Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Fairleigh - Проклятие королевы фей

ModernLib.Net / Исторические любовные романы / Медейрос Тереза / Проклятие королевы фей - Чтение (стр. 16)
Автор: Медейрос Тереза
Жанр: Исторические любовные романы
Серия: Fairleigh

 

 


— Да упокой, господи, его несчастную душу!

Не обращая внимания на гневный взгляд Холли, Эжен направился туда, где лежал распростертый Кэри, прижатый к земле четырьмя разбойниками. Нижняя губа оруженосца была рассечена, один глаз заплыл.

— Постарайтесь не убить его и не переломать ему ноги. — Эжен засунул пергамент Кэри за пояс. — И в том и в другом случае придется искать другого гонца, а мое терпение уже на исходе.

Эжен, схватив Холли за локоть, потащил ее к лошадям. Она вздрогнула, услышав отвратительные звуки уда-ров кулаков по человеческой плоти и сдавленные стоны беспомощного Кэри.

— Ублюдок! — бросила Эжену Холли, ослепленная потоком горячих слез, проходя мимо безжизненного тела священника.

Пальцы де Легге впились в ее нежную кожу.

— Напомни научить тебя обращаться ко мне с должным почтением, когда я стану твоим мужем.

— У меня есть муж!

От холодной усмешки Эжена ее душу захлестнул леденящий страх.

— Пока есть, миледи. Пока.

Холли скоро узнала, что существуют более изнурительные способы путешествия, чем передвижение на лошади в женском седле под проливным дождем. Например, будучи связанной по рукам и ногам и перекинутой, словно мешок с зерном, через круп огромного коня. Каждый удар копыт о землю сотрясал ее всю, заставляя зубы стучать, точно игральные кости в стакане. В лицо Холли летели комья грязи. Она поежилась, представив себе, как переносит такое истязание старое тело Элспет.

Шли часы, и мысли Холли кружились в такт конской поступи в сводящем с ума хороводе боли и сожаления. Если бы любовь ее была настолько сильной, что завоевала бы доверие Остина. Если бы она не раздразнила Эжена. Если бы она не призвала Натаниэля помочь осуществить ее безумный замысел. Тогда священник сейчас сидел бы в замке Тьюксбери, побранивая слуг за недостаточное благочестие и отчитывая ее отца за то, что тот вместо мессы отправился на соколиную охоту. Новый поток горячих слез заструился из глаз.

Холли хотелось прочесть молитву за упокой неприкаянной души несчастного Натаниэля, Но всякий раз, закрывая глаза, она видела не бледное лицо священника, а загорелое лицо Остина — Остина, распростертого в луже крови. Не является ли подлый поступок Эжена осуществлением страшного проклятия Гавенморов? Неужели ее красота действительно принесла несчастье ее мужу?

Но времени на размышления у Холли уже не было. Конь остановился, и ее стащили на землю неуклюжие руки ее стражника. Он взвалил Холли на плечо, и она содрогнулась, увидев, куда они приехали.

Холли могла бы догадаться, что Эжен слишком хитер и не станет рисковать и привозить ее к себе в замок, откуда слухи о ее пленении наверняка дойдут до ушей графа де Шастла. Барон устроил свое логово в полуразрушенной сторожевой башне, так сильно заросшей плющом, что со стороны она почти не была видна среди окружающих деревьев. Здесь, в этой глуши, не будет любопытных крестьян, шныряющих слуг, болтливых пажей: никто не будет сплетничать и не помешает дьявольской мести, замысленной де Легге. Здесь Холли и Остин окажутся всецело в руках барона и его подручных.

Она знала, что Натаниэль нахмурился бы, услышав молитву, обращенную к милости капризной языческой феи, но, трясясь на плече великана, Холли, закрыв глаза, горячо прошептала:

— Пожалуйста, Рианнон, хоть ты и фея, но ты женщина и должна меня понять, сделай так, чтобы муж мой оставался как можно дальше от этого места.

29

Сэр Остин Гавенмор стоял на крепостной стене замка и смотрел сквозь пелену дождя на восток. Промокший алый камзол облепил его тело. Вышитый на плечах плющ давил железными цепями.

Проклятие Рианнон было жалким лепетом по сравнению с тем, что чувствовал Остин с тех пор, как отправил жену к ее отцу. Тень царицы фей была только в одном месте. Присутствие Холли Гавенмор ощущал везде.

Она гуляла по берегу реки, собирая на ходу цветы. Высаживала анемоны на могиле матери Остина. Рыцарь сталкивался с ней на лестнице, на крепостных стенах — везде была Холли.

Эти видения появились уже через несколько часов после отбытия Холли в сопровождении Кэри из замка. Остин, находившийся в верхней зале вместе с Винифридой и Эмрисом, изучал чертежи недостроенной стены, подсчитывая, какая часть приданого Холли уже израсходована на покупку сланца и песчаника. Он собирался впоследствии вернуть графу де Шастлу все до пенни. Не пройдет и нескольких недель, думал Остин, аккуратно сворачивая листы пергамента, как в ворота замка заколотят королевские сборщики податей, угрожая отобрать за неуплату налогов и замок, и окружающие его скудные земли. Но теперь такие мысли больше не удручали Остина, как прежде. Без Холли дом превратился в пустую скорлупу. В склеп, похоронивший его мечты.

Не обращая внимания на обеспокоенный взгляд Винифриды, Остин уронил раскалывающуюся от боли голову на руки. До его слуха из южного крыла замка донеслись какие-то звуки. Рыцарь встрепенулся, чувствуя, как в сердце у него оживает безумная надежда.

— Ты слышал? — спросил он Эмриса.

— Вы о чем, сэр?

Оттолкнув изумленного управляющего, Остин выбежал из залы. Он остановился лишь в южном коридоре, уверенный в том, что увидит качающийся вверх-вниз на заржавленных цепях чугунный канделябр.

Канделябр висел неподвижно; железный звон раздавался лишь в воображении Остина.

Рыцарь бессильно прислонился к каменной стене. В ушах его звучали отголоски веселого смеха Холли, ее мелодичный голосок, выводивший какую-то мелодию. Ему показалось, что он сходит с ума.

До наступления ночи Остин просидел скрючившись в темном коридоре, но когда он, наконец, поднялся, ноги помимо воли привели его к двери в северную башню. Осознав, куда он пришел, Остин развернулся и отправился искать спасение в своей пустой спальне. Проворочавшись в постели несколько часов в жутких кошмарах, Остин очнулся, услышав ангельское пение своей жены.

Вскочив с кровати, он бросился вверх по винтовой лестнице, но, когда распахнул дверь башни, его встретила лишь гнетущая тишина. Отказавшись от тщетных попыток заснуть, Остин провел остаток ночи на подоконнике, уставившись на пустую кровать и предаваясь воспоминаниям. Утром его в таком состоянии обнаружила Винифрида. Остин запретил служанке убирать в комнате, опасаясь, что от этого исчезнет аромат мирры, пропитавший воздух в этой комнате.

Теперь он понимал, почему его дед запретил кому бы то ни было входить в башню после смерти бабушки. Дед так и не расстался с надеждой на то, что женщина, жившая здесь, когда-нибудь вернется.

Прощальный взгляд, брошенный на Холли, убедил Остина, что его надежды так же бесплодны, как и надежды его деда. Ему никогда не удастся забыть гордо расправленные плечи Холли, надменное выражение лица, ее прекрасные глаза. Он отослал от себя жену для того, чтобы спасти ее, однако с каждым часом все больше сомневался, что поступил правильно.

После четвертой бессонной ночи, проведенной в опустевшей спальне, Остин решил замуровать дверь в северную башню, чтобы впредь ни у одного мужчины из рода Гавенморов не возникало желания запирать здесь ни в чем не повинную женщину. И только тут осознал, что в роду Гавенморов после него не будет больше никого. Проклятие лишило его не только жены, но и детей.

Представив себе, каких чудесных сыновей могла бы родить ему Холли, Остин застонал от боли.

Однако надо все-таки отдать распоряжение запечатать наглухо башню. Тяжелые камни обнесут стеной и его сердце, теперь уже навсегда. Ему останется лишь провести остаток дней своих, бродя по замку в поисках своей жены, и делить одиночество в обществе человека, едва не сделавшего его вдовцом.

Остин пошел конем и не испытал никакого сожаления, когда отец взял его фигуру пешкой. После нападения на Холли Рис Гавенмор вел себя смирно. Казалось, припадок буйного насилия изгнал из его души демонов мрака. Сострадание заставило Остина изменить первоначальное решение запереть старика в темнице. Вместо этого он поручил Эмрису приглядывать за ним, чтобы впредь его отец не смог никакой женщине причинить вреда.

Эмрис помешивал угли в очаге, разожженном для того, чтобы прогнать промозглую сырость. Винифрида ощипывала цыплят, тщетно пытаясь скрыть встревоженные взгляды, бросаемые на входную дверь. Беспокойство Остина тоже росло. Кэри должен был возвратиться еще два дня назад. Рыцарь успокаивал себя тем, что оруженосец, вероятно, решил переждать непогоду в замке Тьюксбери. Сам он изо всех сил сдерживался, чтобы после каждого хода бесконечной шахматной партии не оборачиваться к двери, не желая выдать нетерпение, с которым он ожидал услышать вести о Холли.

Немногословие отца так подходило задумчивому настроению Остина, что он испуганно вздрогнул, когда Рис Гавенмор вдруг воскликнул:

— Шах!

Бросив украдкой очередной взгляд на дверь, Остин убрал короля, которому угрожал слон, рассеянно оставив при этом без защиты свою королеву.

Расправившись с ней, Рис загнал короля в угол, закрепляя свою победу.

— Мат!

— Победа досталась сильнейшему, — выдавил из себя неискреннюю улыбку Остин, снова расставляя фигуры на доске.

— По-моему, сынок, нам обоим известно, что это неправда.

Остин недоуменно взглянул на него. Голубые глаза отца были ясные, какими он их не видел уже много лет. Это зрелище пронзило Остина болью. Напомнило о тех временах, когда отец был героем, которому он поклонялся. О тех временах, когда вся их семья была счастлива.

— Я был во дворе, — тихо промолвил Рис. Остин расставил фигуры на доске, стараясь не дать выход гневу.

— Холли мне говорила. Тебе не кажется, это было очень некрасиво? Подслушивать, чем занимается собственный сын и его… — он стиснул зубы, — …его жена.

Рис покачал головой.

— Не сейчас. В ту ночь, когда моя мать выбросилась из окна.

Руки Остина замерли. Встретившись взглядом с отцом, он почувствовал, что не может отвести глаза.

— Последний раз я видел ее, еще когда был совсем маленьким, — продолжал Рис. — Мне удалось проскользнуть к ней в башню. Это я сказал матери, что отец развлекается с подружкой. Мать расплакалась. Она крепко обняла меня и сказала, что я хороший мальчик и она очень любит меня. А потом выпроводила из комнаты. — Старик уставился на зажатую в руке шахматную фигуру. — Возможно, если бы я остался… если бы я не рассказал маме об отце и другой женщине…

Остин с удивлением обнаружил, что его опустошенное сердце еще способно прощать. Он взял с доски маленькую фигурку.

— Ты ни в чем не виноват. Ты был лишь пешкой в игре ревности и мести, которую вел твой отец.

— Знаешь, она любила меня. Она была верной, преданной женой.

Остину пришлось приложить все силы, чтобы не дать выплеснуться захлестнувшей его горечи.

— Ты счастлив, что сохранил такие отчетливые воспоминания о своей матери. Рис заморгал.

— Не о своей матери. Я говорю о твоей Гвинет.

Остин был ошеломлен. Впервые после смерти его матери отец отозвался о ней хорошо. Возможно, старик перенесся в прошлое, в золотые летние дни перед той роковой осенью, искорежившей их жизнь.

Рис ласково погладил рукой вырезанную из дерева королеву.

— Она просила меня не посылать ее.

Остин нахмурился, решив, что отец снова заговаривается.

— Куда не посылать?

Отец осторожно поставил белую королеву на соседнее с черным королем поле.

— Эдуард приехал в Гавенмор не для того, чтобы благословить новый замок. Он хотел сообщить, что отказывает мне в дальнейшей поддержке. Он пришел к заключению, что валлийцы — дикий, неблагодарный народ, а их бесконечные бунты убедили его, что пограничные укрепления — лишь бесполезное украшение. Король выразил свое глубочайшее сожаление, похвалил меня за преданность, но отказался переменить решение. Я просил, умолял…

Остин заметил, что Эмрис прекратил помешивать угли, прислушиваясь к их разговору. Винифрида, раскрыв рот, смотрела на старика, зажав в руке цыпленка.

— Мне казалось, я еще смогу поколебать его решимость. Воззвать к чести. Увидев, что Гвинет приглянулась ему…

Остин вскочил на ноги, опрокинув шахматную доску. Во внезапно наступившей тишине, оглушившей его, он слышал, как падают на каменные плиты фигуры.

— И ты послал ее? Ты заставил свою жену лечь в постель с другим мужчиной?

По высохшим, как пергамент, щекам старика потекли слезы, но голос Риса по-прежнему был голосом взрослого мужчины, а не жалобным детским хныканьем.

— Она так горько плакала, умоляя меня не требовать от нее этого. Но я сказал, что если она действительно любит меня, то с готовностью принесет небольшую жертву во имя нашего общего блага. А потом, когда на следующее утро Эдуард распрощался со мной и я понял, что все было напрасно…

Остин, схватив отца за плечи, затряс его, словно тряпичную куклу.

— Ты убил ее за то, что она выполнила твою просьбу? Ты задушил ее за то, что она принесла свою добродетель в жертву твоим тщеславным устремлениям?

Сквозь кроваво-красную пелену ярости Остин слышал пронзительные крики Винифриды, чувствовал, как Эмрис отчаянно дергает его за руку, но взгляд его не отрывался от глаз отца.

И в этих бледно-голубых глазах Остин увидел не страх, а мрачное удовлетворение. Рис Гавенмор хотел покончить свои счеты с жизнью и надеялся сделать это руками собственного сына. Он хотел возмездия за смерть своей жены, но ему недоставало мужества сделать это самому. Остин осознал, что грехи отца отныне не лежат на нем, и с его плеч свалилась тяжкая ноша.

Его руки медленно разжались. Рис бессильно упал в кресло. Остин с искренним сожалением взглянул на понурившего голову отца.

— Извини, отец. Я не отправлю тебя в ад. Гораздо большим наказанием тебе будет жить с сознанием того, что ты сделал.

Стряхнув руку Эмриса, Остин, расправив плечи, направился к лестнице, горя от нетерпения поскорее остаться одному.

— А ты сможешь жить с тем, что сделал? Голос отца прозвучал так властно, что Остин застыл на месте. Время стремительно понеслось вспять. Он снова ощутил себя девятилетним мальчишкой, приготовившимся получить взбучку за то, что нацарапал свое имя на сырой штукатурке крепостной стены. Остин обернулся, готовый увидеть своего отца полным жизненных сил, каким он был в то время.

Старик, склонив голову набок, смотрел на него, словно голубоглазая птица.

— Ты сам с готовностью поверил в худшее о своей матери.

— Я был еще мальчишкой! Я решил, она бросила нас!

В ушах Остина прозвучал печальный женский плач: «Бросила вас? Мне кажется, сэр, это вы бросили ее».

Стремительно обернувшись, Остин посмотрел на Винифриду, испуганно вскрикнувшую и выронившую цыпленка.

— Ты слышала?

— Н-н-нет, сэр, я ничего не слышала.

— И я ничего не слышал.

Эмрис и его жена тревожно переглянулись, видимо, решив, что их молодой хозяин лишился рассудка.

Старик расхохотался, и его сухой трескучий смех, словно наждаком, прошелся по натянутым нервам Остина. У него мелькнула мысль, что он напрасно не прикончил старого безумца в минуту гнева.

— Не издевайся надо мною, — воскликнул Остин. — Это все проделки проклятой ведьмы Рианнон. В последнее время она прямо-таки решила свести меня с ума.

Отец понимающе кивнул.

— Меня она тоже раньше донимала, но потом я понял, что ее издевки — лишь отголоски моей совести.

— Не знал, что она у тебя есть.

Язвительное замечание сына нисколько не смутило Риса Гавенмора.

— Да, это моя совесть терзала меня, так как в глубине души я знал, что твоя мать не предавала меня. Это я предал ее. И моя мать не опорочила фамилию Гавенмор. Твой дед запятнал всех нас позором, заточив в башню невиновную женщину, лишив ее единственного сына, пока сам он развратничал с последней шлюхой. Скорее всего, жена старого Карадавга также была безвинна, но ее сожгли на костре, потому что супруг усомнился в ее верности.

Совсем рядом раздался тот же тихий женский голос: «Если мужчина отказывается верить женщине, которую, как он утверждает, любит, то скажи мне, муж мой, кто же из них виновен в неверности?»

Неужели это голос Холли?

— Замолчи немедленно! — крикнул Остин, с обезумевшим видом озираясь по сторонам.

Винифрида поспешно выскользнула вон, словно внезапный приступ сумасшествия, обрушившийся на ее господина, мог оказаться заразным.

В одном его отец прав, мелькнула у Остина безумная мысль. После всех мерзостей о своей матери, в которые он верил, он должен сгореть со стыда. Но вместе с раскаянием пришла последняя отчаянная надежда.

— Проклятие… — прошептал Остин.

— Все это вздор, сынок! — кивнул отец. — Никакого проклятия никогда не было. Было лишь пророчество, которое воплощали в жизнь те глупцы, что верили в него. Красота никогда не губила рода Гавенморов. Они сами навлекали несчастье на себя и на женщин, имевших глупость полюбить их.

«По собственной воле я никогда не покину тебя», — явственно прошептала Холли, пощекотав теплым дыханием ему щеку.

Остин схватился за стол, внезапно почувствовав головокружение. Неважно, слышат ли ее остальные, ибо в его ушах правда гремела оглушительно, как звон колокола кафедрального собора. Не Холли предала его, а он предал Холли, поверив не в силу любви, а в древнее проклятие. Если она решит найти утешение в объятиях другого мужчины, то произойдет это лишь потому, что ее вынудил к этому не верящий в нее муж.

В ушах Остина звучало пение Холли — пробирающий душу гимн веры в завтрашний день, и он, схватив плащ, бросился к лестнице.

Но прежде чем он добежал до двери, она распахнулась. Остин вздрогнул, порыв ветра бросил ему в лицо струи дождя. В залу, шатаясь, вошел мужчина, но если бы не пронзительный крик Винифриды, Остин, возможно, и не узнал бы его.

Глаза Кэри были едва видны на распухшем, разбитом лице. Правая щека была рассечена, левая рука болталась, вывернутая из сустава. Другая рука зажимала грудь, прикрытую промокшими насквозь клочьями разорванной рубахи.

Остин подхватил едва стоящего на ногах оруженосца.

— О боже, что случилось?

Кэри попытался было заговорить, но слова, произнесенные растрескавшимися, запекшимися губами, были совершенно неразборчивы. Глухо застонав, оруженосец, протянув здоровую руку к поясу, достал свернутый пергамент. Остин передал Кэри в заботливые руки его родителей и лишь после этого развернул мятый свиток.

Не послание, выведенное изящным почерком, не грубая карта местности и даже не зловещёе ржаво-бурое пятно, испачкавшее пергамент, привели его в бешенство. В глазах Остина все поплыло, когда он увидел шелковистый, черный, как соболий мех, локон.

30

Холли беспокойно металась по тесной комнате в башне.

Вместо величественной кровати под шелковым балдахином под узким окном на полу валялась изъеденная крысами подстилка. Вместо изящного рукомойника — лохань с солоноватой водой, предназначенной для мытья и питья, стоящая на голом деревянном полу. В обвалившемся очаге — тощая мышь, жадно набросившаяся на ломоть заплесневелого хлеба, поданного Холли на завтрак, обед и ужин. Тюремщик лишил молодую женщину даже общества Элспет. Причитающую няньку сразу же увели куда-то, как только шайка прибыла в свое логово.

Когда на небе взошла тусклая луна, Холли пришлось приложить большие усилия, чтобы не смотреть на ржавые кандалы, прикрепленные железными скобами к стене напротив окна. Холли была рада, что Эжен не заковал ее, но кандалы приводили ее в ужас.

Устав расхаживать по комнате, Холли, опустившись на колени, принялась выковыривать вокруг правого наручника растрескавшуюся известь, не обращая внимания на ущерб, наносимый этим своим ногтям.

— Надеюсь, вам нравится здесь, миледи?

Услышав этот приторный протяжный голос, Холли вскочила на ноги. В дверях, прислонившись к косяку, стоял Эжен, и улыбка несколько смягчала его хищное лицо.

— По бессвязным рассказам священника, — продолжал де Легге, — я понял, что в Гавенморе вы располагали приблизительно такими же удобствами.

Холли присела в реверансе.

— О нет, сэр. Там мы довольствовались лишь заплесневелыми корками, которые нам давали два раза в неделю. И крысы в Каер Гавенморе гораздо крупнее.

Шагнув в комнату, Эжен закрыл за собой дверь.

— Какая досада. Придется мне спуститься в подземелье и посмотреть, что там можно найти.

Холли едва сдержалась, чтобы не отшатнуться при его приближении. Барон впервые почтил ее своим посещением с тех пор, как захватил в плен три дня назад, и Холли сомневалась, что от его прихода следует ждать чего-либо хорошего, хотя и без того будущее ей рисовалось в довольно мрачных красках.

Вдвойне труднее оказалось не вздрогнуть, когда Эжен коснулся ее шеи, проводя пальцем по бледным кровоподтекам, еще виднеющимся на нежной белой коже.

— Вынужден признать, что ваш муж не знает, как обращаться с женщинами такой редкой красоты. Если бы вы согласились стать моей женой, я украсил бы вас бриллиантами и жемчугами, а не синяками и ссадинами.

Холли сдержала готовые сорваться с языка пылкие слова в защиту Остина, испугавшись, что подобное проявление чувств лишь сильнее разожжет ненависть Эжена к ее мужу. Вместо этого она предпочла направить его ненависть на себя.

— Я никогда не соглашусь стать вашей женой. Даже если вы убьете моего мужа и всех остальных мужчин на земле.

Эжен медленно сжал руки на ее горле; Холли едва удержалась, чтобы не вцепиться в них ногтями. Она еще хорошо помнила неожиданно сильную хватку Риса Гавенмора.

Барон, разжав руки, уронил их.

— Мне неприятно разочаровывать вас, миледи, но я забираю назад свое предложение взять вас в жены. Вы, несомненно, понимаете, что прелести ваши сильно потускнели, после того как вы щедро поделились ими с этим варваром. Вы больше недостойны быть моей женой.

— Какое вероломство! Когда вы впервые увидели меня — мне тогда было двенадцать — не вы ли пали предо мною на колени, целуя рукоять меча и давая клятву в вечной преданности?

Эжен ухмыльнулся.

— Мне просто хотелось заглянуть тебе под платье.

— Этой возможности вы лишены до сих пор. Его ухмылка стала еще отвратительнее, а голос вкрадчивее.

— Ждать осталось совсем недолго. Уверенность Холли была поколеблена.

— Но вы же только что говорили, что я больше недостойна вашего внимания.

— Я сказал, что отныне ты не нужна мне в качестве жены. Спать с тобой — это дело совсем иное.

Холли непроизвольно отступила назад.

— Дорогая, ничего не бойся. Я понимаю, что после неуклюжих ласк валлийского дикаря этот процесс пугает тебя, но обещаю, у меня такой опыт в этом деле, что скоро ты будешь молить меня о том, чтобы я прикоснулся к тебе.

Холли еле подавила желание высмеять самоуверенность барона. Перед ее глазами мелькнула картина: Остин, опускающийся на нее, нежно и властно овладевающий ею.

Она выпрямилась в полный рост.

— От вас я приму лишь одно благодеяние, сэр: верните мне свободу.

Улыбка Эжена погасла.

— Если вы будете продолжать упорствовать, миледи, то скоро будете молить не о свободе, а о пощаде.

Когда дверь захлопнулась за ним и загремел засов, мужество покинуло Холли. Колени ее предательски подогнулись, и она, опустившись на пол, натянула на плечи покрытое плесенью покрывало. В непривычно узкую прорезь окна поползли ночные тени. Но теперь у Холли не было ни зажженных свечей, чтобы прогнать их, ни Остина, который держал бы ее в своих объятиях до тех пор, пока дрожь не утихнет.


Рыцарь гнал своего скакуна через древний лес, как за восемь столетий до этого мчался его далекий предок.

На земле, покрытой толстым слоем мха, лежала пятнистая сеть, сотканная из лунного света и теней, но рыцарь безжалостно вонзал во взмыленные бока коня золоченые шпоры, не желая замедлять опасную гонку. Верное животное фыркало, шумно раздувая ноздри, затем напряглось, подавшись грудью вперед, пытаясь выиграть еще дюйм.

В прежние времена феодал, носящий фамилию Гавенмор, имел бы под своим началом могучее войско вассалов, но с Остином были лишь быстрота и честь. Он молил бога о том, чтобы они помогли ему в схватке с таким хитрым и коварным противником, как Эжен де Легге, барон Монфор.

Ни разу с тех пор, как Остин получил послание Монфора, его не мучили видения любимой женщины в объятиях другого мужчины. Его терзали лишь опасения, что с ней: не сделали ли ей больно? Не холодно ли ей? Не голодает ли она? Не страшно ли ей? Больше всего его как раз беспокоило мужество Холли. Остину было слишком хорошо известно, как может разъярить мужчину безрассудная дерзость.

Конь бросился в глубокую протоку. Фонтан ледяной воды нисколько не остудил решимость Остина, ибо в отличие от своего несчастного предка Гавенмора он несся вперед не навстречу своему проклятию, а к женщине, которая является его судьбой и избавлением.

Холли, встав с холодных досок пола, пожалела о том, что уступила искушению и заснула. Протирая глаза, она подошла к окну. Какое-то мгновение она позволила себе думать, что видит извивающуюся меж темных гор извилистую ленту реки Уай.

Но нет: во все стороны насколько хватает глаз простирается изумрудно-зеленый лес. Взошло солнце, и яркий утренний свет буквально ослепил Холли. Но особенно мучительным было сознание того, что на востоке, где-то сразу за горизонтом, — замок Тьюксбери, ее отец.

Стряхнув сонливость, Холли, перевесившись через подоконник, дернула за одну из плетей плюща, цепляющегося за стену башни. Плеть осталась у нее в руке.

Разочарованно вздохнув, Холли бросила ее на вымощенный камнем двор, заслужив этим недовольный взгляд одного из приспешников Эжена. Пятеро негодяев, зажав в руках острые пики, бродили вокруг одинокой башни.

Скрип открываемой двери предупредил Холли, что к ней пожаловали гости. Самодовольный вид Эжена вновь наполнил ее сердце страхом.

— Скучаешь у окна, дорогая? Ломаешь руки, ожидая, когда же к тебе на выручку прибудет благородный рыцарь?

Холли расхохоталась.

Улыбку ее тюремщика на мгновение сменило беспокойство. Холли обрадовалась первой, пусть и маленькой победе.

Она с сожалением взглянула на Монфора.

— Простите меня за необузданное веселье, сэр, но, пробыв целое лето замужем за этим неотесанным валлийским дикарем, я нахожу ваши романтические взгляды безнадежно наивными. Смею заверить вас, что Гавенмор так же рад избавиться от меня, как и я от него. Он не потратит ни пенни из моего приданого на то, чтобы выкупить меня у вас.

— Ха, но я не требовал никакого выкупа. Я просто испросил… аудиенции.

Тонкие губы де Легге превратили это невинное слово в отвратительное ругательство.

— Боюсь, тут вы тоже будете разочарованы, — заставила себя произнести как можно небрежнее Холли. — Мой муж так же прижимист в отношении времени, как и в отношении денег — особенно во всем, что касается меня. Думаю, отец Натаниэль поведал вам о тех неприятностях, которые свалились на нас после того, как Гавенмор раскрыл мой обман.

Присев на подоконник, Эжен задумчиво взглянул на нее.

— Кажется, я припоминаю что-то относительно небольшого недоразумения. Были крики, угрозы. Крестьяне требовали сжечь тебя живьем. Гавенмор протащил тебя по замку полураздетой. Какое очаровательное зрелище! Жаль, я пропустил его.

Склонив голову, Холли презрительно надула губы.

— Он назвал меня хитрой вероломной ведьмой и сказал, что я недостойна рожать ему детей.

Эти слова полуправды-полулжи до сих пор отзывались в ее душе острой болью.

— Быть того не может! Неужели ты думаешь, я поверю, будто ты не могла томно похлопать ресницами и вернуть расположение супруга? — Он с завораживающей лаской взял двумя пальцами Холли за подбородок, обращая ее лицо к свету. — Если верить этому влюбленному в тебя по уши священнику, мужчины рода Гавенморов питают особую слабость к красивым женщинам.

Холли не поднимала ресниц. Она ужаснулась, узнав, что отец Натаниэль, по-видимому, невольно вложил в руки Эжена оружие, способное уничтожить и Остина, и ее саму. Это сознание лишило ее всех средств защиты, всего, что могло бы обмануть такого проницательного человека, как Монфор.

Отшатнувшись от Эжена, Холли заметалась по комнате, затем, обернувшись к барону, впервые после того, как Остин попрощался с нею, дала выход своей горечи.

— Да, у мужчин из рода Гавенморов слабость к красоте. Они поглощают ее — так, как другие поглощают пиво и хлеб. Их аппетиты невозможно утолить. Уверена, отец Натаниэль поведал вам, что я была вынуждена обменять свою невинность на его свободу. Мой муж ночь за ночью жадно вкушал мою красоту, до тех пор пока это доставляло ему удовольствие.

— Счастливчик, — пробормотал Эжен, впиваясь похотливым взглядом в грудь Холли.

— Однако вот я надоела ему, и что же? Он прилюдно отказывается от меня. Унижает, отсылая к отцу. Быть может, в это самое мгновение он обольщает какую-нибудь смазливую молоденькую служанку! — Холли почувствовала, как слеза, сорвавшись с ресниц, оставила обжигающий след на щеке. — Клянусь, этому мужчине нет до меня никакого дела!

Ее представление получилось настолько искренним, что Холли, возможно, поверила бы в него сама, если бы в это время не донесся стук копыт и тревожные крики, после чего послышался гневный голос Остина Гавенмора:

— Монфор! Черт побери, что ты сделал с моей женой?

31

Эжен обвил рукой талию Холли, подтащив ее к окну, и молодая женщина застонала от отчаяния, когда увидела, что произошло во дворе. Двое негодяев неподвижно распростерлись на каменных плитах, охранявший ее верзила сидел в траве, обхватив руками голову.

Остин, гарцевавший на коне между двумя оставшимися часовыми, был цел и невредим. Похоже, ему было совершенно наплевать на то, что один из мерзавцев схватил под уздцы его коня, а второй приставил к его спине острый наконечник пики.

У Холли перехватило дыхание. Это было так похоже на Остина: броситься очертя голову навстречу опасности, не задумываясь о последствиях.

Ее муж был в ярости — вызванной ревностью или тревогой за судьбу жены, Холли не могла сказать. Возможно, Остин решил, что она умышленно спровоцировала Эжена напасть на нее с тем, чтобы таким образом отомстить мужу. Возможно, он увидит в случившемся еще одно доказательство женского вероломства.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17