Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Секретные материалы - Кожа

ModernLib.Net / Ужасы и мистика / Мецрих Бен / Кожа - Чтение (стр. 1)
Автор: Мецрих Бен
Жанр: Ужасы и мистика
Серия: Секретные материалы

 

 


Бен Мецрих

«Кожа»

1

В два часа пополуночи вой сирен, и скрип тормозов разорвали тишину в бетонном здании. Площадку перед приемным отделением заполнили кареты «скорой помощи». Рычание моторов и возгласы санитаров слились в непрерывный гул. Распахнулись массивные двустворчатые двери, ведущие в просторное помещение с кафельным полом.

— Приехали! — крикнул кто-то, и все приемное отделение пришло в движение. Врачи, растирая лица ладонями, побежали навстречу носилкам, на ходу отдавая распоряжения младшему персоналу, тут же появились десятки тележек с медикаментами и хирургическим инструментом. Стороннему наблюдателю показалось бы, что в приемной реанимации — хаос и паника, на самом же деле действия каждого врача и санитара были тщательно продуманы и выверены, как перемещения опытного игрока по футбольному полю в решающие моменты матча. В этом броуновском движении прослеживалась непостижимая гармония.

Брэд Олджер, забившись в угол, потрясенно наблюдал за происходящим. Он заступил на дежурство всего двадцать минут назад, но его одежда уже пропиталась потом. На рукавах белого халата расплылись алые пятна, рисунок на кроссовках приобрел какой-то странный лиловатый оттенок. Белокурые волосы свалялись, образовав на макушке нечто вроде протуберанца, под глазами красовались такие мешки, словно Брэд месяц не спал.

Утирая рукавом потный лоб, он едва не угодил под тележку.

— О Боже! — простонал Брэд. — Мы уже по колено в крови. Я думал, больше, чем в прошлый раз, привезти просто невозможно… Сколько же «скорых» сейчас приехало?

— Двадцать две, — бросила в ответ санитарка, едва не впечатавшая его в стену тележкой, и добавила, стягивая окровавленные перчатки: — А может, и больше. Сначала они говорили, что разбилось девять машин, теперь оказалось — тринадцать.

— Тринадцать машин! — пробормотал Брэд, присвистнув. — Ничего себе авария в два часа ночи!

— Насколько я понимаю, вы в первый раз дежурите с пятницы на субботу, — заметила санитарка и смерила его оценивающим взглядом. Удивительно приветливые для такой обстановки карие глаза. Сколько ей? На вид не больше тридцати пяти. Но рядом с ней Брэд чувствовал себя ребенком.

— Я работаю здесь с воскресенья, — ответил Брэд, стараясь унять предательскую дрожь в голосе.

— Тогда — добро пожаловать в Нью-Йорк, — улыбнулась санитарка, взяла свежую пару перчаток — и вновь ринулась в гущу событий.

За последние несколько дней Брэд сотню раз задавал себе мучительный вопрос: «Какого дьявола я здесь делаю?» Всего месяц назад ему, четверокурснику в Цинциннати, самыми неразрешимыми проблемами в жизни казались взаимоотношения с подружкой или долг за общежитие. Во время учебы он проходил практику на местной станции «скорой» — но заварух, хотя бы отдаленно напоминающих сегодняшний кошмар, ему видеть не приходилось.

А начинался вечер вполне безобидно: пяток сердечных приступов, два-три легких ножевых и огнестрельных ранения (в такую-то рань!) да несколько пациентов с респираторными заболеваниями, украдкой попыхивающих сигаретами под кислородными масками. И вдруг — этот звонок. Катастрофа на крупной автомагистрали, десять человек в критическом состоянии, еще, как минимум, два десятка — в тяжелом. Работники всех отделений, не занятые неотложными операциями, были тут же вызваны в приемную реанимации.

С этого мгновения в реанимационной палате стали звучать очень странные слова. Например, объявили чрезвычайный режим номер один. И Брэд Олджер сделал большую ошибку, попросив Дюка Бейкера перевести это на нормальный английский. Дюк, главный врач отделения, похожий на Гаргантюа, чуть было не запустил в новичка связкой капиллярных трубок, после чего произнес сразу несколько нормальных английских слов — не имеющих, впрочем, прямого отношения к делу. Потом, правда, объяснил:

чрезвычайный режим номер один — это значит, постараться не угробить ни одного пациента хотя бы до рассвета и не путаться у него, Дюка Бейкера, под ногами…

— Брэд, сюда, скорее!

Олджер почувствовал, как бешено заколотилось сердце. Его позвал один из четырех выпускников, прибывших вместе с Брэдом, Деннис Кроу — долговязый черноволосый парень. Олджер мог поспорить — мурашки у него сейчас бегают по всему телу, а не только по дрожащим рукам. В том числе и по заднице, о которую Дюк Бейкер уже успел вытереть башмак. Деннис был единственным из присутствующих, кого стоило вытурить раньше, чем Брэда, — фермерский сынок, зачем-то окончивший Университет штата Висконсин, окончательно растерялся в суете и шуме огромной городской больницы.

Кроу и два санитара склонились над носилками. Санитары пытались удержать бьющегося в конвульсиях пациента, а Деннис — ввести ему дыхательную трубку. Санитары отнюдь не отличались хрупким телосложением, однако им стоило большого труда прижимать к носилкам плечи и запястья пострадавшего.

Олджер схватил со столика пару стерильных перчаток и поспешил на помощь. Лавируя между носилками, он распорядился подвезти электрокардиограф и тележку с медикаментами. Секунда — и медсестра Мария Гомес уже присоединяла электроды кардиографа к груди пациента. Несмотря на внушительные габариты, эта женщина действовала с удивительной легкостью, движения ее были точными и ловкими, а к пациенту она подбежала даже раньше Олджера. Сейчас сестра Гомес озабоченно хмурилась. Конечно — ведь ни один здравомыслящий медик по доброй воле не станет работать в команде с двумя несмышленышами, играющими в докторов…

Олджер с гневом прогнал эту мысль. Он не играет в доктора, он теперь САМЫЙ НАСТОЯЩИЙ ДОКТОР! И хватит комплексовать. Вот лежит пациент, все внимание — на него.

Лицо восточного типа, нос с горбинкой, но волосы светлые, коротко остриженные. Лет двадцать пять, не больше. Высокий — едва поместился на носилках, мускулистый. Санитары заблаговременно срезали с него рубаху, обнажив размашистую татуировку на могучем плече — дракон, изрыгающий пламя. И ни одного внешнего повреждения, никаких типичных следов автокатастрофы.

Деннис все-таки сумел впихнуть в горло пострадавшего дыхательную трубку и подсоединить аппарат искусственного дыхания. Мощная грудь начала вздыматься, и с нее едва не осыпались электроды. Как только дыхание возобновилось, пациент затих и закрыл глаза.

— Что с ним? — спросил Олджер у санитара.

— Нашли у дороги, футах в двадцати от места аварии, — ответил санитар, привязывая пострадавшего к носилкам. — Никаких внешних повреждений, никаких признаков контузии. Но во время транспортировки у него дважды начинались судороги, а несколько минут назад произошла остановка дыхания.

—О нем что-нибудь известно?

— Ни документов, ни бумажника. На внешние раздражители не реагирует. В машине на пару минут пришел в сознание, но на вопросы не отвечал.

— Какие-нибудь препараты вводили? Санитар покачал головой.

— Зачем? Давление и пульс были практически в норме, дышал он самостоятельно.

— А кардиограмма?

— На месте аварии такое творилось, что было не до кардиограммы. Наша машина везла еще двоих — вообще в критическом состоянии. Я даже не уверен, что этот тип пострадал в аварии. Может, просто случайный прохожий. Вы ведь представляете, как выглядит человек, вылетевший через ветровое стекло или открытую дверь… Ну, так что, займетесь им, ребята?

Здоровенный санитар выжидающе уставился на новобранцев. Олджер почувствовал, что неудержимо краснеет — он прекрасно понимал, какими сопляками они выглядят. Впрочем, санитаров это не заботило — они свое дело сделали и теперь заторопились к выходу. Новички остались с пациентом один на один. Олджер поискал глазами Дюка Бейкера — тот склонился над носилками в противоположном конце палаты — и скрипнул зубами. Да, у него далеко не богатый опыт, но он справится!

— Начнем, — сказал Олджер. — Искусственное дыхание, кардиограмма…

Ясное дело, опытной медсестре он казался полным идиотом. Ей не требовались подобные указания, но Олджер решил вернуться к основным процедурам и только потом как можно увереннее двигаться дальше. Он действовал так, как его учили. Убедившись, что Кроу закончил с искусственным дыханием, Олджер повернулся к экрану кардиомонитора…

И обомлел.

— Твою м-мать… — прошептал он, заикаясь. Кроу тоже повернулся к монитору — и вытаращил глаза. По экрану скакали невообразимые ломаные линии.

— У него там внутри что, ядерный полигон? — пролепетал Деннис. — Фибрилляция, да?

Олджер отрицательно покачал головой. Остановка сердца могла произойти в любую секунду. Такой кардиограммы он не видел даже на картинках: один участок почти соответствует нормальному ритму, другой, по соседству, — жесточайшей аритмии, причем во всех видах сразу. Если бы бригада «скорой» увидела кардиограмму, пациент ни за что не достался бы вчерашним студентам — его немедленно отправили бы главному хирургу.

Олджер снова повернулся к пострадавшему. Молодой человек по-прежнему был без сознания и лежал спокойно. Но как только кардиограмма ощетинивалась острыми неравномерными зубцами, его мышцы начинали мелко содрогаться. С ним творилось что-то крайне странное и необъяснимое.

— Не нравится мне все это, — произнес Олджер. — Что с давлением?

Медсестра склонилась к циферблату портативного тонометра:

— Двести двадцать на девяносто.

— Что-о?!

Мария Гомес посмотрела еще раз, пожала плечами и подтвердила:

— Двести двадцать на девяносто. Она казалась спокойной, и только бледность выдавала ее волнение. У Олджера засосало под: ложечкой. Двести двадцать на девяносто — это очень скверно. А в сочетании с беспорядочным сердцебиением — просто кошмар. Кровеносная система бедняги вытворяла форменные безобразия, и сердце работало на износ.

— Может, пульмолярный эболизм? — продолжал сыпать терминами Кроу.

Олджер отмахнулся. Он, слава Богу, не забыл, как на кардиограмме выглядит пульмолярный эболизм. Промокнув рукавом потный лоб, он сказал себе: «Только спокойствие». Спокойствие и сосредоточенность. Здесь какая-то тайна, но разве не это — таинственность и непредсказуемость — привели его в отделение интенсивной терапии?

— О'кей, подключаемся к системе искусственного кровообращения…

— Давление растет! — перебила его медсестра. — Систолическое — двести тридцать!

Ч-черт! Куда же ему еще расти? Олджер процедил сквозь зубы грязное ругательство. Хочешь — не хочешь, придется звать на помощь Дюка. Пациент в любую секунду может «уйти». Олджер приподнялся на носках, чтобы окликнуть главного, но Кроу закричал:

— Фибрилляция! Теперь — точно фибрилляция, посмотри!

Зеленые линии на экране дергались в бешеном танце. Деннис оказался прав — сердце пациента реагировало на разрозненные электрические импульсы и потеряло способность перекачивать кровь. Проще говоря, парень умирал.

— Давление падает! — выкрикнула сестра. Олджер метнулся к тележке с дефибриллятором, Кроу нажал на кнопку вызова срочной помощи. В другой ситуации доктора и санитары со всех концов палаты бросились бы на выручку — но сегодня ночью все пациенты были в критическом состоянии. Олджер знал — как только Дюк обнаружит, что два молодых неопытных врача остались один на один с умирающим, он поспешит на помощь, но времени практически не осталось. Он быстро натянул контакты дефибриллятора на руки, обильно смочив их электролитом. Оставался единственный шанс снова запустить останавливающееся сердце — электрошок. Олджер никогда еще не пользовался дефибриллятором, но десятки раз видел, как это делают другие.

— Триста джоулей! — скомандовал он. Это было очень много для первой процедуры, но на носилках лежал крупный молодой мужчина, который, наверное, каждый день подкачивал мускулы…

— Всем отойти!

Гомес и Кроу отступили назад. Олджер приложил контакты к груди пациента и нажал на кнопки. Тело подпрыгнуло и тяжело рухнуло на носилки. Олджер посмотрел на экран.

Никаких изменений. Сестра стояла у дефибриллятора наготове.

— Триста шестьдесят! — выдохнул Олджер.

— Господи Иисусе, — пробормотал Кроу. — Где же Дюк?..

Олджер никак не отреагировал на эту реплику. Вмешательство Дюка теперь не могло ничего изменить. Сердце пациента либо забьется — либо нет. Сестра повернула регулятор напряжения, и Олджер взял контакты на изготовку.

— Назад!

На этот раз тело пострадавшего взлетело на несколько дюймов, голова запрокинулась, руки конвульсивно напряглись…

— Нет пульса! — всхлипнул Кроу. — Брэд…

— Еще раз!! — заорал Олджер. — Все в стороны!!

В нос ударил запах паленого мяса. Ну что там, на кардиографе? Ничего. Прямая линия. Олджер сорвал с ладоней контакты дефибриллятора, навалился на край носилок, уперся руками в грудь пациента и начал самый отчаянный непрямой массаж сердца в своей короткой врачебной практике. Грудная клетка мужчины показалась ему удивительно неподатливой, а кожа грубой, словно дерматин. Гомес и Кроу молча наблюдали за усилиями Олджера. Мгновения сыпались, как песок между пальцами, складываясь в минуты. Олджер не замечал капель пота, падающих со лба, страшной боли в локтях и плечах от адского напряжения. Он вкалывал как проклятый, и лишь одна мысль пульсировала в мозгу: «Неужели я ошибся? Неужели сделал что-то не так? Может быть, не стоило хвататься за дефибриллятор?..»

— Ну, что там? — прохрипел Олджер, оглядываясь через плечо. Он знал, каков будет ответ.

— Ничего, — тихо ответил Кроу. — Он мертв, Брэд. Ты массировал кусок мяса.

Олджер изучил экран монитора, перевел взгляд на Денниса, потом — на сестру. Та молча кивнула. Брэд с трудом разогнул затекшую спину. Проклятье! Как быстро все произошло! Дюк по-прежнему возился с кем-то в дальнем углу палаты. Он либо не слышал вызова, либо у него на руках был один из критических…

«Я все делал по инструкции, — пытался убедить себя Олджер. — Если бы на моем месте оказался Дюк, он делал бы то же самое. Сердце остановилось через две минуты после того, как пациент поступил в отделение. Электрошок мог его спасти, по крайней мере он — не причина его смерти».

Он понимал, что прав, но чувствовал себя ужасно. Пациент умер у него на руках. Черт же дернул его выбрать такую специализацию! Олджер отвернулся от носилок и посмотрел на часы, висящие над дверью.

— Запишите — смерть наступила в три часа пятнадцать минут.

Он медленно стянул перчатки. Сестра Гомес толкнула носилки вперед и покатила их к лифту. Лифт доставит труп в анатомичку, потом — в морг. Сначала, конечно, будет вскрытие — слишком много странностей в этой кончине. Может быть, патологоанатомы смогут выяснить, что произошло, и Олджеру больше не придется себя проклинать. Но пациенту уже все равно.

Веки Олджера внезапно налились свинцом, лицо словно превратилось в одутловатую маску — кожа полностью потеряла чувствительность. Чья-то рука легла ему на плечо. Олджер поднял голову — рядом стоял Деннис Кроу.

— Мы сделали все, что могли, — сказал Кроу. — Что бы там ни подумал Дюк, не все в таких случаях зависит от нас.

Олджер задумчиво взглянул на коллегу, но, услышав характерный звук, обернулся. В открытые двери реанимационной палаты въезжали следующие носилки, везущие еще живого пациента.

Двенадцать часов спустя Майк Лифтон, отчаянно борясь с тошнотой, наблюдал, как его напарник Джош Кемпер вытягивает из стены цинковый ящик. Смрад разлагавшейся плоти смешался с резким запахом дезинфекции, заполнившим помещение морга. Гримаса омерзения уже несколько минут не покидала лицо Майка и постепенно становилась все более кислой. Ему явно не стоило соглашаться составить компанию Джошу, хотя тот и был его соседом по комнате. Между тем Джош Кемпер — долговязый лопоухий молодой человек с массивными конечностями — сохранял полное спокойствие.

— Рано или поздно ко всему привыкаешь, — Рассуждал Джош. — Полезно также периодически вспоминать, сколько денег за это платят. Как ни крути, а двадцать баксов в час, разливая кофе в Старбексе, не заработаешь.

Майк попытался выдавить из себя смешок, но он застрял где-то в горле. Его руки в хирургических перчатках машинально теребили рукава халата. Холодный пот тонкими противными струйками тек между лопаток.

Труп был запакован в полупрозрачный пластиковый пакет с длинной «молнией». Когда Джош расстегнул замок, Майк непроизвольно попятился.

— Можно приступать, — объявил Джош. У Майка пересохло во рту. Руки перестали мять халат и принялись теребить огненно-рыжую шевелюру. Майк не впервые участвовал во вскрытии — за шесть семестров он распотрошил достаточно покойников, чтобы населить ими среднебюджетный фильм ужасов. Но ни один из тех трупов не был таким… свежим.

Тело молодого мужчины показалось ему каким-то бледным — почти серо-голубого цвета. Глаза были плотно закрыты, широкие скулы проступали сквозь кожу. Тело постепенно начинало коченеть — квадратная челюсть выдвинулась вперед, шея напряженно вытянулась. И — ни одного повреждения, ни синяка, ни крохотной царапины. Внимание привлекала только красочная татуировка на правом плече.

— Красивый дракончик, — прокомментировал Джош. — Но кожи испортил примерно на триста долларов.

Майк не был слишком сентиментален, однако такое циничное замечание его покоробило. Он, конечно, напоминал себе, что подработка в донорского банке кожи — отличная прибавка к стипендии и великолепная практика для будущего хирурга… но от этих напоминаний легче не становилось. Поведение однокашника тоже не ободряло — оно не имело ничего общего с профессиональным хладнокровием, приобретаемым вместе с опытом, отнюдь — Джош Кемпер таким родился. Он едва не вылетел из медицинской школы штата Колумбия за жонглирование двумя поджелудочными железами во время практики по нормальной анатомии. В общем тогда еще стало ясно, что из парня выйдет отличный патологоанатом.

Майк был другим, и на первом вскрытии едва не свалился в обморок, стоило профессору сделать первый надрез. За последующие три года он научился сдерживаться, но не до такой степени, чтобы ему доверили скальпель хирурга.

— Если бы не татуировка, — приговаривал Джош, любуясь на труп, — это был бы экземпляр высшего сорта. Руки-ноги на месте. Даже банк глазных трансплантантов еще не успел поживиться — видишь, зенки пока на месте.

Майк опустил глаза и отвернулся, пытаясь взять себя в руки. «Мы делаем нужную и полезную работу», — твердил он себе. В конце концов человеческое тело — это набор запчастей. Кто-то должен разбирать их, если есть нужда в подержанных сердцах, почках, печенках, глазах, коже… Майк поймал себя на том, что с содроганием пересчитывает полки морга, обступившие их с трех сторон.

— Если хочешь блевать, делай это здесь, — строго заметил Джош. — В операционной все должно быть стерильно.

— Я не собираюсь блевать, — процедил Майк.

— Серьезно? Честно говоря, этот парень выглядит куда лучше, чем ты. Слушай, Майк, пора привыкать к таким штукам. Перед нами просто кусок мяса, а мы — всего лишь разделыватели туш.

— Ты мерзкий тип, Джош.

— Так ведь потому-то я тебе и нравлюсь. Ну, ладно, давай заниматься делом. Сними пока ему бирку с большого пальца, а я возьму журнал.

Стараясь дышать через рот, Майк обошел открытый контейнер. Только не надо задумываться. Делай свою работу. Он склонился над ящиком и принялся стягивать с трупа полиэтиленовый пакет. Ноги мертвеца, длинные и мускулистые, поросли густыми светлыми волосами. А вот ступни были, как у старика, — усохшие, с желтыми ногтями. Видимо, покойный страдал каким-то грибковым заболеванием.

«Вот теперь ты мыслишь как врач», — с удовольствием отметил Майк. На лице у него даже возникло подобие улыбки. Возникло — и тут же исчезло. Ничего похожего на пластиковую идентификационную бирку на пальцах трупа не наблюдалось.

— Эй, Джош! — окликнул Майк. — Я что-то не вижу бирки.

Джош подошел, задумчиво пошлепывая журналом по затянутой в резину ладони.

— Она иногда слетает с пальца.

— Да я смотрел. Нет нигде.

Джош пробормотал какое-то ругательство, взял журнал под мышку и принялся искать в ящике. Приятели обыскали все углы, перетряхнули пакет — безрезультатно.

— …Мать твою, — процедил Джош. — Фигово. Ну и козел этот Эклмен!

— Что за Эклмен?

— Отвечает за все морговские бумажки. Ведет журнал регистрации, цепляет бирки на трупы, и все такое. Короче, здоровенный кусок дерьма, и пьет как… — Джош развернул журнал. — Зато здесь все в порядке. Вот: «Деррик Каплан, около двадцати пяти лет, блондин, глаза голубые. Диссенция аорты. Умер в приемном отделении реанимации».

Майк внимательно посмотрел на труп.

— Блондин — это точно. Но вот выглядит он явно не на двадцать пять. А про татуировку там ничего не написано?

Джош покачал головой.

— Ничего. Но я же сказал: Эклмен — полнейший козел. У него периодически случаются проколы, особенно когда из «скорой» покойники идут косяком. Ты же знаешь, какая заваруха была прошлой ночью…

— Джош, может, все-таки уточнить у кого-нибудь? Вдруг это другой труп?

Джош почесал кадык, покосился на носилки, стоящие у двери лифта, и решительно сказал:

— У нас есть разрешение и есть тело. А самое главное — операционная давно готова. Пойдем счищать с него шкуру.

И он широким шагом отправился за носилками. Майк посмотрел на вытатуированного грозного дракона и подумал: «Будем надеяться, Джош знает, что делает».

— Смотри внимательно, — сказал Джош тоном фокусника, собирающегося исполнить свой коронный номер. — Сейчас будет такое зрелище — закачаешься!

Майк, кусая губы (к счастью, под хирургической маской этого не было видно), страдальческими глазами наблюдал за тем, как Джош колдует над одним из мешков с соляным раствором, свисающим со стойки для капельниц. Внезапно раздалось угрожающее шипение — ожил насос, и труп, лежащий на столе, стал раздуваться, словно большая резиновая игрушка.

— Клево, да? Соляной раствор заполняет подкожный слой, — пояснил Джош. — И отделяет дермис от жировой прослойки. После этого гораздо проще сделать качественный срез.

Майк кивнул. Отвращение боролось в нем с любопытством. Грудь трупа — гладко выбритая, обработанная бетадином, раздувшаяся от соляного раствора — уже не выглядела частью человеческого тела. Кожа сделалась гладкой, истонченно-нежной и приобрела оттенок, какой Майк видел только в каталоге «Дж. Крю».

— Крови много будет? — осторожно осведомился он.

— Не слишком, — успокоил Джош, придвигая к себе кювету с инструментами. — Разве только когда его перевернем — в основном, кровь скапливается вдоль спины.

Вооружившись инструментом, напоминающим нож для нарезки сыра, он с гордостью продемонстрировал Майку острое сверкающее лезвие.

— Видишь вот этот ограничитель? Выставляем на 0,9 миллиметра. Нужно срезать такой тонкий слой, чтобы через него можно было смотреть, как через матовое стекло.

Он поднес инструмент к ключице трупа. Майк хотел отвернуться, но, стиснув кулаки, пересилил себя. Через несколько месяцев ему придется работать в реанимационном отделении неотложной помощи. А там увидишь вещи и пострашнее.

Джош ловким движением сделал первый разрез через всю грудь покойника. Струйка темной, лишенной кислорода крови побежала в сточные канавки на хромированном столе.

Отделив полоску кожи на ребре, Джош быстро развернул кисть, отрезая край, — и, аккуратно ухватив кожу двумя пальцами, показал образец приятелю. Слой действительно оказался почти прозрачным.

— Открывай морозилку. Майк опустил глаза и обнаружил стоящий на полу пластиковый ящик с эмблемой Нью-йоркской пожарной службы. Открыв крышку, он извлек оттуда небольшую ванночку с голубоватой жидкостью и протянул ее приятелю. Джош погрузил лоскут кожи в жидкость, Майк положил ванночку в морозилку и плотно закрыл крышку. Теперь кожу отправят в соответствующее хранилище банка кожных трансплантантов, где ей предстоит храниться, — в антибиотическом растворе при температуре минус семьдесят по Фаренгейту она не испортится.

Джош продолжил обрабатывать труп. Надрезы неизменно получались четкими и уверенными. Всего через несколько минут грудь, руки, ноги и большая часть поверхности живота трупа были освежеваны. Джош не коснулся только участка с татуировкой, и он выделялся на поверхности мертвого тела, как диковинный разноцветный остров среди желтовато-розового моря.

— А теперь давай-ка перевернем его, — скомандовал Джош, захватив труп под спину.

Даже вдвоем они с трудом перевалили тело на бок. И тут же Майк заметил в затылочной части шеи трупа красноватое раздражение правильной круглой формы.

— Гляди-ка, Джош. Что это такое? Джош наклонился, чтобы рассмотреть пятно. Размером оно было около трех дюймов и состояло из тысяч крохотных точек.

— Вижу, — спокойно констатировал он. — И что дальше?

— В карточке что-нибудь про это написано? Джош положил покойника на живот и снова взялся за нож.

— Было бы о чем писать. Ну, красное пятнышко. Может, насекомое какое-нибудь укусило. Или ободрался обо что-то. Или даже мы сами его оцарапали, когда перекладывали на операционный стол.

— Не знаю. Выглядит странно…

— Майк, этот тип уже мертвый. А кто-то там умирает от ожогов, и единственное, что может спасти, — это кожа, которую наш таль, еще будучи живым, любезно разрешил использовать, если что. Поэтому давай скорее закончим работу — и свалим отсюда.

Майк кивнул. В сущности, Джош Кемпер прав. Врачи сделали все, чтобы спасти этого молодого человека, и теперь ему уже ничем не поможешь. Деррик Каплан умер, но благодаря его коже останется в живых другой человек!

Майк скрипнул зубами, подошел к приятелю и сказал, указывая на нож:

— Если ты не против, я тоже попробую. Джош Кемпер удивленно приподнял брови и

одобрительно усмехнулся в хирургическую маску.

Неделю спустя в послеоперационной палате клиники Куинз Перри Стэнтон, вздрогнув, пришел в себя. Доктор Алек Бернстайн тут же склонился над ним и одарил лучезарной улыбкой.

— Добрый день, профессор, — мягко произнес он. — Хочу вас порадовать — все прошло как нельзя более успешно.

Стэнтон заморгал, пытаясь развеять пелену, застилающую глаза. Бернстайн наблюдал за ним с отеческой гордостью. Он всегда по-особому относился к пациентам с ожогами — совсем не так, как к стареющим красоткам, которым подтягивал лица, наращивал пухлые губки и накачивал силиконом груди. Ожоговые пациенты в его послужном списке занимали весьма скромное место, но именно они составляли предмет его особой гордости.

Вот и сейчас, глядя на Стэнтона, Алек Бернстайн ощущал удовлетворение и гордость. Сорокадевятилетний профессор истории, работающий на кафедре Университета штата Ямайка, попал в реанимацию двое суток назад с обширным ожогом левого бедра. В хранилище университетской библиотеки взорвался паровой котел, и струя раскаленного пара ударила профессора в ногу.

Бернстайна вызвали в реанимацию прямо из операционной, где он увеличивал губки очередной привередливой леди. После беглого осмотра доктор, не мешкая ни минуты, позвонил в банк кожных трансплантантов и уже через три часа оперировал профессора Стэнтона…

Сестра Терри Нестор принесла пакет со свежим раствором для капельницы. Улыбнувшись хирургу, она подошла к пациенту и весело заметила:

— Скоро вы будете как новенький, профессор Стэнтон. Доктор Бернстайн — наш лучший специалист по ожогам.

Бернстайн скромно потупил глаза и слегка покраснел. Медсестра подсоединила капельницу, подошла к окну, выходящему на автостоянку перед клиникой, подняла жалюзи — ив палату хлынул яркий солнечный свет, заиграв на экране выключенного телевизора.

Едва солнечные лучи коснулись бледного лица профессора, тот надсадно закашлялся. Бернстайн поморщился — горячий пар мог повредить не только кожу, но и легкие пациента, причем некоторые признаки легочной недостаточности уже наблюдались, когда профессора привезли на «скорой». Стэнтон не отличался крупными габаритами — рост пять футов и четыре дюйма, вес едва ли больше ста двадцати фунтов. Коротенькие ножки, мелкие черты лица.

Достаточно совсем небольшого количества пара, чтобы в системе дыхания такого тщедушного человечка произошли опасные изменения.

Бернстайн сразу назначил пациенту сильный стероид солумедол внутривенно, но сейчас подумал, что, возможно, увеличит дозу — по крайней мере на несколько дней.

— Профессор, как у вас дела с легкими? Тяжело дышать?

Стэнтон снова закашлялся, потом мотнул головой:

— Ничего страшного. Голова немного кружится.

— Это из-за морфия, — Бернстайн облегченно вздохнул. — Ну а бедро? Чувствуете боль?

— Самую малость. Чешется довольно сильно, а боль вполне терпимая.

Бернстайн кивнул. Все верно — морфий сдерживает боль, пока временный трансплантант прикрывает заживающую рану. Потом можно будет приживить постоянный. Зуд — достаточно редкое явление, но уникальным его не назовешь.

— Мы немного увеличим дозу морфия — и он практически полностью снимет болевые ощущения. А зуд постепенно пройдет сам собой. Давайте посмотрим, как поживает ваша нога.

Сверху трансплантант прикрывали длинные марлевые полоски. Бернстайн осторожно приподнял одну из них пальцами, затянутыми в резиновую перчатку. Специальные скрепки плотно прижимали временный трансплантант к лишенному иннервации подкожному слою. Кожа сохраняла бледно-желтоватый оттенок.

Все идет как надо, профессор. Скоро вы поправитесь.

На зуд можно не обращать внимания — если, конечно, он не станет слишком мучительным. Доктора беспокоило другое — то, что он заметил во время предыдущего осмотра, когда пациент еще не очнулся.

— Профессор, если можно, поверните, пожалуйста, голову.

Бернстайн, наклонившись, внимательно осмотрел затылочный участок шеи пациента. Красноватое раздражение в форме правильного круга еще не сошло. Несколько тысяч крохотных красных точек. Похоже, кортизональная реакция на гормоны. Ничего страшного, конечно, но нужно будет понаблюдать.

— Постарайтесь еще немного поспать, профессор. Я скажу Терри, чтобы она добавила морфия. Через несколько часов я опять навещу вас.

Отдав распоряжение медсестре, Бернстайн вышел в коридор, притворив тяжелую дубовую Дверь. За углом, в дальнем конце устланного серым ковролином коридора, стояла большая кофеварка на подставке. Можно было позволить себе скромное удовольствие. Бернстайн взял из стопки разовый стакан и, не торопясь, наполнил его любимым напитком. В клинике стояла непривычная даже для воскресного вечера тишина. Помимо Бернстайна, сегодня дежурили еще три доктора и десять медсестер. Но в эту минуту ему казалось, что в больнице только он и его пациент.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12