что недавно было ее жизнью: Москва, мать, школа и… Нет, нет, больше никого не хотела она вспоминать. Все ушло, ушло и никогда не вернется.

Неслышно вошла Раиса.

— Молись, молись, не мечтай, — привычно пробормотала инокиня и сняла с полки «Цветник нравственный», свою любимую книгу. — Крещена ты все-таки или нет? — в который уже раз осведомилась Раиса и принялась разъяснять своей подопечной значение предстоящего обряда: — Впрочем… Агаряне своих детей во младенчестве крестили у православных священников, но благодать крещения принимали за волхование, не с правым разумом принимали крещение детей, и святые соборы постановили обращенных крестить снова.

У Тани не было уверенности, что она крещена, письменных свидетельств тому не существовало, но вряд ли бабушка Дуся оставила Таню некрещеной, она иногда напоминала, что приходится Тане крестной матерью.

Таня не ответила, но Раиса и не ждала ответа, сама нашла ответ, сообразуясь с каноническими правилами:

— Сегодня сподобишься благодати… Комсомольцы подобны енкратитам, саккафарам, апотактитам и прочим еретикам…

Она долго втолковывала Тане что-то о саккафарах и апотактитах. Тане стало страшно, захотелось бежать, но не было ни сил, ни денег, ни документов.

«Смирись, смирись, — мысленно твердила она себе. — Возврата уже нет…»

Раиса опять ушла. Она то уходила, то возвращалась, недоверчиво поглядывая на девушку. А та и молилась, и плакала, и уносилась мыслями куда-то далеко-далеко. В Москву, в Третьяковку и еще дальше…

Она все время чувствовала себя на распутье. Хочется обратно, домой, в тепло, в привычную жизнь, а ветер гонит вперед, в дождь, грязь, слякоть и рядом безжалостные суровые люди, которые не позволят ни повернуть, ни убежать…

С каждым часом Раиса делалась все хлопотливее. День был на исходе. Слазила в дорожный мешок, достала длинную холщовую рубаху, подала Тане:

— Одевайся…

Никого не слышно, не видно. Таня подумала, что крестить ее будет Раиса: правила разрешают инокиням крестить обращенных, — и девушке стало грустно, что благодать на нее снизойдет через Раису.

Она все-таки осмелилась спросить:

— А кто же будет крестить?

— Одевайся, одевайся, — поторопила Раиса и с умилением возвела очи горе: — Старейшин преимущий приехал, сам хочет. Такой милости редко кого удостаивает…

Таня быстро скинула платье, вопросительно оглянулась.

— Все, все скидавай, — сказала Раиса.

Таня сняла белье, натянула рубаху, холст после вискозы показался шершавым, такой он был новый и чистый, и опять оглянулась. Раиса взяла ее за руку, Таня вскинула на старуху глаза.

— Старейший у ямы?

— Какая такая яма? — одернула Раиса. — У купели.

Во дворе никого, один лишь пес на цепи щурится на низкое солнце.

Не выпуская руки девушки, Раиса повела ее в огород.

Опустив глаза, шла Таня меж грядок, прислушиваясь, не идет ли за ее спиной Елпидифор…

Было очень тихо. Таня подняла голову и обмерла. Возле ямы справа старейший, еще какой-то инок с черной бородой, хозяин дома, а слева, отдельно от мужчин, жена Виктора Фроловича, их четырехлетняя дочка, девушка, которую Таня мельком видела в день приезда, и какая-то незнакомая старуха.

Все молчали, может быть, благоговея перед старейшим, а может быть, чтобы не привлечь ничьего внимания за забором.

Раиса подвела девушку к Елпидифору. Тане показалось, едва заметная улыбка пошевелила бескровные губы старца, но он тотчас сурово поглядел на свою паству и строго сказал:

— Стань лицом на восток.

Таня растерянно посмотрела на воду, на небо: не могла сообразить, где восток.

— Спиной к солнцу, — пришел ей на помощь Елпидифор, сам стал лицом к ней и перекрестился.

Все последовали его примеру. Началась служба. Елпидифор читал молитвы, Раиса заменяла хор, сипловатым дискантом подтягивала старцу. Иногда к ней присоединялись чернобородый и незнакомая старуха. Однако Тане казалось, что по-прежнему все происходит в тишине.

Вишня топорщила ветки, точно вырезанные из черного железа, понуро висели на раките узкие листья, тускло поблескивала в яме вода.

— Давайте, — негромко распорядился Елпидифор, став вполоборота к Раисе.

Старуха подскочила к девушке, принялась торопливо стягивать с нее рубашку.

Таня смутилась, ей стало стыдно, страшно.

— Что вы!

— Дура! — сердито буркнула старуха, продолжая стягивать рубашку.

Таня подняла руки к груди, краска стыда залила ей лицо.

— Входи, входи в купель, — быстро сказал Елпидифор, подталкивая ее в воду.

Таня полезла в яму, заспешила, оступилась, ушла ногами в тину, взбаламутила воду. Вода успела за день нагреться, была как парное молоко, доходила до груди, но Тане все равно было стыдно и страшно.

Елпидифор взмахнул крестом, отдал его Раисе, положил руки на голову Тане и стал с силой погружать ее с головой в воду:

— Крещается раба божия Таисия… Во имя отца… — Помог Тане высунуться. — Аминь!… И сына… — Опять погрузил ее голову в воду. — Аминь!… И святаго духа. — Окунул в третий раз. — Аминь… Выходи!

Надел на шею Тане медный крестик на коричневом шнурочке, услужливо поданный Раисой. Жена Виктора Фроловича накинула на плечи Тане простыню, наскоро обтерла, помогла побыстрей натянуть рубашку.

— Вот и окрестили тебя, Тася…

Ее даже не спросили, каким именем назвать! Теперь она, значит, Таисия…

Во дворе загавкал пес. Все тревожно взглянули на старейшего. Он все-таки дочитал молитву.

— Идите, — распустил он молившихся.

Все сразу куда-то подевались. Раиса повлекла Таню обратно в каморку.

На дворе покрикивал Виктор Фролович. Пес замолк. В помещении совсем темно. Раиса повернула выключатель. Стало светло и неуютно.

— Подкрепись, — говорит Раиса, выкладывает на стол ломоть хлеба, луковицу и сухую таранку, медлит и неохотно добавляет: — А это от отца Елпидифора… — Достает из кармана юбки яблоко и подает Тане.

ПОДПОЛЬЕ

Наутро Раиса позволила Тане выйти во двор.

— Пойди подыши, порадуйся божьей благодати.

У крыльца прохаживалась девушка, которую дважды видела Таня.

Они с любопытством смотрели друг на друга, ни одна не решалась начать разговор.

— Тебя тоже будут крестить? — первой нарушила молчание Таня.

— Меня еще в прошлом году.

— А как тебя зовут?

— Феврония.

— Ка-а-ак?

— Сперва Фиалкой звали, потому и Феврония.

— Да разве есть такое имя?

— Я была некрещеная, отец назвал, он был у меня коммунист. А потом умер. А тебя?

— Таня… — Она тут же поправилась: — Тася.

— Худая ты…

Таня покраснела.

— Хозяин наш загляделся вчера на тебя.

— Брось ты… — Таня покраснела еще сильнее. — Ты не знаешь, мы долго здесь будем жить?

— Разве они скажут!

Тут тявкнула собака, и Раиса загнала Таню в дом.

После обеда, — вероятно, по причине присутствия старейшего обед на этот раз был посытнее, пшенная каша с подсолнечным маслом, — Раиса сказала, что Таню хочет видеть старейший.

— А где он?

— У себя.

Таня не очень-то шаталась по чужому дому, она и понятия не имела, где это «у себя».

— Пойди на крыльцо, зайди справа, постучи в стеночку, три раза быстро и два с перерывами.

Таня пошла, постучала — ступеньки вдруг откинулись, открылась лесенка вниз, в подполье.

Снизу показался чернобородый:

— Кто там?… А, Таисия… Заходи.

Таня нерешительно сошла.

Конечно, с номером в приличной гостинице обиталище старейшего нельзя сравнить, но «дети подземелья» могли бы позавидовать такому жилищу. Горит электрическая лампочка, стены обиты свежим тесом, две койки, стол, иконы в правом углу…

Старейший оправлял фитилек лампады, за столом на табурете Фиалка, стучит на машинке.

Чернобородый закрыл вход, сошел вслед за Таней и, не обращая на нее внимания, принялся раскладывать по столу перепечатанные листки.

Елпидифор повернулся к Тане. Губы жестко сжаты, но глаза улыбаются. Таня поняла: ей следует подойти.

Он размашисто ее благословил и приблизил руку к ее губам. Таня опять поняла: следует поцеловать — и поцеловала.

— Теперь и ты приближенная…

— К вам?

— К господу, к господу. Глупая…

Говорил он незлобиво, даже с оттенком ласки. Таня подумала, что Елпидифор по природе, должно быть, добрый.

— Теперь молись, совершенствуйся. Послух пройдешь при матери Раисе.

Таня рада бы сменить опекуншу, но… смолчала, «ибо невозможно без повиновения спастися, от послушания живот вечный, а от преслушания смерть вечная».

— Слушайся, почитай. Строга, но плохому не научит. — Старейший замолчал, заставил Таню потомиться, потом сказал: — Постранствуешь с матерью Раисой, пошлем тебя на будущий год в школу. Хочешь учиться?

— Чему?

— Большое дело задумал отец Елисей: школы для молодых христиан пооткрывать… — Старейший длинным коричневым пальцем указал на чернобородого: — Уставам, правилам церковным, божественному слову. Проповедники нужны, готовые пострадать за веру истинную.

Отошел и совсем по-дедовски предложил:

— Посиди с нами, отдохни.

И стал перед образами — молиться.

Несчастливый он, должно быть, подумала Таня, с юных лет в странстве. Зинаида Васильевна рассказывала, сколько он по тюрьмам да по монастырям мыкался. Все бог да бог, мать потерял в детстве, жениться не женился, так с одним богом чуть не до ста лет дотянул. Помрет — не пожалеет никто.

Фиалка все печатала. Медленно, двумя пальцами, — только еще училась… Что она печатает? Молитвы? Распоряжения келейным?

А чернобородый Елисей все раскладывает и раскладывает листки по столу, готовит к рассылке.

Вроде бы все бумаги от антихриста, а тут у самих целая канцелярия!

Фиалка сняла с клавишей пальцы, подергала их.

— Не слушаются больше.

— А вы пойдите вдвоем, освежитесь, — отвлекся старейший от молитвы. — Погуляйте по огороду, я помолюсь, тоже выйду.

Елисей потянул проволочку, опустил «подъемный мост». Фиалка заторопилась, поманила Таню.

— Пошли, подышим…

Вечерние тени плавали в закоулках, из-за забора пахло цветами, где-то бренчала гитара.

— Хорошо, — сказала Фиалка. — Люблю петь.

Таня поинтересовалась:

— А как ты сюда попала?

— Не знаю куда бы я от матери не ушла, — пожаловалась Фиалка. — Отец умер, мать года четыре держалась, а потом появился один шофер, мы на перепутье у него жили, потом другой… Мешала я матери, зайдут и уйдут. «Ты меня личной жизни, дочка, лишаешь, — говорила мать. — Вышла бы я замуж, да никто с тобой не возьмет, ушла бы ты хоть к сектантам каким». Ну, свет не без добрых людей, я и ушла.

Они походили по двору, заслушались гитару.

— А ты как? — спросила Фиалка.

— Разуверилась в людях, — призналась Таня. — Один бог не обманет.

— Молись, молись, — посочувствовала Фиалка. — Здесь тебе разувериться не дадут. Здесь жить легко, обо всем за тебя подумают.

Походили меж грядок, присели во дворе на полешко. Темнело. Где-то вдалеке играл оркестр.

— Ты любила танцы? — спросила Фиалка.

Но ответить Тане не пришлось. Кто-то сильно застучал в калитку… Если бы только Таня знала, кто стучит!… Залился пес, стук на мгновение прекратился и возобновился опять. Во двор выбежал Виктор Фролович.

— Тихо! — крикнул на пса. — Кто там?

Но к калитке не шел.

Ступеньки крыльца откинулись.

— Эй, вы, скорее, — приглушенно прикрикнул на девушек Елисей и снова нырнул в тайник. Следом скрылись и девушки. «Подъемный мост» поднялся. Пес заливался. Слышно было, как хозяин подошел к воротам, что-то спрашивал, кому-то отвечал. Потом все стихло. Раздался условный стук. Три частых удара и два медленных. Елисей открыл вход, Виктор Фролович поспешно сошел вниз.

— Стучал какой-то мужчина, спросил: «Таня Сухарева здесь живет?» — тихо доложил он старейшему. — Говорю: «Никакой Сухаревой нет». А он свое: «Впустите». Я «Уходи». А он: «Сейчас приведу милицию».

Виктор Фролович только докладывал. Решать полагалось старейшему.

— Позови Раису! — приказал Елпидифор.

Появилась Раиса. Все делалось быстро, без паники, к таким тревогам привыкли.

Елпидифор взглянул на Елисея:

— Ну как?

— Приведет, — уверенно подтвердил Елисей. — Уходить надо.

— Я тоже так полагаю, — согласился Елпидифор. — Матушка Раиса с Таисией и Февронией — на поезд, а мы с Елисеем — на Волгу, на пароход. Езжайте в Сибирь, там много благодетелей. Позже напишу в Барнаул. Мы с Елисеем выйдем через калитку, а вы задами через огород. Идите, я задержусь…

Все выбрались, в подполье остались лишь Елпидифор и Елисей, но и они не замедлили появиться во дворе. Раиса собралась, как солдат по тревоге. Одежду и книги — в чемодан, девичьи тряпки — в сумку. Елпидифор поджидал Раису, тоже был уже одет, в длинном черном плаще, в обвисшей шляпе. Рядом Елисей в пальто и картузе. Елпидифор протянул Раисе пачку денег, Тане показалось, что много, Раиса тут же опустила их в карман.

Виктор Фролович возился у калитки.

— Ну, с богом! — Елпидифор благословил Раису.

Она снова вступала в свои права. Чемодан — Тане, сумку — Фиалке. И засеменила на огород.

Через забор ей не перепрыгнуть, вскарабкалась по ветвям вишни и сиганула во мрак.

— Скорее, милые…

Двинулись вдоль заборов. Брехали собаки. Раиса шла быстрым привычным шагом — куда только девалась старость! — свернула в проулок, вывела девушек к автобусной остановке у тормозного завода.

Доехали до города, пересели в трамвай, добрались до вокзала. Раиса ввела девушек в зал, посадила в угол, где потемнее.

— Ждите. Я за билетами.

Ждать она себя не заставила.

— Поезд через час.

Взяла всем по булочке и бутылку «Малинового напитка». Делала все осмотрительно, умно, но, видно, нервничала, все посматривала по сторонам.

Подошел поезд Москва — Хабаровск. Раиса заблаговременно вывела девушек на перрон. Привыкла путешествовать, точно рассчитала, где остановится десятый вагон.

В вагоне светло, тепло, пассажиры еще не ложились спать.

Проводница указала места. Таня прильнула к окну. Публика за окном суетится, одни носильщики никуда не торопятся. Радио объявило об отправлении поезда.

Таня все смотрела, какое-то предчувствие не отпускало ее от окна… Поезд тронулся. Кто-то бежал по перрону вдоль поезда. Какой-то парень… Юра! Таня рванулась. Ничего не успела ни подумать, ни сообразить, просто инстинктивно рванулась. Побежать, крикнуть!

Раиса схватила ее за руку.

— Куда?

— Юра!

— Какой Юра?

— Мой товарищ, из Москвы…

Поезд набирал ход. Раиса цепко держала Таню.

— Дьявол тебя мучает, наваждение, — шептала она. Какой еще там Юра! Читай молитву, пройдет…

Все чаще постукивают колеса, мелькнула за окном водокачка.

— Дьявол тебя смущает…

Юра не Юра, бессмысленно уже бежать к дверям, за окном ночь, огоньки, темнота, пустыня, и уже нет никакого наваждения.

СТРАНСТВО

Всю зиму Таня скиталась с Раисой по маленьким городам Западной Сибири. Фиалка где-то по дороге отстала от них. Нельзя сказать, чтобы благодетели особенно радовались их приходу. Скорее, боялись.

Рядовые сектанты боялись своих руководителей, организацию цементировало беспрекословное послушание, но Раису, казалось Тане, боялись больше всех. Она фанатично верила в бога, ни в чем не отступала от канонических догм и отличалась суровостью, иногда переходившей в жестокость. Она никому и ничего не прощала. Ни малейшего отступления от раз и навсегда установленных правил! Впрочем, не жалела она и себя, на самое себя накладывала епитимьи за малейшие прегрешения.

Если Таня и мечтала о чем в эту зиму, так лишь о том, чтобы вырваться из-под опеки Раисы, хотя надежды на это почти не было.

Приезжали в какой-нибудь городок, Раиса доставала из бездонных своих карманов клочок бумаги с нацарапанным на нем адресом — впрочем, многие адреса она знала наизусть, — и они отправлялись на поиски.

Большей частью благодетели жили на окраинах, в собственных домишках, под охраной свирепых сторожевых псов. Подходили к воротам, стучались, всплескивался собачий лай, спустя какое-то время раздавался хозяйский голос, долго расспрашивал, кто да зачем. Раиса говорила условные слова, калитка отворялась. «Во имя отца и сына и святаго духа», — бормотала Раиса. «Аминь», — отвечал хозяин. Их впускали, и на какое-то время они обретали кров и стол.

Начинались бесконечные богослужения. Молились, недосыпая и недоедая. Иногда возникала тревога: приходил кто-нибудь из посторонних или хозяину со страха начинало казаться, что будто кто-то дознался, что у него живут странники. Без промедления прятались, лезли в подполье, на чердак, во всякие тайники, сделанные изобретательно и хитро. Тут были и двойные стены, и ямы с насыпанной поверх картошкой, и норы в завалинках, а один раз пришлось даже сидеть в яме, вырытой под собачьей конурой.

Забирались в тайник и часами сидели ни живы ни мертвы, не подавая никаких признаков жизни.

Тревога проходила — выползали обратно, чаще всего ночью, и опять принимались отбивать поклоны.

Иногда появлялась опасность быть обнаруженными, хозяевами овладевал страх, тогда странники снимались с насиженного места и переходили в другую келью.

Впрочем, как-то к хозяевам, у которых остановились наши странницы, заявилась милиция. Искали каких-то людей, осматривали дом. В чулане обнаружили Таню, но почему-то не обратили на нее внимания.

Обстоятельство это встревожило Раису больше, чем если бы к Тане проявили интерес, и утром они незамедлительно покинули свое обиталище.

За зиму Таня хорошо познакомилась с порядками секты. Низовым звеном считались кельи. Они были различны по численности — от нескольких человек до нескольких десятков иноков, инокинь и послушников. Келью возглавлял старший келейник, кельи объединялись в приделы, руководимые областным придельным, а во главе всех стоял старейший преимущий, избранный собором, собирающимся раз в несколько лет.

Видовые оберегали странников от общения с миром, сами странники, обуреваемые религиозным пылом, лишь молились да прятались. Впрочем, если большинство повстречавшихся Тане странников действительно были жертвами своей религиозности, их руководители, всякие келейные и придельные, занимались еще кое-чем: писали какие-то подметные письма, составляли проповеди, запугивали верующих, обещали скорую войну и, главное хотели войны, готовились, как выражались они, к столкновению с антихристом и его слугами.

Они осуждали все, с чем свыклась Таня за свою недолгую жизнь. Им было не по нутру все, что принес людям советский строй: человеческое достоинство, школы и книги. Они считали, что христиане не должны служить в армии, не должны защищать родину, пожалуй, даже само понятие родины было им чуждо. Они даже пионеров считали своими врагами. Они называли слугами сатаны коммунистов, комсомольцев, учителей, врачей, милиционеров — короче, всех, кто заботился об общественном благе, кто поддерживал общественный порядок в стране.

Но Таня не придавала этим проклятиям большого значения. Мало ли что кому не нравится! Ей казалось, что все-таки самое главное в ее странстве — это вера; ни о чем не должно тревожиться, и тобой, и всем миром управляет чужая воля…

Она совсем обезволилась в своих скитаниях. Тайна точно окутала ее отгораживающей от всех пеленой, девушка точно очутилась в непроницаемом коконе. Романтика блужданий превратила ее в покорную спутницу своей суровой и непреклонной наставницы.

Таня готовилась к иной жизни. Она читала священные книги, запоминала службы. Раиса строго взыскивала с нее за малейшее нарушение уставов, и так, переходя из кельи в келью, Таня все ревностнее усваивала келейные правила.

Особенно тяжело было скрываться в домах, где росли маленькие дети: они легко могли выдать. Целыми днями приходилось прятаться в неудобных тайниках и надолго замирать в неподвижном молчании.

Когда Раиса особенно серчала на Таню, она нарочно выбирала дома с детьми — ни дыхни, ни пикни, лежи, скрючившись, в какой-нибудь щели и повторяй про себя молитвы!

Раиса раздражалась по всякому поводу, могла замахнуться, а то так даже и ударить, и как-то в феврале, в жестокий мороз, в одном платье выгнала Таню на улицу и впустила обратно, когда та совсем уже окоченела.

Но самое страшное произошло в Рубцовске. Нашли нужный дом, Раиса в нем еще не бывала. Наступал вечер.

Постучались. Залаяла, как обычно, собака, но никто не вышел. Раиса толкнула калитку. Почему-то она оказалась незапертой.

— Иди, — сказала она Тане.

За калиткой метался разъяренный пес. Таня испуганно отступила.

— Иди, — повторила Раиса.

— Я боюсь, — пролепетала Таня.

— Я приказываю! — с раздражением сказала Раиса. — Как можешь ты рассуждать?

Таня вошла, собака набросилась на нее, вцепилась в ногу, повалила. Таня закричала. Две недели не могла встать, лежала в подвале, в узкой нише, выкопанной в земле и заделанной досками. Лечить ее, конечно, никто не лечил, приносили раза два в день поесть, а сама Раиса сказала, что «заживет как на собаке».

Позже уже, покинув Рубцовск и перебираясь на новое место, Таня осмелилась обратиться к Раисе; на людях Раиса умела сдерживаться.

— Вы не думали, что собака может укусить?

— Почему не думала? — холодно ответила Раиса. — Без повиновения не спастись; пострадала, зато послушалась. Послушание даже выше пустынничества…

— А если мне прикажут убить?

— Убей, — подтвердила Раиса. — Грех не на том, кто исполняет, а на том, кто приказывает.

Нет-нет да и возвращались мысли Тани к Москве, вспыхивала тоска по матери…

Но не так уж много времени оставалось у нее для размышлений, слишком глубоко была она втянута в круговорот страннической жизни. Окружающие то и дело внушали ей, как сладко пострадать за Христа, и немалую роль играло тут самолюбие: я не хуже, не слабее других, все могу вынести…

Как пойманный воробей, не могла она вырваться из сжимающей ее жестокой руки. Все время на глазах у Раисы. Молись, тверди чужие слова и каждое движение подчиняй ее окрикам… Таня как бы погрузилась в состояние анабиоза, все стало ей безразлично.

Она так привыкла рабски следовать во всем за Раисой, что начала бояться незнакомых людей. А еще больше она боялась Раисы. Боялась своих наставников и покровителей. Ей часто давали понять, что ей уже не уйти из секты: накажет бог, обрушит на нее страшные кары, и всегда найдутся люди, желающие стать орудием божьего гнева… У нее не было ни денег, ни документов. Она не представляла себе, как может она куда-то прийти, попросить помощи. Что сказать? Кто поверит? А очутись она снова в Москве! Какой позор ее ждет… Это она понимала. Она боялась Москвы. Теперь уже всё, теперь она человек без роду, без племени, истинно-православная христианка, странница, не имеющая ни имени, ни угла.

Весной приехали в Барабинск. Там Раису дожидалось письмо. Старейший преимущий приказывал ехать в Тавду. Молодых христианок собирали в школу, мать Феодула будет обучать их всякой премудрости.

Старик оказался верен своему слову. Таня вспомнила обещание взять ее в школу. Тогда она подумала, что это так, мечта, какие могут быть в странстве школы?…

— Легкую вам жизнь делают, — ворчала Раиса. — Не потерпела, не пострадала еще достаточно, а уже зовут постигать свет.

Но подчинилась без промедления, помолилась и в тот же день повела свою воспитанницу на станцию. Церковные уставы одинаково писаны и для послушниц, и для инокинь.

В поезде, по дороге в Тавду, к ним привязался какой-то обходительный парень. Все пялил на Таню глаза, не скрывал своего восхищения, расспрашивал, куда и зачем едут. Но Таня подметила его пытливый взгляд, обращенный не столько на нее, сколько на Раису, и вдруг поняла, что Раисой он интересуется больше, чем ею, только не подает виду, не так-то уж ему интересна Таня, однако сказать об этом Раисе она не осмелилась.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11