Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Черное солнце - Начало великих свершений

ModernLib.Net / Орлов Борис / Начало великих свершений - Чтение (стр. 8)
Автор: Орлов Борис
Жанр:
Серия: Черное солнце

 

 


      Вновь открываю люк и осторожно высунувшись окидываю панораму поля боя. "Люстры", непрерывно освещающие его, дают мне эту возможность. Танки батальона идут за мной как приклеенные, преподанный ранее урок пошёл на пользу, их пушки и пулемёты изрыгают огонь, кося "лягушатников". Вижу и пехотинцев. Вот двое сапёров забегают на подозрительного вида холмик, из которого торчит труба. Один из них делает характерное для выдёргивания чеки движение и опускает гранату в дымоход. Оба кубарем скатываются вниз. Земля вздрагивает, беззвучно, из-за шума боя не слышно отдельных звуков. Сапёры поднимаются, второй отцепляет от пояса квадратный ящик, опять дёргает чеку замедлителя и швыряет в распахнувшуюся от первого взрыва дверь…
      … Уже довольно светло. Линию обороны мы миновали быстро, и теперь мчимся к Лаону. Где же наши пленные? Неужели мы опоздали?! Разведчики донесли что их держат на ферме километрах в пяти от города. А нам ещё до неё не меньше трёх… Чёрт! Что это? Не может быть… Навстречу нам разворачиваются танки противника, в которых я узнаю уродливые "В-1" и новейшие английские "Матильды" с противоснарядным бронированием. Замираю на месте для выстрела из нижней башни. Высверк пламени из дульного среза – снаряд рикошетит. Дистанция – семьсот. Для сорока пяти миллиметров далеко. Тут же рядом со мной взрывается снаряд орудия французского крокодила, по броне звенят осколки. Нам они что для слона горсть картофельных очисток. Приникаю к перископу и рычу наводчику большого калибра: Огонь по "Матильдам"! Тот не отвечает, за него говорит пушка. Выстрел – дистанция пятьсот метров – бронебойный снаряд вбивает бронезаслонки водительской смотровой щели внутрь, в тот же миг второй крупнокалиберный снаряд одного из "Т-28" попадает в зияющее отверстие: взрыв срывает башню с погона, оседают борта… Огненные языки бьют из всех отверстий горящего "В-1" с перекошенной башней. Встречный бой танков– жуткая вещь. Но нам не страшно. У нас лучшие танки и лучшие танкисты! Вижу, как один из моих громил наползает на английскую "Матильду". "Томми" палят с удивительной скорострельностью и добиваются минутного успеха: снаряды их пукалки пробивают слабую броню пулемётной башни, по-видимому убивают стрелка и застревают в толщине наклёпанной брони главной башни. Не обращая внимания на поврждения наша махина приближается всё ближе и ближе, гремит главный калибр, противник застывает на месте и окутывается облаком грязно-чёрного дыма… Спасшихся нет… Вот мы уже в рядах противника, и уже оба орудия становятся смертельно опасными для врага. Обе пушки бьют не переставая, не отстают от них и пулемётчики. В глазах рябит от множества рикошетов, броня непрерывно звенит, от пороховой гари становиться трудно дышать, но вот мы прорываемся через линию обороны и мчимся на выручку пленных. Отдаю приказ второй роте продолжить добивание уцелевших англичан, ребята разворачиваются и начинают гвоздить "лимонников" с тыла. С фронта их поддерживают самоходные орудия… А мы жмём… Десять минут, пятнадцать… Вот она, ферма! Огороженный загон заполнен счастливыми товарищами, они приветствуют нас радостными криками и машут нам руками… Мой "Pzkpfv-35" замирает на месте. Приказываю водителю заглушить двигатель и вылезаю на броню. Меня тут же стаскивают вниз и начинают качать, высоко подбрасывая в воздух. Наконец опускают на землю. Выясняю, что все пленные живы и здоровы. Зуавы не осмелились нанести вред нашим пленным и удрали при первых звуках танкового боя… Что же, далеко они не убегут. Лаон полностью окружён, и, по-моему, уже взят. Хочется рвануть в город, на помощь русским, но надо дождаться остальные машины, да и о пленных позаботиться, мало ли чего… Пока выясняю фамилии и переписываю освобождённых проходит около часа, подтягиваются остальные мои танки и самоходчики, ждём. Основную задачу мы выполнили. А вскоре подходят пехотинцы, разгорячённые боем. У них много раненых, но, слава Богу, безвозвратные потери очень невелики, чего не скажешь о французах и англичанах… Наконец выделяю охрану для бывших пленников, оставляю с ними наиболее повреждённые танки и готовлюсь выступить на помощь атакующим Лаон. Внезапно наступает гробовая тишина. Отрываюсь от карты и вижу, что все молчат и смотрят в сторону города, поднимаю глаза: город горит…

Генерал де Голль, пока еще командир 4-й бронетанковой дивизии.

      Он сидел за столом, сцепив руки и устремив взгляд в никуда. Сейчас его бравые парни уже подходят к Креси. Адъютанты докладывали, что на северо-западе слышны орудийные выстрелы. Это хорошо. Это значит, что немцы попытались пойти на встречу. А силы – не равные. Единственный танк, который представляет собой серьезную опасность для французских машин – это окаянный Т-III со своей семидесятишестимиллиметровой пушкой. Но, к счастью, таких машин у немцев мало. Есть еще русские трех– и пяти башенные чудовища, но их совсем уж чуть-чуть, и, скорее всего, они изрядно потрепаны при атаках на линию Мажино.
      Он ждал известий. Вот-вот сейчас войдет адъютант и доложит о том, что его танковые батальоны успешно преодолели реку Сер, заняли Креси и развивают наступление. Тогда настанет пора бросить в атаку кирасирские полки с их "кавалерийскими" танками Somua. Эти быстроходные, прекрасно забронированные и хорошо вооруженные машины бросятся вперед как свора борзых собак, уничтожая обозы, перехватывая дороги, сея в тылу немецких войск ужас и панику. Вот сейчас, еще немного и вот сейчас…
      – Мой генерал! – в голосе адъютанта звучат истерические нотки. – Мой генерал! Замечены танки противника. Они уже подходят к окраинам города!
      – Немцы? Как это могло случиться? Какие марки машин опознаны?
      – Неизвестно, мой генерал. Плохая видимость.
      – А что сообщает 46-й батальон?
      – Ничего, мой генерал. Передали только "Атакованы, ведем бой". Больше донесений пока не поступало, – лицо адъютанта перекосила болезненная гримаса. – Должно быть, ведут бой.
      Он задумался на мгновение. Неожиданный холодок пробежал по спине, но де Голль тут же успокоил себя: "В-1-ые и 35-ые ведут бой. Им не до связи. Часть немцев, используя превосходство в скорости и маневре, обошли по флангам и рванулись к городу. Ну что ж, у нас найдется, чем встретить проклятых бошей!"
      – Капитан!
      – Да, мой генерал.
      – Передайте приказ 3-му кирасирскому полку: выйти из города, атаковать и уничтожить вражеские танки, прорывающиеся со стороны Креси.
      – Слушаюсь, мой генерал!
      – Постойте, мой мальчик, это еще не все. (Как он нетерпелив, как рвется в бой!) 10-му кирасирскому: выйти из Лаона в направлении на Брюйер и, обойдя город слева нанести удар противнику во фланг. 322-му артдивизиону: одновременно с ударом немцам во фланг поставить огневую завесу в тылу противника и не допустить отхода вражеских бронесил. Теперь все. Исполняйте, капитан!
      – Слушаюсь,
      Сейчас бошей зажмут в клещи. После этого можно продолжать наступление на Креси. Он стиснул зубы, сильно сжал кулаки. Нет, ожидание в неведении не выносимо! Нельзя, просто не возможно вот так просто сидеть и не знать, не видеть, как развивается наступление. А среагировал он умно, просто-таки талантливо.
      Генерал резко вскочил на ноги. Высокий, чуть угловатый, длинноносый он вихрем метнулся к выходу из кабинета. Торопливыми шагами де Голль поднимался на башню Лаонской ратуши, туда, где был оборудован наблюдательный пункт. Только что не силой расталкивая наблюдателей он приник к окулярам стереотрубы.
      Его сердце учащенно забилось: из города ровным строем выходили танки Somua, изляпаные камуфляжными пятнами. Они лихо разворачивались в боевой порядок и быстро двигались на встречу неприятелю. Вражеские танки оказались ближе, чем он думал, и теперь, внимательно вглядываясь в угловатые незнакомые силуэты, де Голль пытался определить: с кем же столкнула его судьба?

Подполковник Всеволод Соколов.

      Мы подходим к Лаону. Навстречу выкатывается новый отряд лягушек. Желтые, в ярко-зеленых пятнах, они, в самом деле, смахивают на жаб. Так-с, пора представиться гостеприимным хозяевам:
      – Беркут-2! Огонь по окраинам города. Ищи артиллерию.
      – Беркут-2 понял Вас, Скала.
      – Беркут-3! Возьмешь на себя танки. Я – с тобой.
      – Понял Вас, Скала, беру лягушек.
      ЛК-2 расходятся по флангам. В центр выдвигаются ЗГ Тучкова. Словно на маневрах они мерно плывут правым уступом, открывая сектора для обеих башен. На флангах – грохот. Это Бороздин начинает пристрелку. Сейчас у французишек сдадут нервы, и они начнут отвечать. А у меня – цель! Ну, Зиновий, возьми же его, родненький!
      Колыбанов не подвел. Трассер бронебоя аккуратно вонзается в лобовую броню правофлангового танка. Вот так! Somua вспыхивает как спичка. Слева от меня ЗГ молотит из "сорокопятки" точно из пулемета, а главная башня медленно шарит по полю, выглядывая новую цель. Вспыхивает еще один француз, еще и еще… О, Господи! Такого я еще не видывал: от попаданий Somua вдруг распадается, точно яйцо, на две половины. Наружу жалко торчит оголенный мотор, и я явственно вижу, как сидят на своих местах уже мертвые "пуалю". Наваждение длится один миг, потом несчастная машина окутывается дымом, сквозь который рвутся к небу яростные острия пламени.
      Гулко рокочут пулеметы, ловя разбегающихся французских танкистов. В поле пирует смерть. По полю бегут и падают черные фигурки. У некоторых по спинам и головам пляшут желтенькие язычки пламени. Одну из них настигает милосердная пулеметная очередь, она нелепо взмахивает руками и сламывается пополам.
      ЗГ спокойно и уверенно движутся вперед и вот уже у крайних домов города можно рассмотреть отдельные детали… Не-е-ет! Это не правда!!! Этого не может быть!!! Я, точно во сне, с удивительной ясностью вижу, как "Горыныч" Тучкова резко останавливается, его главная башня медленно кренится в сторону, из моторного отделения вырываются черно-багровые клубы. Да что же это?!! Еще один ЗГ, дернувшись от попадания начинает нелепо вращаться на одном месте и застывает кормой к Лаону.
      – Усов! Дави на полный! Вперед!
      Мы бросаемся вперед. Приоткрыв люк я снова озираюсь. Вот оно! Слева мелькает вспышка орудийного выстрела:
      – Колыбанов! Слева, десять часов, орудие!
      Наводчик рывком разворачивает башню и посылает в указанном направлении три снаряда беглым.
      – Беркуты, Беркуты, я – Скала! Пушки слева десять!
      Снаряды летят, накрывая французскую батарею 75-мм пушек. Быстро подключился Бороздин, и все скрывается в разрывах шестидюймовых гостинцев. Ах, Тучков, Тучков, как же тебя угораздило?!
      – Скала, Скала, я – Беркут-1. Вижу коробки. Атакую.
      – Понял тебя, Беркут-1.
      Лавриненко встретил танки противника. Теперь и там разворачивается галльский ад. А здесь "Корниловы" Бороздина уже мнут и давят артпозиции, расстреливая разбегающихся и пуская пушки под гусеницы. "Горынычи", озверев от потери командира, прут напролом через садики, домики, улочки, и город будто кричит в предсмертной муке, не в силах вынести тяжести брони и молота орудий.
      Я вызываю комбата мотострелков. На сегодня металлолома достаточно. Его парни пойдут впереди и будут "чистить" каждый дом и каждый сарай. Нам только бутылок с бензином в моторы не хватает…

Генерал Шарль де Голль, бывший командир бывшей 4-й бронетанковой дивизии.

      Вместе с двумя едва не потерявшими рассудок егерями и чудом уцелевшим адъютантом он сидел, скорчившись под развалинами какой-то стены. Вдоль по улицам Лаона, шли громадные, не виданные им ранее танки. На броне они несли не знакомые уже тевтонские кресты, а черные круги, рассеченные надвое белой молнией. Русские. В бессильной злобе он так сильно сжал челюсти, что заскрипели зубы. Кто, ну кто мог предположить, что у этих лапотников окажутся такие машины?! Он прекрасно помнил, как в Великую войну русским отдавали устаревшее вооружение, попроще. Ведь с современными сложными образцами этим неграмотным варварам было, просто-напросто, не справится. Но откуда же это?!
      В руках де Голль держал неизвестно кем брошенную винтовку. Жалкое оружие против чудовищ, чью броню не могли пробить снаряды. Он готов был разрыдаться, представляя себе, что чувствовали его танкисты, которых безжалостно истребляли эти неуязвимые махины. Последнее что он видел с НП на ратуше, было жуткое, молниеносное избиение русскими танками 10-ого кирасирского полка. Они просто прошли насквозь, не замедляясь ни на миг, тратя один снаряд на один его танк…
      Он отвлекся, а в это время на бывшей площади остановился танк, рядом с которым притормозил бронетранспортер. На башню русской машины вылез офицер в синем комбинезоне, уселся, свесив ноги наружу и что-то весело сказал другому офицеру, вылезшему из БТР. Тот ответил, и они засмеялись чему-то своему. На площадь тем временем подходили новые машины, танки и БТРы, приползло огромное двухбашенное чудище, с драконом намалеванным на броне, и еще один, удивительно уродливый танк с непропорционально огромной башней, из которой торчал ствол немыслимого калибра. Офицеры переговаривались, слышалась перебранка солдат, и он с ужасом осознал, что русские чувствуют себя так, словно война уже окончена их победой. Они ни на йоту не сомневаются, что уже победили и им ничего не угрожает. Ну, сейчас он исправит это пагубное заблуждение!
      Прошептав: "Господа, я надеюсь, что каждый из вас выполнит свой долг перед Родиной!" – де Голль поднял винтовку и начал тщательно, как учили в Сен-Сире, выцеливать офицера, вольготно сидевшего на башне. Задержав дыхание, он плавно нажал на спусковой крючок…
      Нечто невообразимо тяжелое обрушилось ему на голову. Тело пронзила мгновенная боль, перед глазами вспыхнул удивительно яркий свет, и все поглотила мягкая, благодатная тьма.

Подполковник Всеволод Соколов .

      – Господин подполковник, бригада на связи!
      Я нагибаюсь в башню, и в этот момент в откинутый люк со звоном ударяет пуля. Как я оказываюсь внутри танка, вспомнить я уже не могу. Должно быть просто нырнул, как в воду, "рыбкой". Над головой (а вернее – над ногами) с грохотом захлопывается люк. Я извиваюсь как червяк, и, после нескольких судорожных телодвижений, заехав сапогом в челюсть заряжающему Семенчуку, оказываюсь в нормальном положении, головой к верху, а задом к низу.
      В смотровые щели командирской башенки мне видно, что на площади вспыхивает и тотчас спадает суета. Видимо, все в порядке и можно вылезать. Я открываю люк. На руинах какого-то строения толпа стрелков. Я окликаю Карташова:
      – Что там, Николай Николаевич?
      – Да мои орлы французов каких-то бьют. Ишь, гадины, стрелять затеяли.
      Его южный говорок звучит успокаивающе, и я вылезаю из машины.
      – Пойдемте, Николай Николаевич, пройдемся, посмотрим на этих героических "лягушек".
      – Ну что ж, Всеволод Львович, пойдемте, взглянем.
      Он вытаскивает из кармана кителя портсигар:
      – Угощайтесь.
      – Благодарю.
      Карташов – южанин, и ему постоянно присылают в посылках душистую одесскую "Сальву". Моя "Элита" ни чуть не хуже, но отказываться не удобно. Да и не хочется. Я вынимаю зажигалку, и мы закуриваем.
      Группа мотострелков расступается при виде офицеров. Один из них, веснушчатый парень с плутоватым рязанским лицом бойко рапортует:
      – Так что разрешите доложить господин подполковник: вот они самые в господина подполковника, – неопределенный жест в сторону моей скромной особы, – стреляли. Тольки промахнулися. А энто вот, разрешите доложить, командир отделения Жежеря, – неопределенный жест в сторону здоровенного хохла с лычками, – их из пэпэдэшки срезал. А которые живые, так тем мы, разрешите доложить, сапогами ума вложили, чтоб знали, лягвы, в кого целить! Рапорт отдал унтер-офицер Прохоров.
      Черт, он что, издевается? Что бы в дружинной дивизии так рапортовали, да быть такого не может! Но, всмотревшись в его хитрющую морду, я понимаю: парень просто изгаляется. Как-никак, а я – их должник. Не срежь Жежеря вовремя этого франка, сейчас бы я рапортовал. У райских врат.
      – Благодарю за службу, парни. С разрешения Вашего комбата, с меня четверть водки.
      Карташов одобрительно кивает, и мотострелки взрываются радостным:
      – Рады стараться!
      Мне любопытно взглянуть на моего несостоявшегося убийцу, и я продвигаюсь вперед. Перун-батюшка, да не может быть! Сжав в руках винтовку, передо мной, лицом вниз, лежит человек в генеральском кепи с красным верхом. У меня пересыхает в горле:
      – Николай Николаевич! Позвольте Вас на минутку.
      Карташов подходит и удивленно замирает. Затем машет рукой своим бойцам:
      – Перевернуть!
      Перед нами лежит очень высокий человек с худощавым носатым лицом. Я нагибаюсь и обыскиваю френч убитого. Удостоверение? Так-с, посмотрим. Сражаясь с французским правописанием, я, наконец, вымучиваю из себя перевод: "Генерал-майор Шарль де Голль". Это что же, тот самый, который "Механизированную армию" написал? Неисповедимы пути твои, Господи!

Лаон. (Несколькими часами позже)

      Простая задача: выбрать себе в Лаоне дом для постоя. Мы вчетвером идем по улицам города. Вчетвером – это я, Колыбанов, Семенчук и Танкист. Впрочем, "идем" к Танкисту не относится – он едет у меня на груди под наполовину расстегнутым комбезом. На уровне моей груди на свет Божий торчит его рыжая довольная морда.
      Танкист – кот, подобранный мной в разгромленной саарской деревушке неизвестного названия. Он сидел и плакал над своей горестной судьбой на руинах дома. Бок обожжен, шерсть на лобастой башке и одно ухо здорово обгорели. Я протянул ему кусочек пайковой ветчины, а потом, ухватив за загривок, принес в танк. В руки он дался беспрекословно, видимо решив, что я – единственная опора в этой дико и страшно поменявшейся в одночасье кошачьей жизни.
      В санитарном взводе коту обработали бок и голову противоожоговой мазью, наложили бинты, и вскоре в нашем "Корнилове" появился шестой член экипажа. За прошедшие десять дней он отъелся на пайковом мясе и трофейных сливках, ожоги зарубцевались, и на память о них осталась только кличка "Танкист", данная ему моими орлами. Танкист честно пережил все перипетии многокилометровых маршей, мирно подремывая на боеукладке, и два боя, после которых вылезал из башни на негнущихся лапах. Во всей этой свистопляске, окружающей его, Танкист решил что он – мой кот (или я – его человек, у кошек не разберешь), и теперь старается не отходить от меня ни на шаг. Так что он едет в квартирьерскую поездку, свернувшись уютным клубочком у меня на груди. Колыбанов и Семенчук идут на полшага сзади. Они вооружены ППД, так как в Лаоне еще могут найтись не сдавшиеся "пуалю", на вроде давешнего генерала.
      Из окон дома, возле которого стоят два армейских мотоцикла, несется истошный женский вопль: " M'aidez! (На помощь!)". Семенчук лениво роняет:
      – Стрелки гуляют.
      – Что, тоже невтерпеж? – интересуюсь я.
      – Ой, да надо мне того? – Семенчук, кажется, обиделся. Действительно, он – самый спокойный (видимо потому, что самый старший) солдат в моем батальоне. – Шо я, баб не видал? Для дома чего прихватить, это можно.
      Мы проходим по улице дальше и наконец я вижу подходящий дом. Большой двор, в который можно поставить наш ЛК, чистенькое крыльцо.
      – Пойдемте-ка, взглянем. – говорю я, и мы направляемся в дом.
      Дверь не открывают несмотря на наш весьма громкий стук. Наконец Колыбанов не выдерживает и, разбив окно в подвале, исчезает в доме. Мы втроем ждем на крыльце.
      Внезапно в доме звучат несколько коротких очередей. Я мгновенно выхватываю "Лахти" и, не заботясь о целости дверей (моего наводчика убивают, а я тут буду двери жалеть?), трижды стреляю в замок. Семенчук резким ударом ноги выбивает дверь, и мы врываемся внутрь. Полутемная прихожая пуста, но на втором этаже, куда ведет широкая лестница, слышны ругань и возня.
      – Семенчук! Отдай мне автомат и живо за теми гуленами!
      Башнер, быстро оценив обстановку, вручает мне ППД и уносится за подмогой. Я осторожно понимаюсь на второй этаж. В полутемном коридоре никого, но из-за дверей одной комнаты явственно слышно пыхтение и ругательства Зиновия. Распахнув дверь я замираю от увиденного. На полу валяется охотничья двустволка и какой-то старинный пистолет. Рядом с ними на полу же сидит пожилой человек и держится за челюсть. Около него сжалась девица в темной накидке, а чуть подальше валяется еще один мужчина. Напротив, на большом венецианском стуле черного дерева, восседает Колыбанов. Левой рукой он зажимает плечо, а правой направляет на пленников автомат. Увидев меня, он облегченно вздыхает:
      – Слава Богу, господин подполковник, это Вы. А то тут эти лягушки стрелять вздумали…
      Внизу раздается топот ног и в комнату врывается Семенчук в сопровождении четверых мотострелков. Они с интересом разглядывают открывшуюся их взорам картину и, наконец, один из них говорит:
      – Ну, и чего было звать, от дела отвлекать, – это Семенчуку. И уже мне, другим тоном, – Господин подполковник, если мы не нужны, то разрешите идти? А то врываются, от дела отрывают…
      Мотострелки с шумом уходят.
      – Убрать! – командую я, показывая на сидящих, а сам отправляюсь в экскурсию по дому. Ого! Домик-то не из бедных будет. На стенах – вполне приличные картины, в шкафу – серебро, старый фарфор. Это мы удачно зашли. Так, часики… Господи помилуй, да не ужели? Нет, ошибки быть не может, вот и фамилия. Часы, мало того, что золотые, так еще и изготовлены Бомарше. Сыном или отцом – не важно. Нет, право же, какой интересный дом. Я выпускаю Танкиста:
      – Иди, дружок, погуляй. Посмотри что тут где.
      Танкист деловито пускается на осмотр нового дома. Я присаживаюсь в кресло, и размышляю: где в этом доме коньяк, чтобы обмыть такую находку…
      Должно быть, я задремал, потому что в сознание вдруг врывается гомон громко ругающихся голосов. Я подхожу к окну, отдергиваю тяжелую портьеру. На улице какая-то возня: танкисты что-то тащат по земле. Внезапно они расходятся и я вижу лежащего мужчину. Семенчук со злостью бьет его ногой. Кроме него и Колыбанова участвует еще человек пять танкистов. По-моему, они из роты Тучкова. Внезапно один из них наклоняется и начинает сдирать с этого человека брюки. Остальные нагнувшись следят за этим процессом. Так! Это что это они удумали?! Это мне что ж, с бригад-иерархом объясняться, по поводу содомии?!
      Я бегом бросаюсь вниз. Выскочив на улицу, громко ору:
      – Отставить! Отставить, мать вашу! В лагерь захотелось?!
      Они моментально выпрямляются. Перун-милостивец, это надо же так ошибиться. Да им же просто лень было писать табличку "еврей", вот и решили продемонстрировать, так сказать, наглядно – кто таков. Вон уже и петелька на фонаре ждёт. Я машу рукой: играйтесь, если еще не наигрались.

Полковник Всеволод Соколов

      Война окончена! Мы стоим в Нанси, где еще три дня назад пытались сопротивляться остатки французской армии. Как гласит наша поговорка: "Попытка – не пытка", но только не в этом случае. Попытка сопротивления обошлась пуалю еще тысяч в тридцать убитых и раненных. Так им и надо: нечего лезть, если не трогают!…
      Я сижу в небольшом кафе. Только что окончился футбольный матч "Александр Невский" – 2-я танковая дивизия. Несмотря на отчаянное сопротивление мы проиграли со счетом 7:5. Нас не спасло даже то, что в матче участвовал сам командир бригады. Кстати, Алексей Михайлович оказался весьма неплохим футболистом, но, увы, немцы были лучше. У них, между прочим, тоже генерал-майор играл. Хуже чем Махров. Это во мне говорит обида: мы почти свели на ничью, но проклятые пенальти пустили все насмарку. Я стискиваю стакан с коньяком и залпом опрокидываю его в рот. По телу разливается приятное тепло и я несколько успокаиваюсь: в конце концов не последний раз играли! Еще сочтемся…
      Перед кафе разворачивается новое соревнование. Мой батальон сошелся с 24-ым мотопехотным немецким полком и пытается выяснить: кто кого перепляшет? И наши и германские танцоры уже изрядно подвыпили, и, вообще-то, я должен бы вмешаться. Но я не вмешиваюсь: победа в войне на многое позволяет закрыть глаза. Гулко поют три аккордеона. Наш Михеев и двое немцев стараются во всю. Аккордеоны трофейные, вернее реквизированные тут же, в городе. Каюсь, я и сам принял участие в этом изъятии музыкальных инструментов… Нет, камераден, тут вам ничего не светит: мои бойцы снова пускаются вприсядку, и ходят, выламываясь, вокруг оторопевших немцев. Тем, конечно, сложнее: их танцы скопировать легко, а вот попробуйте-ка отколоть трепака, если вы такой танец видите впервые…
      – Ну, что, Всеволод Львович? Кто побеждает? – рядом со мной садится генерал-майор Махров.
      – Наши, Алексей Михайлович.
      – Ну и хорошо, ну и славно, – комбриг мнется, и я понимаю что он собирается мне что-то сообщить, но не знает с чего начать.
      – Что-то случилось, господин генерал-майор?
      – Да нет, ничего особенного не случилось, но Вы понимаете, Всеволод Львович, – он не то пьян, не то очень смущен, не то все вместе, – получен приказ об откомандировании Вас в распоряжение генерал-лейтенанта Ватутина в Берлине…
      – Ясно, – сказать, что я огорчен, значит ничего не сказать. – Кому прикажете сдать батальон?
      – Поверьте, Всеволод Львович, мне действительно очень жаль отдавать Вас. Мы с Вами давно и хорошо знаем друг друга, мы прекрасно служили вместе, и, право, я буду вспоминать о совместной службе только с благодарностью…
      Он еще говорит, говорит, а я уже понимаю, что теперь я – отрезанный ломоть. Мне не удастся досмотреть состязание в танцах, мне предстоит заполнить всю документацию по топливу боеприпасам и матчасти, сдать батальон Лавриненко, заполнив кучу бланков на личный состав, довольствие и т.д., собрать вещички и завтра же отбывать по новому назначению. Меня уже нет в бригаде, но меня еще ждет гора работы вместо веселья…
      Мой поезд прибывает в Берлин в 9 00 . Я засовываю Танкиста в кофр, подхватываю чемодан и выпрыгиваю на перрон. Теперь только получить багаж, оставить его в камере хранения и – вперед, к новому месту службы.
      Такси за полторы марки довозит меня до здания ОКВ ОКХ. Генерал Ватутин – начальник русского отдела, так что мне сюда.
      Часовые у входа с изумление взирают на корноухую башку Танкиста, торчащую из кофра, но на посту не поговоришь. Зато дежурный обер-лейтенант сразу среагировал:
      – Герр оберст, минутку…
      Я протягиваю ему свое предписание. Он чуть мнется, а затем спрашивает:
      – Простите, герр оберст, а кот тоже с Вами?
      Я широко улыбаюсь:
      – Я бы с удовольствием оставил его, но Вы видите, обер-лейтенант, я прямо с поезда, с вещами.
      – Если Вы позволите, – он не отвечает на улыбку, но моя форма и ордена наводят его на мысль, что спорить не стоит, – я послежу за Вашими вещами и Вашим питомцем, пока Вы пройдете по делам.
      Он еще раз взглядывает на мое предписание:
      – Второй этаж, налево, герр оберст.
      – Благодарю, – я протягиваю ему кофр с котом и ставлю рядом чемодан. Затем говорю, обращаясь к коту:
      – Будь умницей, посиди с поручиком, – и отправляюсь в указанном направлении.
      В приемной генерала Ватутина сидит замотанный капитан генерального штаба. Он устало смотрит на мое предписание, и устало же сообщает, что генерал-лейтенанта Ватутина нет, что он отбыл сегодня утром в служебную командировку сроком на три дня. Вот так так. И что ж мне теперь делать?
      Видя, что я не скандалю и не требую немедленной связи с его убывшим начальством, капитан несколько оттаивает:
      – Господин полковник, все, что я могу посоветовать Вам, так это рассматривать эти три дня как неожиданный отпуск. Ведь Вы прибыли прямо с фронта и отдых Вам не повредит. Я отметил срок Вашего прибытия, так что ступайте в финчасть, получайте денежное содержание и спокойно отдыхайте.
      В принципе он прав. Тем более что я уже третий раз в Берлине, но ни разу толком не осмотрел город. Тем временем капитан что-то вспоминает и начинает лихорадочно рыться в папках на столе. Наконец, найдя нужную бумажку, он протягивает ее мне. Это предписание полковнику Соколову явится в Рейхсканцелярию к рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру. Я удивлен: зачем это я ему понадобился, но молча принимаю предписание. Получив у любезного капитана информацию о приличной гостинице, расположенной неподалеку, и о месте нахождения финчасти русского отдела ОКВ ОКХ, я откланиваюсь.
      В финчасти на меня проливается золотой дождь в виде трех с половиной тысяч рейхсмарок. Это доплата Адольфа Гитлера русским военнослужащим, ведущим боевые действия в Европе совместно с Вермахтом. Ну, что ж, да здравствует великий Фюрер германского народа.
      Я спускаюсь вниз по лестнице и вижу строгого обер-лейтеннанта, рассеяно чешущего Танкиста за остатком уха. Нет, все-таки немцы – самый сентиментальный народ на земле!
      – Прошу прощения, обер-лейтенант. Мой кот не слишком надоедал Вам?
      – Никак нет, герр оберст! – он пристально смотрит мне в глаза, пытаясь понять: видел ли я его грехопадение? Ведь он играл с котом на посту! Ну уж нет, майне кляйне, по моему "прекрасному личику" помучаешься угадывать.
      Я забираю Танкиста и вещи и отправляюсь в гостиницу, которую мне указал адъютант Ватутина. Там я и поселяюсь. Поручив кота заботам горничной, я же через двадцать минут еду в такси к Рейхсканцелярии.
      А за окном машины шумит удивительно похорошевший с тридцать седьмого года Берлин. Июньская зелень бьет по глазам, чистенькие автомобили мчатся по улицам, и всюду, куда не посмотришь какие-то очень веселые, жизнерадостные люди. Вдоль фасада одного из домов натянут огромный транспарант: "Разбили Францию – справимся и с остальными!" Что же, спорить не стану.
      А вот и цель моего вояжа – величественное здание Рейхсканцелярии. Все-таки молодцы немцы, такая архитектура и глаз радует, и своей мощью уверенности придает. У входа застыли изваяниями белокурые викинги лейбштандарта "Адольф Гитлер". Вверх по лестнице, раскрываются тяжелые двери, ну вот я и пришел.
      – Господин полковник…

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16