Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Дитя Всех святых (№3) - Дитя Всех cвятых. Цикламор

ModernLib.Net / Исторические приключения / Намьяс Жан-Франсуа / Дитя Всех cвятых. Цикламор - Чтение (стр. 37)
Автор: Намьяс Жан-Франсуа
Жанр: Исторические приключения
Серия: Дитя Всех святых

 

 


Оссуарий был прорезан окнами, и снаружи через них виднелись груды черепов, будто выглядывавших наружу.

Череп своего брата Франсуа положил когда-то в той части оссуария, что примыкала к Скобяной улице, поскольку именно она была обращена окнами на север.

Франсуа искал Жана, неустанно заглядывая в зловещие отверстия под остроконечной крышей. Но где брат? Да и здесь ли он еще? Ведь минуло почти пятьдесят лет…

В конце концов, Франсуа отказался от бесполезных поисков. С Жаном случилось то же, что и с другими его умершими. Все это слишком старо, слишком далеко…

Франсуа вдруг почувствовал себя очень одиноким. Не надо было приходить сюда. Он жалел о своем доме, о Софи де Понверже, об успокаивающей близости собора Парижской Богоматери. Там он хотел умереть, там, а не среди этих незнакомцев!

Он нес в себе несравненный фиолетовый свет, в его памяти еще звучала торжествующая песнь, сопровождавшая вынос реликвий. Франсуа требовалось собраться с мыслями, сосредоточиться, но именно тут, на кладбище, царили невероятные шум и суета.

Кладбище Невинно Убиенных Младенцев всегда было одним из самых оживленных мест Парижа, но казалось, что никогда еще тут не собиралось столько народу, как в нынешний день. Франсуа попадались навстречу красильщицы с пальцами всех цветов, белошвейки с тюком белья на головах, торговки башмаками, продавцы лент. Без всякого почтения к освященному месту играли в кости студенты, в воздухе разносился запах жареной гусятины, проникая с ближайших улиц, либо с Медвежьей, либо с Гусиной. Торговец сарацинскими коврами разложил свой товар прямо на земле. Был тут паломник к святому Иакову Компостельскому, в широкополой шляпе и с клюкой, рыцарь в облачении крестоносца. Куда он так вырядился? Уже давно нет никаких крестовых походов. Шлялись и другие люди: буржуа с супругами, простонародье, попрошайки, влюбленные парочки, дети.

Франсуа де Вивре свернул под своды галереи, выходившей на Скобяную улицу, и внезапно остановился, глянув себе под ноги. Он стоял на надгробной плите, где были написаны два полустершихся, но вполне различимых слова: Hodie mihi.

Он прекрасно помнил… Когда он впервые увидел эту могилу, там отчетливо читалось предостережение, которое безвестный покойник захотел бросить живым из могилы: Hodie mihi eras tibi [29]. И вот от всей надписи остались только два первых слова… Как прекрасно соответствовали они нынешней действительности!

Тогда и только тогда Франсуа де Вивре до конца осознал, что скоро умрет. И в первый раз ощутил слабость. Его тело, его старое, верное тело, на протяжении всей его жизни оказывавшее ему величайшую услугу – не напоминать о себе, внезапно предало его. Оно покидало душу, расставалось с ней. Напоминало Франсуа о том, что создано лишь из малой толики материи, как земля под ногами, которая торопит его вернуться в нее.

Hodie mihi: сегодня, не завтра. Теперь, не потом…

Франсуа оперся о стену галереи, чтобы перевести дух, и тотчас же отшатнулся. С тех пор, как он приходил сюда в последний раз, здесь появился рисунок: пляска смерти. Это была череда картинок, занимавших всю длину стены.

Прямо перед ним были изображены два скелета, тянущих за руку архиепископа и рыцаря. Рыцарь был одет по нынешней моде. Он не сопротивлялся, хотя скелет был гнусен – с болтающимися на костях остатками плоти и широкой ухмылкой от уха до уха, напомнившей Франсуа комедианта с корабля.

Под картинкой имелся текст. Франсуа попытался прочитать. Смерть и рыцарь о чем-то переговаривались… О чем? Слова плясали перед глазами. Некоторые он все же разобрал.

«Все Адама сыны предо мной равны», – говорила смерть. «Пора забыть про дам, на другой танец зван», – отвечал рыцарь.

Франсуа познал и это. Подарив свою розу Софи, он навек распрощался с дамами.

Ценой невероятного усилия он зашагал дальше. Фреска на стене галереи разворачивалась, мимо него проходили чередой всевозможные люди в свой последний час: оруженосец, аббат, купец, каноник, сержант, монах, ростовщик, священник, земледелец, отшельник, ребенок…

Франсуа де Вивре стало невмочь. Взор застилала пелена. Случайно он услышал обрывок чьей-то беседы:

– Говорят, король Карл скоро вступит в Париж!

Что это означает? Для Франсуа «скоро» значит «никогда». Он уже ничего не узнает о людских деяниях. История на этом заканчивается. Его огромная книга, исполненная красок и звуков, закрывается…

– Смерть – Святая Невинность!

По толпе пронесся возбужденный крик. Потому и собралось сегодня столько людей на кладбище, что каждый год в это время здесь традиционно устраивалось одно зловещее представление, до которого так охоч народ.

Кюре кладбищенского прихода с ключом в руках приблизился к большому железному ящику, стоящему торчком возле одной из колонн галереи, своего рода вертикальному гробу, который открывали раз в году, в День всех святых. Его содержимое и называлось «Смерть – Святая Невинность».

Раздались крики одобрения. Кюре извлек на свет алебастровую статую, с потрясающим натурализмом изображавшую разлагающийся труп с копьем в руке… Вопли сделались громче.

Открытие ящика послужило сигналом к началу представления. С противоположной галереи, держась за руки, появились скелеты. Послышалась музыка. Скелеты пустились в пляс, и все собравшиеся умолкли, чтобы послушать их песню.


Убийцы или жертвы,

Мы все теперь дружны

И в бездне этой смертной

Пред вечностью равны!


Франсуа де Вивре ухватился за колонну… Это же они, комедианты с корабля! Они же сами ему сказали, что представляют жизнь или смерть, на выбор. Теперь они вырядились скелетами, но каждый сохранил какой-нибудь отличительный знак, чтобы можно было узнать, кем они были при жизни: жезл коннетабля, топор разбойника…


И полководец грозный,

И гнусный лиходей

На трапезе загробной

Попотчуют червей…


Девушки, такие красивые на корабле, теперь превратились в уродливых кукол, молодые люди обернулись отвратительными паяцами. У принцессы на голом черепе торчал высокий головной убор, у шлюхи не было ничего, зато она намазала красной помадой вокруг зубов, и это производило чудовищное впечатление…

Они явились сюда все: папа в тиаре, сарацинка с вуалью под пустыми глазницами, студент с чернильницей, служанка с зеркалом…


Не различить, поверьте,

Принцесс и потаскух,

Когда на ложе смерти

Они познают мух.


Язычницу и папу

Пленил один кумир,

В кромешные палаты

Зовет к себе на пир.


Пусть прелесть ненаглядной

Поистрепалась малость,

Зато костей изрядно

Любовнику досталось…


Дурнота, охватившая Франсуа, росла, становилась невыносимой, но не столько даже из-за ужимок комедиантов, сколько из-за музыканта. Робен Левер сменил «t» на «s». Он оставил свой орган и, взяв в руки виолу, играл на ней сухо, механически, точь-в-точь как трувер во время черной чумы, когда Франсуа впервые познакомился с Пляской Смерти…

Черная чума, самое ужасное воспоминание в его жизни! Смерть матери, флагелланты, распятые евреи, избиение прокаженных. Франсуа хотел бы зажать уши руками, чтобы ничего не слышать, но ему недостало сил.

Вдруг одним радостным жестом скелеты избавились от земных знаков различия. И шлюха, у которой ничего не было в руках, стерла помаду, красневшую вокруг зубов. Теперь они все стали одинаковыми. Нельзя было даже отличить мужчин от женщин. Они закружились в неистовом хороводе, весело задирая ноги.


Пусть смерть глаза изгложет —

Мы больше не заплачем,

Смеяться только можем —

Такая вот удача!


Мы ждем вас в хороводе,

Пускайтесь с нами в пляс!

Отдайте дань природе,

Мы приглашаем вас!


Через дверь галереи, выходящую на Скобяную улицу, Франсуа заметил фасад больницы Святой Екатерины. Ее называли «приютом утопленников», поскольку именно туда приносили тех, кого вылавливали из Сены или находили мертвыми на улице. Если в течение дня за ними никто не приходил, назавтра их бросали в общую могилу кладбища Невинных.

Такая же судьба ожидает и его, если он упадет здесь замертво. Франсуа ни за что не должен был приходить сюда один. Горе одинокому!

– Отец…

Какая-то монахиня с темно-фиалковыми глазами коснулась его руки. Она была вылитой копией Маго д'Аркей, его проклятой любовницы. Значит, он уже в аду? Но почему?

Франсуа слабо произнес:

– Маго…

– Я не Маго. Я ее дочь Мелани, Я… ваша дочь. А это – мой сын Рено, сын Рено де Моллена. Доверьтесь ему, он священник.

Франсуа увидел, как к нему приближается молодой человек лет двадцати с небольшим, русоволосый, кудрявый и голубоглазый. Он без труда поднял старца и понес на руках. Франсуа не сопротивлялся. Выходит, в последний день жизни он сподобился увидеть Мелани, свое незнакомое дитя, и Рено, внука.

Что-то очень важное заключалось в присутствии Рено. Совершенно необходимо понять, что именно…

Но взгляд Мелани, не сводившей с него своих фиалковых глаз, помешал ему… Фиолетовые! Фиолетовые, как свет Севера! Франсуа вновь, словно воочию, увидел, как аметист на раке с терновым венцом преломил солнечный луч и осветил серебряный перстень, снова услышал торжествующую песнь, наполнившую собор Богоматери. Старый сеньор прошептал: «Фиолетовый…» – и потерял сознание.

Он очнулся в собственной постели, на третьем этаже своего дома. Он был крайне слаб, но в полном сознании. Его первым побуждением было напомнить себе о том, что он умирает. Франсуа не испытывал особого страдания, но умирал и чувствовал это. Никакого выздоровления уже не будет. Он уходит.

Было еще светло. Через окно Франсуа мог видеть собор Парижской Богоматери, такой близкий, что возникало ощущение, будто его можно коснуться рукой. У изголовья стояли Рено, Мелани и Софи. Они одновременно увидели, как Франсуа пришел в себя.

Рено склонился к нему.

– Вы в состоянии исповедаться?

Франсуа был удивлен легкостью, с какой заговорил.

– Я уже сказал Софи, что исповедался вчера. Да и какой грех мог я совершить с тех пор? Священник мне был нужен для беседы, и Бог соблаговолил, чтобы это оказался ты. Это чудесно, ты даже вообразить не можешь, до какой степени чудесно! Наклонись поближе…

Обе женщины хотели удалиться, но Франсуа знаком велел им остаться. У него не было тайн ни от той, ни от другой. Он по-прежнему чувствовал совершенную ясность в мыслях.

– Дай-ка мне посмотреть на тебя, Рено! На кого же ты похож? На мать или на отца?.. Думаю, ни на него, ни на нее. Полагаю… ты похож на меня!

Лица молодого священника и умирающего почти соприкасались.

– Ты ведь вдвойне мой потомок, Рено, через Мелани, мою дочь, и через Рено, моего внука. Понимаешь, что это означает? Благодаря тебе в час моей смерти обе половины моего потомства, законная и незаконная, так долго разобщенные, наконец, объединились и примирились.

Рено Сент-Обен затрепетал с ног до головы. Франсуа, чувствовавший, что жизнь уходит из него слишком быстро, подозвал Мелани.

– Ты должна знать о своем брате… Адам был великим злодеем, но умер, попросив у меня прощения.

Мелани вскрикнула от удивления и радости.

– Отец…

– И я прощаю его от всего моего сердца.

Франсуа закрыл глаза. Он сказал правду. Он даровал Адаму прощение, о котором тот молил, прыгая с высот Бастилии. Но прощал его только сейчас!.. О, конечно, Франсуа сказал брату Тифанию и всем исповедникам, которых видел с тех пор, что прощает своего сына. И не лгал. Он простил его, потому что таков был его долг. Но теперь – другое дело. Даже не прощение даровал он Адаму, потому что прощение предполагает обиду, а обиды больше не было. Он любил Адама! Любил этого сына, которого судьба не позволила ему узнать, любил этого несчастного, отчаявшегося, проклятого, любил больше, чем кого-либо, уповая на то, что сила этого мгновения любви восполнит остальное.

Рено начал молитву, которую читают над умирающими. Франсуа понял, что рубеж приближается быстрее, чем он рассчитывал. Время от времени он слышал голос Мелани:

– Мы здесь, отец.

Но Франсуа ее голос казался все более и более далеким.

Имелось одно обстоятельство, которое смущало умирающего: ведь Маргаритка, его первая любовь, обещала, что будет с ним в его последний час. Его последний час настал, а Маргаритки все нет…

Который час? Франсуа открыл глаза и увидел горящие свечи. Однако еще не ночь, поскольку слышны крики Парижа. Должно быть, он заснул в какой-то момент. Но можно ли называть подобное состояние сном? Это набросок смерти. Она упражняется. Она уже совсем близко.

Мелани и Рено молились по-латыни. Софи де Понверже держала Франсуа за руку. Он увидел розу Розы де Флёрен на ее груди и решил, что это будет последним образом, который он унесет с собой с земли, закрывая глаза навсегда…

А новое дитя Всех святых, еще не рожденный Франсуа де Вивре, которому только предстоит занять свое место в этом мире… Уходящий Франсуа хотел бы уделить мысль и ему, и Диане, и Анну… но был слишком слаб. На других его уже не хватало…

Вдруг, неизвестно почему, его посетила уверенность, что он умрет с наступлением ночи. Когда услышит крик винного зазывалы, пора приготовиться. Когда пройдет вафельник, все будет кончено.

Винный зазывала… На Франсуа нахлынули давние воспоминания: трактир «Старая наука», счастливое время, которое он провел здесь, в Париже, со своим братом Жаном и оруженосцем Туссеном! Боже, как прекрасна была его юность! Боже, как прекрасна была его жизнь!

Но оставалась также Жилетта, Жилетта из Берси, бедная девица, которая любила его и умерла на том же месте, где умрет и он сам.

Ее имя еле слышно сорвалось с его губ:

– Жилетта…

– Бочка гренаша открыта в « Удирающей свинье»! Шесть денье пинта, извольте заказывать!

Уже!.. Смерть стояла напротив, с косой в руке. У Франсуа не было оружия, ни доспехов, но он не боялся. Смерть замахнулась косой. Он произнес про себя: «Господи, верую в милосердие Твое».

В мире живых раздался крик вафельника:

– Боже! Кто хочет забыться? Беспамятка сгодится!..

Франсуа де Вивре испустил глубокий вздох. Мелани, Софи и Рено устремились к нему… Нет, Франсуа еще не отошел. Едва заметно дышал. Но было видно, что он вошел в состояние, которое уже не было жизнью, состояние, откуда нет возврата.

На колокольне собора Богоматери прозвонили сигнал к тушению огней, подхваченный всеми колоколами столицы.

И вскоре Рено Сент-Обена заставил вздрогнуть пронзительный звон колокольчика.


Проснитесь, люди спящие,

Молитесь за навек усопших!


Звонарь по усопшим! Разбитый усталостью и волнением Рено, видимо, заснул у изголовья умирающего. Он взглянул на Франсуа и увидел, как тот вдруг запрокинул голову назад и остался лежать с открытым ртом и глазами. Мелани и Софи тоже одновременно вскрикнули. Молодой священник сотворил крестное знамение, а звонарь по усопшим продолжал заунывно тянуть под горький звон своего колокольчика:


Проснитесь, люди спящие,

Молитесь за навек усопших!


Глава 19

СВЕТ СЕВЕРА

Диана де Вивре все еще не разродилась. Она была бела как полотно и обливалась потом на широкой кровати с колонками в доме у гавани Сент-Поль. Длинные темные волосы, разметавшиеся по подушке, подчеркивали ее бледность. С приближением ночи Всех святых Дианой постепенно овладевал ужас: неужели это случится завтра, в самом начале Дня поминовения усопших? Ее дитя проживет всего один день!

– Я боюсь, Сабина, боюсь!

Сабина, не отходившая от роженицы ни на шаг, пыталась, как могла, успокоить ее:

– Повитуха сказала, что еще рано…

Это было правдой. Повитуха, которую они вызвали на ночь Всех святых, толстая ворчливая женщина, осмотрев Диану, сказала, что торопиться некуда и что она заглянет попозже. Диана же, наоборот, убеждала ее, что уже совсем скоро. В конце концов, за немалую сумму денег дама родовспомогательница согласилась остаться, но была так уверена в своих словах, что не осталась сидеть подле роженицы, а отправилась спать в другую комнату…

Вдалеке, в ночи послышался звон колокольчика:


Проснитесь, люди спящие,

Молитесь за навек усопших!


Диана де Вивре испустила вопль ужаса:

– Это День мертвых начинается!

Сабина Ланфан старалась утешить ее, но напрасно.

– Бегите за повитухой. Скажите ей, чтобы сделала что угодно, только бы задержать роды. Только не сейчас!

Сабина исчезла. Разбуженная повитуха держалась еще более надменно, чем прежде. Ощупав живот Дианы, она пожала плечами:

– Что вы мне тут рассказываете? Еще и не началось ничего, а ежели угодно мне на слово поверить, так и вовсе не скоро начнется.

– Вы уверены? Но ведь сроки…

– Я до вас десятки таких, как вы, облегчила. Не вы первая, не вы последняя после срока родите… Спите покуда, это лучшее, что вы можете сделать. Покойной ночи!

Диана де Вивре осталась наедине с Сабиной, которая ухаживала за нею, как могла. Дала ей выпить отвару, ласково разговаривала – обо всем и ни о чем, – пока Диана, вконец измученная, не заснула…

Ее разбудил далекий крик:

– Кому теплое умывание? Без обмана!

Комната была освещена слабым серым светом. Занимался день. Диана де Вивре лежала, задумавшись. Ничто не произошло так, как она предполагала. Не оправдались ни ее надежды, ни страхи. Дитя Всех святых не появилось на свет, но и в первый час Дня мертвых она не родила…

День мертвых! Неожиданно Диана вскрикнула и разбудила Сабину, которую, в конце концов, тоже сморил сон.

– Франсуа!

Сабина Ланфан живо вскочила на ноги. За всю эту ночь ни та, ни другая, думавшие только о родах, даже и не вспомнили о смерти, которая должна была постучать в дверь другого парижского дома. Точнее, они старались не думать о ней, и им это удалось.

Сабина набросила на плечи черную шаль и выглянула в окно, за которым начинался грустный ноябрьский день. – Я схожу туда…


***

Франсуа де Вивре не умер. В какой-то момент показалось, что он перестал дышать, но, уже читая отходную, Рено Сент-Обен с удивлением заметил, как умирающий слабо шевельнулся. И так продолжалось всю ночь. Старик лежал почти неподвижно, сжав губы, с закрытыми глазами, с запавшими ноздрями. Явно ничего не сознавал. Он едва дышал, был едва жив – но жив!

Видя подобное чудо, Софи де Понверже рано утром отправилась за врачом. Мелани и Рено остались. Когда вошла Сабина, ученый муж как раз стоял у изголовья и щупал пульс.

– Никогда ничего подобного не встречал! Правда, я никогда и не видел, чтобы кто-то прожил сто лет. Должно быть, тело этого человека обладает исключительной силой, и его агония будет столь же непомерной, как непомерной была вся его жизнь.

Сабина приблизилась к врачу.

– Значит, он может еще долго прожить в таком состоянии?

– Несколько часов, несколько дней, несколько недель… Одному Богу ведомо.

Лекарь повернулся к молодому священнику и матери настоятельнице.

– Я вижу, что в молящихся у него недостатка нет. Только в этом он и нуждается…

Мелани больше не отходила от Франсуа. Обитель может обойтись без нее сколько понадобится. Рено же, призванный своими священническими обязанностями, вынужден был уйти. Ему требовалось служить мессы в церкви Сен-Совер, исповедать и причащать прихожан. Но он возвращался так часто, как только мог, и проводил со своим дедом все ночи.

Софи де Понверже осталась с Мелани. Объяснив монахине, какое восхищение она питает к Франсуа, Софи, по просьбе матери настоятельницы, принялась рассказывать, каким был этот удивительный отец, встреченный дочерью лишь на пороге смерти. Ибо во время паломничества в Компостелу Франсуа поверил своей юной спутнице больше, чем кому-либо другому; Софи знала о нем практически все.

Когда приходила Сабина Ланфан, Мелани слушала от нее повесть о последней части жизни Франсуа, исполненной безмятежности, мудрости и любви. Но Сабина никогда не задерживалась надолго. Ее ждала Диана, и скоро она опять уходила к дому у гавани Сент-Поль.

Так, будто во сне, проходили за днями дни. Время словно застыло. Франсуа де Вивре по-прежнему не умирал, Диана де Вивре не рожала, а король Франции все не вступал в Париж…


***

На Святого Мартена зимнего, в понедельник, 11 ноября 1437 года, французская армия в полном составе разбила свой лагерь у Сен-Дени.

Казалось, после взятия Монтро в прошлом месяце Карла VII вновь охватила его вечная нерешительность. Он не переставал кружить по Иль-де-Франсу, хотя до Парижа было рукой подать и никакие враги ему уже не препятствовали.

Анн думал, что помрет от злости! На День всех святых он чуть не совершил непоправимое. Его так и подмывало все бросить, вскочить на коня и поскакать к близким стенам столицы, рискуя потерять всякое уважение и навлечь на себя бесчестье.

Он опомнился… Но вовсе не из-за обещания, данного ему Карлом VII, что он войдет в столицу вместе с королевской свитой, а из-за слов Франсуа: «Приказываю тебе больше не думать обо мне. Выполняй теперь свой долг перед королем». Так прошел праздник Всех святых, самый тоскливый в его жизни. Весь этот день Анн думал о своем прадеде и назавтра, когда поминали усопших, пролил горькие слезы.

А потом, несколько дней спустя, посланец от Сабины Ланфан сообщил ему невероятную весть: его прадед пока не умер, а его ребенок еще не родился. Вдруг все опять стало возможным, и Анн снова закипел от нетерпения.

В таком состоянии он и пребывал, когда 11 ноября по французской армии, будто огонь по пороховой дорожке, распространился слух: завтра! Завтра Карл VII, король Франции, вступит в Париж во главе всех своих войск!

Но это было только началом волнений. Вскоре Анн увидел, как к нему направляется человек, сразу ожививший самые дорогие и славные воспоминания о временах Девственницы: Потон де Ксентрай… Неутомимый вояка, храбрец Потон, выбившийся в капитаны из рядовых, с тех пор немало переменился! Осыпанный почестями, назначенный главным шталмейстером Франции, он был теперь облачен в пышное одеяние. Это не помешало ему подойти к Анну с выражением самой искренней сердечности.

– Сир де Невиль, весьма рад снова видеть вас! Впрочем, мне поручено исполнить преприятнейшую миссию: объявить вам о милости, которой удостоил вас его величество.

Потон де Ксентрай выдержал паузу, приберегая эффект, и объявил:

– В завтрашнем шествии вам отведено место сразу за королем. Вы поведете под уздцы лошадь дофина!

Анн оторопел. Никогда он и помыслить не мог о том, что сподобится такой чести! Он рассыпался в благодарностях, подыскивая подходящие случаю слова, и вдруг вспомнил: а как же Безотрадный? Ведь он тысячу раз воображал свой торжественный въезд в Париж – и всегда видел себя верхом на Безотрадном. Этот прекрасный конь, деливший с ним все невзгоды и тяготы военной судьбы и спасший ему жизнь, должен разделить и его радость…

Анн спросил немного резко:

– Я буду верхом, монсеньор?

– Нет, разумеется. Тот, кто ведет коня в поводу, должен быть пешим. А к чему этот вопрос?

– Как раз из-за моего коня, монсеньор. Он всегда верно служил мне.

– Чего бы вы хотели для него? Чтобы на нем восседал сам король? Сказать по правде, мне как главному шталмейстеру поручено подыскать его величеству достойного коня на завтрашний день. Разумеется, он должен быть белым.

– Но мой белый и есть! Он достоин короля!

Потон де Ксентрай лукаво улыбнулся.

– Ну что ж, быть по сему! Пойдемте, взглянем.

Вскоре они уже находились в городских конюшнях, куда Анн поместил Безотрадного. Главный шталмейстер изучил животное взором знатока.

– Он великолепен! Нечасто такого увидишь. Как его зовут?

Анн чуть не скривился с досады. Если сказать правду, все пропало. Никогда Карл VII не согласится въехать в Париж на коне с подобным именем. Это сочли бы наихудшим предзнаменованием, если не оскорблением для парижан…

К счастью, Анн быстро нашелся:

– Отрадный, монсеньор главный шталмейстер.

– Отлично! Имя как раз для такого события! Стало быть, его величество поедет на Отрадном… Но вы еще не знаете самого прекрасного.

– Что может быть прекраснее, чем король Франции на моем коне?

Потон де Ксентрай неожиданно разволновался – да так, что у него даже перехватило горло. На господина главного шталмейстера явно нахлынули какие-то необоримые воспоминания.

– Его величество решил при своем въезде в столицу почтить память Девственницы. Его коня под уздцы поведет Жан д'Олон.

– Жан д'Олон!

– Да, сир де Невиль. Вашего коня в Париж введет оруженосец самой Жанны д'Арк…


***

Для высоко взлетевшей птицы – для Зефирина, например, если бы он остался в этих местах, – Париж в то утро, во вторник, 12 ноября 1437 года, явил бы собой весьма странное зрелище.

Город опустел, все кварталы обезлюдели. Лавки не открывались, бродячие торговцы не ходили по улицам, студенты забросили свои лекции, грузчики и речники оставили Сену. Даже нищие – и те исчезли.

Париж был пуст везде, кроме одного места: вдоль пути, которым вскоре предстояло проследовать Карлу VII. Этот длинный путь начинался от ворот Сен-Дени на самом севере столицы, пересекал Сену по мосту Менял, змеился по острову Сите и оканчивался перед собором Богоматери, где и должно было грянуть Те Deum.

Вдоль всего этого маршрута рокотал шумный пестрый человеческий прилив. Люди толкались, спорили, бранились или даже дрались за лучшее место. Сколько народу там было? Без сомнения, больше двухсот тысяч, то есть весь город, кроме нескольких редких исключений: прикованных к постели больных, немощных, умирающих и рожениц…

Мелани, Софи де Понверже и Рено Сент-Обен сидели с Франсуа, который вот уже двенадцать дней не подавал ни малейшего признака жизни, но при этом не умер. Старик лежал без движения, без сознания, с закрытыми глазами. Когда близкие склонялись к его груди, слышалось слабое биение, а когда прикладывали зеркало к его ноздрям, стекло слегка запотевало…

Площадь перед собором с каждой минутой все больше заполнялась народом. Несмотря на закрытые окна, мощный гул парижской толпы проникал в комнату.

В доме у гавани Сент-Поль, наоборот, царила полнейшая тишина. Разве что время от времени в саду слышалось птичье пение или издалека доносился собачий лай. Сабина Ланфан оставалась с Дианой. Не одна. Рядом сидела повитуха. На сей раз она совершенно перестала ворчать и сноровисто хлопотала, готовясь к важному событию.

Схватки у Дианы продолжались всю ночь, и работа вот-вот должна была начаться.

Вдруг одновременно зазвонили все городские колокола. Повитуха покачала головой:

– Вот и король подоспел!

На залитом потом лице Дианы де Вивре расцвела улыбка.

– Вот и Анн подоспел…


***

Франсуа лежал, убаюканный в морских глубинах, как вдруг разыгралась буря. Мощный вал вынес его из бездны на поверхность. Он очутился среди волн. Боже, как они высоки! Боже, как они грохочут! Достанет ли у него сил не утонуть средь такого разгула стихии? Он попытался плыть, но понял, что это ни к чему. Его тело держалось на воде само по себе. Тогда он отдался течению, недоумевая, куда оно влечет его… На какой-нибудь остров, конечно…

В комнате, выходящей окнами на паперть, стоял оглушительный шум. В девять часов утра, когда Карл VII должен был вступить в город, колокола собора Богоматери зазвонили во всю мочь, а вслед за ними – и все колокола города. Радостные крики и песни стали еще громче. Рено и Мелани подошли к окну – взглянуть, что творится на площади, оставив Софи де Понверже одну рядом с постелью. Та вдруг вскрикнула:

– Он приходит в себя!

Молодой священник и его мать бросились к Франсуа, но тот оставался таким же, как и прежде: неподвижным, похожим на мертвеца. Софи настаивала на своем:

– Уверяю вас, он шевельнул руками и губами.

Мелани склонилась над постелью.

– Отец, отец! Вы меня слышите?

Умирающий не шелохнулся.

– Отец, услышьте меня! Король вступает в Париж! И ваш правнук – тоже! Они здесь. Вы меня понимаете?

Рено Сент-Обен открыл свой требник.

– Надо молиться, матушка.

Мелани кивнула. Ее фиалковые глаза были полны слез.

– Я бы так хотела, чтобы он знал! Но он меня не слышит. И никогда ничего больше не услышит…

– Может, Господь еще донесет до него отзвук этого мира. Так пусть, если такое случится, он услышит молитвы своих детей… Прошу вас, матушка, присоединяйтесь ко мне… Господи, смилуйся. Призри на раба твоего Франсуа.

– На тебя он уповает, Господи…


***

Карл VII приблизился к воротам Сен-Дени. Вся его армия остановилась перед рвом, и он в одиночестве проехал по опущенному крепостному мосту. Безотрадный в попоне синего бархата, усыпанной золотыми лилиями, выступал торжественным шагом. Жан д'Олон, облаченный в простые латы, держал его под уздцы.

Карл VII был с непокрытой головой, в длинном златотканом плаще, спускавшемся до самой земли. В свои тридцать четыре года король Франции достиг полной зрелости и утратил, наконец, унылое выражение некрасивого лица, отличавшее его в годы несчастной юности. В этот день, который, за исключением коронации, был величайшим в его жизни, в облике короля появилось что-то радостное, сияющее.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39