Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Папа Сикст V

ModernLib.Net / Исторические приключения / Медзаботт Эрнест / Папа Сикст V - Чтение (стр. 14)
Автор: Медзаботт Эрнест
Жанр: Исторические приключения

 

 


Эта мысль поразила ужасом Розу. Как! На ее глазах должен погибнуть тот добрый старик, который спас ее маму и отдал все, что у него было, — крест. Подобные минуты не забываются. Роза задыхалась, сердце ее замерло, глаза горели, как две свечки. Чувство беспредельной благодарности к тому, кто отнесся к ее маме и к ней по-человечески, взяло верх, порочная злодейка Роза в эту минуту была велика. Когда кавалер Зильбер подал Сиксту отраву и папа, принимая чашку, стал подносить ее к губам желая выпить, Роза, как безумная, вырвалась из ряда монахинь, подбежала к Сиксту и, ударив по чашке, вскричала:

— Ваше святейшество, не пейте!

Чашка вывалилась из рук папы. Все оцепенели от ужаса. Первой опомнилась настоятельница.

— Святейший отец, помилосердствуйте, простите! Она сумасшедшая, — молила старушка, упав к ногам папы.

Но Сикст был другого мнения: поступок молоденькой монахини он совсем не отнес к сумасшествию.

Умный папа понял все, для него было ясно, что герцогиня Фарнезе и кавалер Зильбер хотели его отравить.

— Позвать доктора Григория! — крикнул он, подымая чашку, в которой еще осталось немного жидкости.

Юлия Фарнезе побледнела как смерть и, чтобы не упасть, держалась за стол. Вскоре явился знаменитый медик Григорий Амендоля.

— Маэстро Григорий, — сказал папа, — возьмите эту жидкость, исследуйте ее повнимательнее и скажите нам ваше мнение.

Доктор взял чашку, рассмотрел жидкость и, почтительно кланяясь, сказал:

— Ваше святейшество, в настоящую минуту я ничего не могу сказать вам, здесь самая простейшая жидкость — лимонад, он даже не потерял своего цвета, и я не вижу ни малейшего следа отстоя.

— А, понимаю, яд Борджиа! — вскричал Сикст. — То, что мы давно ищем, ну, на этот раз я клянусь Создателем открыть корень зла и вырвать его, если бы мне для этого пришлось подвергнуть пытке целый Рим.

— Позвольте, ваше святейшество, мне попробовать действие жидкости на собаке, — сказал доктор.

Медик сделал знак одному из своих приближенных, последний подошел к нему и, выслушав на ухо полученное приказание, вышел за ворота. Вскоре он явился с маленькой собачкой на руках. Между тем доктор приказал дать молока и вылил в него оставшуюся часть жидкости, которую и поднесли собачке, она тотчас стала лакать молоко, но, едва сделав несколько глотков, вдруг упала в страшных конвульсиях на землю и тотчас же издохла. Не оставалось ни малейшего сомнения, что лимонад был отравлен.

— Что вы на это скажете, маэстро Григорий? — спросил папа.

— Я нахожу, ваше святейшество, что в этой жидкости был самый страшный и тонкий яд, не имеющий ни запаха, ни вкуса. Вашему святейшеству, конечно, известно, что природа наградила всех животных, а в особенности собак необыкновенным обонянием, то, что принято называть чутьем. В данном случае собачка, понюхав молоко, тотчас же стала есть его, это служит ясным доказательством того, что яд был в высшей степени тонкий.

— Да, я с вами согласен, — отвечал папа, указывая рукой на кавалера Зильбера, который был тотчас же арестован. Герцогиня Юлия не могла выдержать долее; опустившись на колени перед папою, она прошептала:

— Ваше святейшество, увольте меня, вся эта сцена потрясла мой организм… ради Христа!

— В самом деле, прелестная герцогиня, как вы бледны, — сказал, улыбаясь, папа, — ваши губы совсем белые, лицо выражает испуг…

— Феликс! — прошептала несчастная женщина. — Умоляю тебя, помилуй!

Папа вздрогнул, его мраморное сердце затрепетало, когда-то, в молодости, этот гармонический голос составлял счастье всей его жизни. Он глубоко вздохнул и, делая над собой усилие, прошептал:

— Вы, герцогиня, виновнее всех, но я помню прошлое. Уезжайте из Рима и помните, если восход солнца застанет вас здесь, вы погибли.

Не желая больше слышать никаких оправданий от герцогини Фарнезе, папа встал и, сделав знак своей свите, отправился к выходу.

СЛЕДСТВИЕ

ЗА заставой св. Севастьяна, в пустынной окрестности Рима, есть ход в катакомбы. Эти подземелья служат и в наше время одним из любопытнейших объектов осмотра для всех туристов. В древние времена рабы, гладиаторы и все угнетенные находили себе защиту в подземельях, разветвления которых бесчисленны, они идут под всем Римом. В царствование императора Клавдия, по свидетельству историка, считалось более полумиллиона рабов, не имевших никаких гражданских прав. Каждый господин имел полное право по своему произволу наказывать раба: бичевать его или прямо отдать в распоряжение палача для распятия на кресте. Впоследствии гонимые христиане также находили убежище в катакомбах, там они совершали религиозные обряды и поучали друг друга. Проникнуть полиции в катакомбы было чрезвычайно рискованно: войти туда было легко, но выйти очень трудно. В новейшие времена находили много костей и оружия, принадлежавших, по всей вероятности полицейским отрядам. После христиан в катакомбах скрывались еретики, преследуемые инквизицией, и политические заговорщики. История нам рассказывает чрезвычайно любопытные факты о римских катакомбах. Так, например, один из преследуемых еретиков во времена папы Урбана скрылся в подземелье, был избран товарищами главою заговора и назван старшим папою; таких примеров множество.

Царствование папы Сикста V, как мы знаем, началось рядом самых суровых реформ в пользу народа, бессовестно угнетаемого синьорами. Первые годы царствования этого папы можно назвать поистине блестящими. Но один человек, как бы он гениален и всемогущ ни был, не в состоянии бороться с целым обществом. Недовольство синьоров, привыкших не уважать законы, росло, и спустя некоторое время число врагов папы Сикста V увеличилось до громадных размеров. Кроме римских синьоров, великий герцог Тосканский, доселе охранявший границы владений св. престола, окончательно отшатнулся от папы и стал смотреть сквозь пальцы на формирование банд против Рима. Таким образом, благодетельные реформы Сикста V не имели будущности; все с нетерпением ждали смерти старого папы, совершенно основательно рассчитывая, что с восшествием на престол нового первосвященника все реформы Сикста будут уничтожены и дела пойдут по-старому.

Сикст V не мог не заметить, что кругом него творилось; лицемерие св. коллегии не могло обмануть умного Сикста, сознание, что он одинок, что никто не сочувствует его великим целям, глубоко печалило честного старика, и хотя он и шел своей дорогой, но прежней энергии у Сикста уже не было. Действительно, во всей истории папского владычества нет процесса, подобного, проведенному Сикстом V над племянником всемогущего кардинала Альтана, приговоренного к смерти за нарушение закона. Тщетно кардинал Альтан умолял Сикста помиловать осужденного, папа был непреклонен; мало того, святая коллегия в целом ее составе ходатайствовала за племянника кардинала Альтана — и ей было отказано. К счастью осужденного, в нем принял участие граф Гогенеш, посланник Германии; он просил помиловать племянника кардинала Альтана, и только благодаря этому ходатайству всемогущего представителя Германии осужденный был помилован. Этот процесс в особенности произвел глубокое впечатление на святую коллегию и всю римскую аристократию. Кардиналы, князья и синьоры затаили свою ненависть к суровому Сиксту и употребляли все зависящие от них меры, дабы парализовать реформы тирана, как они называли Сикста V.

Покушение на жизнь папы в монастыре св. Доротеи повело за собой весьма серьезные последствия. Кавалер Зильбер, Карл Гербольд, Роза, а также и мнимый садовник Тит были немедленно арестованы. Открылось, что самое деятельное участие в заговоре принимали известный французский гугенот генерал Ледигиер и глава римских бандитов Ламберто Малатеста. Но поймать этих двух главных заговорщиков не было никакой возможности. В особенности Сиксту хотелось заполучить в свои руки Ледигиера, самого опасного агитатора из всех гугенотов; его прибытие в Рим поразило папу.

При следствии Карл Гербольд был подвергнут пытке, не выдержал мучений и открыл весь план заговора. По этим сведениям папа легко мог заключить, что все арестованные были лишь орудием широкого плана гугенота Ледигиера, и суровый Сикст поставил на ноги всю полицию для того, чтобы поймать французского гугенота. По показаниям обвиняемых, в особенности слабого Карла Гербольда, было видно, что Ледигиер хотел провозгласить республику и Рим, столицу католицизма, сделать главным пунктом всех гугенотов. Это последнее обстоятельство до крайности возмущало главу католиков, но, как мы знаем, сделать ничего было нельзя; Ледигиер исчез неизвестно куда.

Барон Карл Гербольд хотя и был менее других виновен, не по убеждению пристав к заговору, а лишь из дружбы к Зильберу, не мог рассчитывать на помилование. Сначала Гербольд надеялся, что посланник Франции за него заступится, но эта надежда оказалась тщетной. При святом престоле в это время было два французских посланника: от католической лиги и от короля Генриха; каждый из этих представителей преследовал свои цели и употреблял все возможные меры, дабы мешать товарищу. При таких условиях заступничество одного из представителей Франции в глазах папы не имело никакого значения. Единственная персона, принимавшая горячее участие в судьбе бедного Карла, была его мать еврейка Барбара. Она ходатайствовала за сына везде, где было можно: у следователей, кардиналов и вообще у всех важных синьоров. Но что же они могли сделать, когда за следствием наблюдал сам Сикст V. Освободить Карла из тюрьмы при помощи золота также было невозможно. Все караулившие арестанта в случае его бегства были бы повешены; жизнь дороже золота, а потому никто и не соглашался на подкуп, хотя каждый из тюремщиков был способен соблазниться золотом. Барбара была в отчаянии и прибегла к другим мерам. Надо знать, что эта женщина имела чрезвычайное влияние на всех евреев, проживавших в Риме. Она задумала поднять на ноги самых решительных из них. Для этой цели Барбара назначила им свидание в катакомбах, куда и мы последуем.

МСТИТЕЛЬНИЦА

НА одной из площадок бесчисленных лабиринтов подземелья собралась группа людей в масках; их было человек двадцать. По виду это были рабочие-каменщики, но при тщательном осмотре можно было заметить под их костюмами оружие. Среди полумрака подземелья молча стояли эти люди, очевидно, кого-то поджидая. Вскоре из-за угла площадки показалась фигура женщины в маске, закутанной в плащ.

— Рубек! — сказала она резким голосом.

Высокий и широкоплечий рабочий, с длинной черной бородой, сделал шаг вперед.

— Здесь, — отрывисто отвечал он.

— Подойди!

И Рубек получил из рук женщины кошелек с золотом.

— Иуда Макавей! Исаак! Давид! — перекликала таинственная женщина всех присутствовавших и вручала каждому кошелек золота.

Кончив эту процедуру, она вскричала:

— Мстители Израиля! Я должна сообщить вам цель, для которой я вас сюда пригласила. Но, прежде всего, скажите мне, готовы ли вы исполнить клятву, данную вами на святой библии?

— Мы те же слуги великого Израиля, какими ты нас знала. Приказывай!

— Вы не должны забывать, — продолжала странная женщина, — что я всех вас вывела из страшной нищеты, я дала вам золото, и вы получили возможность существования. Что дали вам христиане? Постоянные преследования и презрение. Вот, например, ты, Рубек, — обратилась ораторша к первому рабочему, — к чему послужили твои храбрость и знание военного дела, что дали тебе христиане?

— Мне? — отвечал глухим голосом Рубек. — А вот что они мне дали. Поверив протестантам, что они ратуют за права человека и восстают против тирании пап, я отправился к гугеноту Ледигиеру в отряд и просил его принять меня в кавалерию Дельфинато. Начальник гугенотов мне объявил, что он не может этого сделать, потому что я еврей, и что мне необходимо переменить религию.

— Ну, а твои познания медицины, Макавей, оценены ли нашими господами христианами? Я знаю, — говорила женщина, — что кроме твоих научных сведений ты отдаешь последний свой грош каждому нуждающемуся — не обращая внимания на религию, к которой он принадлежит. Оценен ли ты как ученый и человек?

— Даже чересчур оценен, — с горькой иронией отвечал медик. — Я помню, раз, проходя по одной из пустынных улиц Рима, наткнулся на лежавшего среди дороги человека. Я тотчас же нагнулся, стал его исследовать и увидал, что несчастный поражен апоплексией, я поспешил пустить ему кровь и тем самым спас ему жизнь. Вдруг откуда-то взялся хирург-цирюльник. И стал кричать, что проклятый некрещеный еврей отбивает практику у христианина; собралась толпа народа, меня начали бить и решили бросить в Тибр; к счастью, подоспели сбиры и отвели в тюрьму. Суд меня приговорил к большому штрафу, и так как я его не мог заплатить, то меня и посадили вместе с ворами и разбойниками. Спасибо, друзья выручили, и мне удалось бежать из тюрьмы.

— Но ты, быть может, по своей доброте простил христианам обиды, нанесенные тебе?

— Кто, я прощу? Я? — вскричал Макавей, сжимая кулаки. — О нет! Если бы я мог по капле выпустить всю их кровь, я бы не задумался!

Каждый из замаскированных в свою очередь рассказал о своем столкновении с христианами и о несправедливости последних.

— Значит, вы все решились мстить христианам? — обратилась женщина к собранию.

— Мстить! Мстить! Смерть христианам! — вскричали все в один голос.

— Если это так, то, прежде всего, долой маски, здесь они лишние; мы хорошо знаем, друг друга, — сказал женщина, снимая маску. И перед мнимыми рабочими предстала Барбара, унаследовавшая несметные богатства зарезанного банкира Соломона.

Все последовали ее примеру.

— Теперь, — продолжала Барбара, — я должна открыть вам цель, для которой я просила вас собраться здесь. Этот зверь, царствующий в Риме, приказал арестовать в числе многих молодого француза барона Гербольда, обвиняемого в отравлении. Этот Гербольд мой молочный сын и арестован невинно, тем не менее, он брошен в тюрьму Ватикана, и в эту минуту, быть может, палач…

Здесь бедная мать остановилась, она была не в силах докончить. Мысль, что ее милый Карл может быть замучен до смерти, приводила ее в ужас, лишала способности говорить.

— Позвольте, синьора, — сказал, выходя вперед, Рубек, — объясните нам, с какой стати христианин может интересовать нас, евреев?

— Он только по наружности христианин, но в душе еврей и происходит от колена Давида — это будущий наш глава.

Все слушали с напряженным вниманием и в один голос спросили:

— Значит, Мессия, которого ждет Израиль?

Барбара боялась обманывать. Если истина откроется, месть этих людей могла быть ужасна. Все это она мигом сообразила и поспешила прибавить:

— Нет, он не Мессия, его назначение командовать войском для освобождения Израиля, вот почему необходимо его вырвать из когтей христиан. Деньги, которые я вам раздала, — продолжала Барбара, — есть только самая незначительная часть капитала, которым владеет барон.

— Значит, он очень богат?

— Да, ангел Господень указал ему место, где были скрыты несметные сокровища, предназначенные на великое дело избавления Израиля.

— О, в таком случае его необходимо освободить! — вскричали все в один голос.

— Теперь, когда я вам все открыла, — сказала Барбара, — могу ли я рассчитывать на вас?

— Да, да, конечно, мы все готовы пожертвовать жизнью для великого дела! — вскричали евреи.

Барбара сделала одобрительный жест, отступила в тень и незаметно исчезла. Как ни старались заговорщики отыскать отверстие — не могли, стена была совершенно гладкая, и все камни лежали на месте.

Вся толпа вышла из подземелья и отправилась к церкви св. Агапии. Там им представилось страшное зрелище. Едва сторож отворил двери, чтобы впустить священника дона Серафима, как наткнулся на стоявший почти на пороге крест, на котором был распят какой-то молодой человек. Несчастный истекал кровью и был без сознания. Священник в ужасе отступил назад и тотчас же послал за полицией. Явились сбиры и доктор; все усилия привести в чувство распятого не привели ни к чему.

— Тот, кто совершил это злодейство, — сказал доктор, — позаботился, прежде всего, лишить способности говорить свою жертву.

— Неужели нет надежды услыхать хоть одно слово от распятого, слово, которое могло бы нам указать на преступника? — спросил священник.

— Ни малейшей надежды, святой отец, — отвечал врач. — Несчастный умрет, не произнеся ни звука.

— Если здесь между нами есть преступник, — сказал один из толпы, — его тотчас узнать можно.

— Это, каким образом?

— Пусть каждый из присутствующих посмотрит в лицо умирающего; на того, кто совершил преступление, непременно брызнет кровь. Таким способом правосудию не раз доводилось открывать убийства.

Все поспешили исполнить предложенное средство. Каждый нагибался к лицу умирающего. В числе зрителей был и наш знакомый еврей Рубек. По странной случайности в то самое время, когда Рубек смотрел в лицо распятому, вдруг брызнула кровь из его рта. Толпа в один голос крикнула:

— Вот убийца, вяжите его!

Но Рубек сделал скачок назад, вынул из-под плаща длинный кинжал, угрожая каждому, кто подступится, выпустить внутренности. К Рубеку присоединились его товарищи, и вся толпа со страхом отступила. Евреи не спеша удалились. Отойдя на некоторое расстояние от церкви, один из них спросил Рубека.

— Ты его распял?

— Не все ли равно, я или кто другой? — хладнокровно отвечал еврей. — Довольно того, что она так решила в пример всем, кто бы посмел изменить нашему делу. Теперь, — продолжал Рубек, — следует заняться порученным нам делом.

И толпа мнимых рабочих скрылась в узких переулках города.

ЮРИСКОНСУЛ СВЯТОЙ КОЛЛЕГИИ

ЗАГОРОДНАЯ вилла кардинала из Болоньи Палеотто была расположена в живописной окрестности Рима, куда его имененция приезжал для отдыха от государственных дел и эпикурейских наслаждений. Кардинал Палеотто был мужчина средних лет, высокий ростом, с весьма симпатичной наружностью, щедрый, и был замечателен как выдающийся оратор. Он пользовался расположением всех, а также и папы Сикста V; несмотря на свои громадные богатства, долгов имел несметное множество, потому что отличался щедростью, широким гостеприимством, держал знаменитого артиста повара и делал богатые подарки аристократам Рима. Кардинал Палеотто справедливо назывался вельможей-баричем в широком значении этого слова. Его дворцы и виллы совмещали в себе целые коллекции произведений искусства древнего и современного миров. Работы великих художников из золота, серебра, бронзы и мрамора, разумеется, не дешево стоили щедрому кардиналу, но главный расход его заключался, как мы уже заметили, в подарках красавицам, и не одним аристократкам, но и всем вообще имевшим счастье обратить на себя внимание юрисконсула св. Коллегии.

В 1589 году, т.е. в момент нашего повествования, кардинал Палеотто сидел в кресле в одной из комнат своей богатой виллы Джианиколо, в его руках была чашка шоколада, в то время напитка весьма редкого и дорогого, который иногда привозили в Европу голландцы и генуэзцы; стройная фигура кардинала была облачена в пурпурную мантию, шитую золотом, из-под широкого рукава виднелась кисть белой выхоленной руки с бриллиантовым перстнем на указательном пальце, так как его имененция состоял в сане архиепископа (in partibus infedelium) в Малой Азии. Против кардинала, около маленького столика, сидела также с чашкою шоколада в руках знаменитая красавица французского двора Генриха III молоденькая графиня Шарлотта, муж которой вынужден был покинуть Францию, так как все его владения были заняты католическими войсками, воюющими с гугенотами под предводительством Генриха Наваррского. Кроме владений во Франции супруг Шарлотты имел поместья близ Неаполя, куда в данный момент и отправился. Скучавшую в отсутствие мужа графиню Шарлотту поспешил утешить галантный юрисконсул св. Коллегии. Графиня Шарлотта находила большое удовольствие в его обществе и часто посещала виллу Джианиколо запросто. Молодая красавица была чем-то озабочена, в ее карих глазах виднелось беспокойство. Кардинал это заметил и поспешил осведомиться, о чем думает графиня.

— Я не могу поверить вам тайну души, — отвечала, плутовски улыбаясь, красавица, помешивая золотой ложечкой в чашке шоколад.

— Как, от меня у вас могут быть секреты? — вскричал в том же тоне кардинал. — Согласитесь, что это большой грех.

— Конечно, скрывать что-либо от своего духовника грешно, но…

— Это, разумеется, прежде всего, но мне кажется, — прервал ее кардинал, — между нами до сих пор существовало некоторое доверие…

— Тем не менее, я не должна говорить вам, что меня заботит, — грустно отвечала графиня, — в особенности после того, как мне вчера удалось услышать ваше мнение.

— А, понимаю! — прервал ее Палеотто. — Дело идет о деньгах. Вы по вашей безграничной деликатности не хотите у меня просить некоторую сумму, в которой, по всей вероятности, имеете надобность, так как дела мои крайне расстроены. Но верьте, прелестная графиня, если бы мне пришлось продать даже это сокровище, — продолжал кардинал, указывая на висевшее изображение Мадонны работы Рафаэля, — я бы не задумался.

Графиня очень мило улыбнулась.

— Вы думали, Савастьян, — сказала она, — что мне легко делать вам неприятное?

— Но, милая графиня, вы ошибаетесь, — продолжал кардинал, — служить вам чем бы то ни было для меня большое удовольствие.

— Друг мой! Мне не надо ваших денег, — отвечала графиня.

— Что же вы хотите?

— Только одного вашего слова.

— Именно?

— Дело идет об одном молодом человеке, привлеченном по процессу отравителей.

Кардинал поставил чашку с шоколадом на стол и встал на ноги.

— По процессу отравителей?! Но, графиня, что побуждает вас принимать участие в этих несчастных?

— Уверяю вас, Савастьян, — отвечала, несколько сконфузившись, графиня, — что между этими несчастными есть много невинно привлеченных, и они вполне достойны сожаления.

— Однако как же вам может быть это известно? — спросил, иронически улыбаясь, кардинал. — Мне кажется, вопрос о виновности привлеченных может быть разрешен судьями, но уж никак не вами.

Графиня невольно побледнела, суровый тон кардинала ее смущал.

— Но еще раз повторяю, — прошептала она, — что между ними есть такие жалкие…

— Да, но на совести каждого из этих жалких есть, по крайней мере, десяток отравленных, — сурово заметил прелат.

— Вы ошибаетесь, друг мой, — отвечала, несколько оправившись, графиня, — тот, за которого я вас прошу, совершенно невиновен и попал в это несчастное дело совершенно случайно.

— Молодой человек, и, вероятно, очень красивый? — спросил, иронически улыбаясь, кардинал.

— Савастьян! Мне за вас стыдно! Как вы могли подумать обо мне такую грязь?! — возразила, вся вспыхнув, молодая женщина.

— Простите, графиня, но это так естественно, — в свою очередь заторопился кардинал.

— Совсем не естественно. Прежде всего, я в глаза не видала этого молодого человека. Ко мне приходила какая-то женщина просить за него.

— Женщина! Вероятно, его любовница?

— Опять вы ошибаетесь, Савастьян, не любовница, а его мать, — отвечала графиня, и ее прелестные глаза затуманились слезами.

После некоторого молчания кардинал спросил:

— Как зовут юношу, за которого вы просите?

— Карл Гербольд, военный атташе при французском посольстве.

— Я что-то слышал о нем, — отвечал в раздумье кардинал, — прямых улик против него нет, но существует сильное подозрение, и судьи, кажется, решили подвергнуть его пытке.

— Пытке! — с ужасом вскричала графиня. — И вы, Савастьян, говорите так хладнокровно об этом? Ну, а если Гербольд невиновен? За что он будет страдать? И подобное варварство вы называете правосудием Божьем?!

— Вы правы, графиня, пытка — ужасная вещь, — сказал задумчиво кардинал, — но что же прикажете делать, она существует у нас в законе, мы ее наследовали от древнего Рима и канонических традиций первых столетий христианской церкви, пытка считается необходимой для познания истины. Но теперь не время останавливаться на этих аргументах, пройдет много веков, пока человечество будет избавлено от этого варварства. Вы говорите, что мать Гербольда…

— Пришла просить меня. На коленях рыдала у моих ног.

— Гербольды самые древние дворяне Пуату, — сказал кардинал, — дама, которая вас просила, должна быть аристократкой.

— Напротив, она из народа: простая еврейка.

— Еврейка! В таком случае, ее сын незаконнорожденный?

— О, тут целая история. Что Карл действительно сын барона Гербольда, в этом не может быть ни малейшего сомнения. Кто была его мать — неизвестно, но та женщина, которая была у меня, любит молодого человека, как родного сына, она была его кормилицей и, как кажется, устроила его карьеру, купив на имя молодого человека замок и поместье после смерти барона Гербольда, у которого была масса долгов.

— Вот как? Да это целый роман, — вскричал кардинал. — Конечно, ему надо постараться выйти чистым из этого дела, — прибавил прелат.

— Это будет зависеть от вас, Савастьян.

— Каким образом?

— Вы президент палаты инквизиционного трибунала, вы всемогущи; можете сделать все, что захотите!

— О, как вы ошибаетесь, друг мой! Меня терпят только как декорум, но власти я никакой не имею.

— Но кто же ее имеет в суде?

— Конечно, папа Сикст. Если ему покажется, что суд решил не по закону, он все перевертывает вверх дном.

— Однако, вы, кажется, пользуетесь его расположением?

— Да, пока я им не злоупотребляю.

— Значит, вы ничего не можете сделать для несчастного барона? — грустно спросила красавица.

— Сначала объясните мне, друг мой, по какому случаю, вы вмешиваетесь в эту историю? Будьте откровенны, вам обещали за ваше ходатайство деньги?

— Да, обещали, и большие деньги.

— Химера! Мечты! — вскричал кардинал. — Эти люди великие мастера на обещания, но никогда их не исполняют.

— Нет, еврейка мне на деле доказала, что не пожалеет ничего, чтобы спасти своего молочного сына.

— Признайтесь, графиня, вы действовали моим именем?

— Уверяю вас, нет. Как же я бы могла это сделать, не посоветовавшись с вами?

— Ну-с, какое еще доказательство вам дала еврейка?

— А вот какое, — отвечала графиня, вынимая из кармана перстень с громадным бриллиантом необыкновенно чистой воды.

Невольный крик удивления вырвался из груди кардинала Палеотто. Он в жизни своей никогда не видел ничего подобного.

— Какая прелесть! Какая необыкновенная игра! — шептал он, повертывая в разные стороны перстень. — Но ради Бога, графиня, — продолжал прелат, — скажите мне, откуда простая еврейка могла достать подобное сокровище, достойное украсить королевскую корону? Этот камень должен стоить баснословных денег.

— Я ее спрашивала, но она мне не сказала о его происхождении.

— Да, среди евреев есть художники, обладающие секретами, неизвестными нашим, христианским, — говорил кардинал, любуясь бриллиантом.

— Вам нравится эта вещь, Савастьян, — сказала графиня, нежно лаская своими выразительными глазами кардинала, — возьмите ее, носите перстень на вашей белой изящной руке.

— Вы, друг мой, сами не знаете, что говорите, — сказал серьезно кардинал. — Как я могу себе позволить взять этот богатый подарок, не будучи уверенным, что я отблагодарю за него достойным образом?

— Значит, вы не надеетесь?

— Какая вы странная! — нетерпеливо вскричал кардинал. — Что толку из того, что я надеюсь? Представьте себе: я все устроил для спасения молодого барона, вдруг Сикст своим приказом уничтожает мои хлопоты, и вместо спасения юноша гибнет! Что тогда? Я принял подарок, редкий, громадной цены, и ровно ничего не сделал!

— Барбара, отдавая, этот перстень, не ставит непременным условием спасение ее сына, еврейка знает, что все зависит от Сикста, но верьте мне, если несчастная мать будет уверена в вашем участии к ее сыну, она будет достаточно вознаграждена. Возьмите, милый Савастьян, прошу вас, — говорила красавица.

— Но почему же вы непременно желаете, чтобы я взял этот перстень?

— Ах, он так украшает вашу белую красивую руку!

Кардинал колебался.

— Это ваше непременное желание?

— Да, Савастьян, мое непременное желание.

— Хорошо, пусть будет по-вашему, — сдался прелат, — но сначала выслушайте меня внимательно. Я сделаю все, что от меня зависит, но за верный успех не отвечаю.

— Это все, что нужно! — вскричала графиня.

— Прекрасно, — продолжал кардинал, — я принимаю перстень и в свою очередь прошу вас, графиня, украсить им руку более изящную, чем моя.

Сказав это, прелат надел кольцо на указательный палец красавицы.

Хитрая кокетка достигла своей цели.

Остальная часть дня прошла весьма приятно. Красавица графиня была любезна с кардиналом, как никогда. Получив в подарок ценный бриллиант, она была истинно счастлива. Влюбленный кардинал блаженствовал. После обеда графиня пожелала остаться на вилле своего друга. Палеотто отправился в Рим. Графиня с нетерпением ждала его возвращения. Спустя несколько часов он приехал.

— Ну что, удалось ли вам устроить дело? — кричала она еще издали, увидя подъезжавшего кардинала.

— Хотя и не совсем, но пока отчаиваться не следует, — отвечал прелат. — Трудно было подступиться к папе с такой просьбой, но мне удалось кругом и около провести ту мысль, что на совести викария Христа Спасителя не должно быть осуждения невинного, что очень часто бывает, несмотря на все бесстрастие судей; и что прямых улик против барона Гербольда нет, а лишь косвенные. Кажется, этот маневр удался, и честный Сикст, конечно, обещал обратить особенное внимание на дело. Судьи, безусловно, будут на нашей стороне.

— О, милый, несравненный Савастьян, как мне благодарить вас! — вскричала графиня, обнимая кардинала.

— В ваших средствах отблагодарить меня, — отвечал кардинал.

— Скажите как? Я на все готова!

— Оставайтесь у меня ужинать.

— Конечно, останусь, об этом не может быть и речи, — говорила графиня, открывая окно и высоко приподымая тяжелый канделябр.

— Что вы делаете, графиня? — вскричал кардинал. — Этот канделябр так тяжел!

— Так, мне очень весело, — отвечала красавица, — я сама не знаю, что делаю, мне хочется прыгать, бегать, переставлять вещи с одного места на другое, кружиться!


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17