Современная электронная библиотека ModernLib.Net

87-й полицейский участок (№49) - Смерть по ходу пьесы

ModernLib.Net / Полицейские детективы / Макбейн Эд / Смерть по ходу пьесы - Чтение (стр. 7)
Автор: Макбейн Эд
Жанр: Полицейские детективы
Серия: 87-й полицейский участок

 

 


— Но ты помогала...

— Я намерена стать звездой.

— Но ты же помогала мне все это спланировать! — сорвался на крик Мильтон.

— А ты докажи, — сказала Мишель и повесила трубку.

* * *

Она заперла дверь на два замка, повесила цепочку и задвинула засов, но ей все еще было страшно, что он может пробраться через окно или еще как-нибудь, хоть через вентиляционное отверстие. Он, когда хотел, мог превращаться в совершенно сумасшедшего ублюдка. Повесив трубку, она поняла, какого дурака сваляла, заранее сказав ему, что станет делать, если обстоятельства ее заставят. Теперь она сидела и думала, не стоит ли ей немедленно уйти из квартиры и напроситься пожить у какой-нибудь из безработных актрис, среди которых у нее было полно знакомых, или даже поселиться где-нибудь в отеле до тех пор, пока копы его не арестуют, — как она предполагала, это могло произойти с минуты на минуту, раз уж они настолько близко подобрались к нему.

Как он мог оказаться таким ослом — сказать им, что он был в том месте, где он никак не мог быть во время нападения? Разве он не понял, что копы обязательно посчитают, сколько нужно времени, чтобы дойти от театра до заведения О'Лири? Он что, не понимает, что они обязательно будут проверять его алиби? Даже если копы ни на мгновение не заподозрили, что здесь существует какой-то заговор, даже если им и в голову не пришло, что все это придумано, чтобы привлечь к ней внимание и сделать ее звездой и вытянуть обреченную на провал пьесу, даже если они были такими же тупыми, как все прочие копы в этом городе, — неужели он не понимает, что они будут подозревать его только потому, что он играет во всем этом заметную роль? Он что, газеты не читает?

И вообще, что он себе думает? Что в жизни все бывает точно так же, как в кино, — все эти запутанные планы убийства, все эти хитроумные схемы, которые должны принести миллионы тому, у кого хватит ума задумать и выполнить их? Вздор. Любой, кто читает газеты, знает, что большинство убийств совершается вовсе не в соответствии с великолепными планами, а в ходе совершения какого-либо другого преступления, либо среди людей, знакомых друг с другом. Некоторое время назад убийства были случайными, люди убивали совершенно чужих им людей безо всяких явных причин. Но теперь маятник снова качнулся в сторону семейного круга, и люди, некогда любившие друг друга, вдруг стали вцепляться друг другу в глотки. Мужья и жены, любовники и возлюбленные, братья и сестры, матери и сыновья, отцы и дяди — вот кто убивает друг друга в наше время. Она знала об этом, потому что из-за этой занудной пьесы ей пришлось много читать на эту тему.

Первое, что должно было прийти в голову полицейским, так это то, что человек, который звонил и разговаривал голосом Джека Николсона, — это тот же самый человек, который каждый день спит с жертвой и который, между прочим, спит с ней последние семь лет, не считая того, что он запускал руки ей под юбку с тех самых пор, как ей исполнилось не то двенадцать, не то тринадцать лет. Если Мишель Кассиди пырнули ножом в темном переулке, когда она вышла из театра, на кого подумают копы — на какого-нибудь чокнутого пуэрториканского торговца наркотиками, какого-нибудь Рикардо Мендеса? Нет, они подумают на любовника жертвы, на Джонни Мильтона. Они начнут думать, все ли в порядке в их взаимоотношениях — просто потому, что они приучены так думать. Они приучены подозревать мать, отца, сына, дочь, любовника, любовницу, да хоть золотую рыбку в аквариуме! Даже если они не догадываются о плане, рассчитанном на то, чтобы привлечь к ней внимание, они все равно будут присматриваться к Джонни.

Он должен был это понимать и должен был приготовиться к тому, что копы на него набросятся, а не подсовывать им алиби, которое ни к черту не годится. Как только копы вернутся и снова за него примутся, этот слабохарактерный сукин сын наверняка сразу же расхнычется. А потом они постучатся к ней в дверь. Они захотят узнать, какую роль играла во всем этом она. Кто, я? Я? Господа, я не понимаю, о чем вы говорите. Благодаря этой занудной пьесе она знала о допросах чуть ли не все.

Она посмотрела на наручные часы.

Половина восьмого. На улице уже стемнело. Может, он вообще не собирается возвращаться домой. Может, она настолько его напугала, что он смылся в Китай, в Колорадо или еще куда-нибудь. Возможно, она сможет перевести дыхание, расслабиться. Никакого Джонни Мильтона, никаких копов, одно лишь ее имя, большими сверкающими буквами написанное над названием пьесы:

«МИШЕЛЬ КАССИДИ».

Кстати, о пьесе.

Она снова положила на колени сценарий в синем переплете.

Хотя ее и бросало в пот при мысли, что этот чокнутый может выломать дверь или устроить еще что-нибудь, она все же попыталась повторить свои реплики в сцене, где Детектив отводит ее в сторонку — то есть отводит Актрису в сторонку — и конфиденциально сообщает ей, что он думает о происходящем. Это была очень трудная сцена для обоих участников — ведь никто в пьесе не понимал, что происходит, потому что их гениальный драматург Фредерик Питер Корбин-третий нигде во всем сценарии не удосужился хотя бы намекнуть, кто же все-таки пырнул девушку ножом, то есть пырнул ножом эту чертову Актрису. Из-за этого сцена выглядела так, словно два человека разговаривают под водой. Или барахтаются в зыбучем песке. Детектив не знает, что происходит, и Актриса этого не знает, и никто из зрителей тоже не знает. Вот из-за этого и пришлось пырять ее ножом в темном переулке, — не Актрису из пьесы, а настоящую, живую актрису, Мишель Кассиди, — чтобы она получила хоть какую-нибудь пользу от этой долбаной пьесы.

"Детектив: Что я хотел бы узнать, мисс, — не видели ли вы того мужчину — или женщину, — словом, того человека, который ударил вас ножом, когда вы выходили из ресторана?

Актриса: Нет, не видела. (Пауза.) А вы?.."

Она ненавидела, когда автор пьесы — любой автор, а не только их гениальный драматург, Фредерик Питер Корбин-третий, — начинал выделять что-нибудь в тексте, чтобы показать актерам, какие слова следует подчеркнуть. Когда она читала какую-нибудь реплику вроде: "Но я люблю тебя, Энтони", и слово «люблю» было подчеркнуто, чтобы показать, что его следует выделить, как она тут же назло принималась произносить реплику как угодно, но только не так, как написал драматург. Как он смеет навязывать ей творческое видение? Впервые взявшись за чтение сценария, она могла бы произнести: "Но я люблю тебя, Энтони", или: "Но я люблю тебя, Энтони", или даже: "Но я люблю тебя, Энтони)."

"...Актриса: Нет, не видела. (Пауза.) А вы?

Детектив: Конечно же, нет. Меня ведь не было рядом с рестораном, когда на вас напали.

Актриса: Я понимаю. Я просто подумала..."

И везде эти трахнутые выделенные слова.

"...что вы намекаете на то, что я видела того, кто на меня напал, когда на самом деле я его не видела.

Детектив: И я не видел. (Пауза.) Видите ли, я подумал... если я не видел, как на вас напали, и если вы сами не видели того человека, который ранил вас, если, получается, никто на самом деле не видел, как на вас напали... (Пауза.) А действительно ли на вас кто-то напал!"

«Какая занудная и задолбанная пьеса», — подумала она и уже хотела отложить сценарий, когда в дверь позвонили. На мгновение она испуганно застыла, не отвечая на звонок, и продолжала тихо сидеть в кресле, обтянутом цветастой тканью. Открытый сценарий лежал у нее на коленях, свет торшера падал на ее плечо, на сценарий, на пол.

Звонок повторился.

Она по-прежнему не издала ни звука.

Из-за двери послышался голос:

— Мишель!

— Кто там? — спросила она.

У нее бешено заколотилось сердце.

— Это я, — ответил тот же голос. — Открой.

— Кто — я? — спросила она, встала с кресла, бросила сценарий на сиденье, после чего подошла к двери, посмотрела в «глазок» и с облегчением произнесла: — А, привет. Подожди минутку.

Она сняла цепочку, отодвинула засов, отперла оба замка, распахнула дверь и увидела занесенный над ней нож.

Глава 6

Источая запах чеснока и еще какое-то неподдающееся определению зловоние, в дежурку просочился детектив Олли Уикс по прозвищу Толстый Олли. Он увидел Мейера Мейера, спокойно сидевшего за своим столом, и громогласно провозгласил:

— Отлично, отлично, отлично, отлично, отлично, отлично, отлично, отлично!

Он славился своим умением подражать В. С. Филдзу, но это уже скорее напоминало Аль Пачино в роли слепого морского пехотинца в «Аромате женщины». Мейер устало посмотрел на Олли.

Но, если уж начистоту, Олли все-таки больше походил на В. С. Филдза, чем на Аль Пачино, несмотря на свое прозвище Толстый Олли. Сегодня в среду, восьмого апреля, утро было серым и унылым, но хотя бы не таким дождливым, как вчерашнее. Олли был одет в белую рубашку, застегнутую под самое горло, коричневую спортивную куртку в горчичного цвета разводах, мятые темно-коричневые брюки свободного покроя и поношенные коричневые кожаные туфли. Мейер с удивлением заметил, что передок каждого ботинка пересекала полоска кожи, в которую было вставлено по одноцентовой монете. Чего только не придумают!

— Ну и как тебе «Список Шиндлера»? — многозначительно спросил Олли.

— Я его не смотрел, — ответил Мейер.

— Ты не посмотрел фильм, посвященный твоему народу?

«Это он о евреях», — подумал Мейер.

Он не чувствовал себя обязанным объяснять такому придурку, как Олли, почему он не пошел смотреть этот фильм. Мейер считал, что это окажется слишком болезненным переживанием. Стивен Спилберг в бесчисленных статьях, предшествовавших показу фильма, признавался, что сделал этот фильм, дабы ощутить свою принадлежность к еврейской нации, или что-то в этом духе. В отличие от него, Мейер давно уже ощущал свою принадлежность к еврейской нации, спасибо. И в отличие от Спилберга, Мейер не верил в то, что до выхода этого фильма холокосту[2] грозила опасность превратиться в «забытую страницу истории». С таким же успехом можно было сказать, что до тех пор, пока по всем кинотеатрам мира не проревел «Парк юрского периода», никто не знал о динозаврах. Было достаточно евреев, которые, подобно Мейеру, никогда не забыли бы о холокосте, даже если бы Голливуд не снял ни одного фильма на эту тему.

Племянник Мейера Ирвин, который еще в детские годы получил ласковое прозвище Ирвин Паразит, когда вырос, стал смахивать на раввина и приобрел привычку закатывать глаза и стенать, даже когда просто просил передать соль. Так вот, этот самый Ирвин посмотрел «Список Шиндлера» и провозгласил, что это фильм не о холокосте, а о человеке, обнаружившем в себе глубину сочувствия и сопереживания, о которых он прежде и не подозревал. «Это фильм о цветах, которые прорастают сквозь асфальт, пробивают его и подставляют свои лепестки солнцу — вот он о чем», — заявил Ирвин вчера вечером в доме у тетушки Розы.

Мейер на это ничего не сказал.

Он думал о том, что вот этот еврей пошел посмотреть фильм, который, по замыслу режиссера, был создан для того, чтобы заставить людей помнить о холокосте, а вместо этого фильм заставил Ирвина напрочь забыть о холокосте и помнить только, что цветы способны прорастать сквозь асфальт.

А теперь Олли Уикс, эта толстая вонючка, нависает над столом Мейера, словно какой-то нацистский ублюдок, и желает знать, почему это Мейер предпочел не ходить на фильм, который заставил бы его плакать.

— Ты думаешь, это все было на самом деле? — спросил Олли.

Мейер посмотрел на него.

— Вся эта дрянь? — уточнил Олли.

— Чего тебе здесь надо? — спросил Мейер, пытаясь сменить тему.

— Правда, что нацисты делали все это с евреями? — не успокаивался Олли.

— Они делали гораздо больше, — сухо ответил Мейер. — Так чего тебе здесь надо?

Олли некоторое время смотрел на него, словно пытаясь решить, то ли этот мудрый еврей делает вид, то ли он правда пытается ему сказать, что никакой резни не было. Кого он хочет обдурить? Олли знает, что нет такого еврея, который бы в это поверил. А может, он в конце концов сам все понял и сообразил, что правительства способны организовать что угодно — хоть эту сраную высадку на Луне, хоть истребление шести миллионов евреев. Честно говоря, ему самому было по фигу — то ли там шесть миллионов евреев убито на Луне, то ли чертовы шестеро астронавтов высадились в Польше.

— Я думаю, нам снова придется поработать вместе, — сказал Олли, перегнулся через стол Мейера и вскинул к плечу сжатый кулак, слегка при этом подтолкнув Мейера локтем. Мейер невольно отшатнулся — запах, исходивший от Олли, был мало того что неприятным, так еще и каким-то липким. «Ну почему это должно было случиться именно со мной?» — тоскливо подумал Мейер. Ты мужчина приятной наружности — если позволено так говорить о себе, — за тридцать, но все еще в хорошей форме, если не считать лысины, высокий, сильный, с проницательным взглядом голубых глаз — опять же, если позволено так говорить о себе, — в гармонирующих с цветом глаз васильково-голубых подтяжках — подарок от жены Сары на Рождество, или на Хануку, или на оба праздника сразу, поскольку в их доме отмечали оба — так вот, ты сидишь у себя за столом, занимаешься своими делами, как вдруг вваливается этот двухтонный танк, который воняет соляркой и пердит, и заявляет, что им снова придется работать вместе. Ну что ж это за несчастье?!

— Поработать над чем? — спросил Мейер.

— Над делом той девушки, которой нанесли двадцать две колотые и резаные раны — и, между прочим, нечаянно убили — в квартире 6-С, в доме 1214 по Картер-авеню, на территории восемьдесят восьмого участка. Так сложилось, что этим делом занимаюсь я, — сообщил Олли, снова принявшись подражать B.C. Филдзу. — Насколько я понимаю, приятель, перед этим жертву пырнули ножом здесь, на территории восемьдесят седьмого, хотя эта рана была несерьезная.

— О чем ты говоришь?

— О Мишель Кассиди.

— Она убита?!

— Двадцать две ножевые раны.

— Когда?

— Вчера вечером. Сегодня утром она не явилась на репетицию, и кто-то в театре позвонил по девять-один-один, а те послали туда машину из восемьдесят восьмого.

— Мишель Кассиди? Та самая актриса, с которой работали Клинг и Карелла?..

— А, так это они занижаются этим делом?

— Да, — ответил Мейер. — На самом деле сейчас они отправились просить ордер на обыск...

— Какой еще ордер на обыск?

— Чтобы осмотреть кабинет импресарио.

— Какого импресарио?

— Того, который с ней живет.

— Им не следовало этого делать, — произнес Олли и нахмурился. — Теперь это дело расследую я.

* * *

Олли заявил, что они его обошли — непростая задача при любых обстоятельствах, — чтобы получить этот свой ордер на обыск, в то время как его люди все еще изучают место преступления. Карелла объяснил, что, когда они получали ордер, они вообще еще не знали, что квартира на Картер-авеню стала местом преступления. Они просто искали оружие, которое, возможно, было использовано для нападения, и они полагали, что Мильтон не станет оставлять оружие в квартире, которую он делит с жертвой этого самого нападения. Карелла предполагал, что им бы не дали ордер, если бы речь не шла о деле Мишель Кассиди: даже судьи Верховного суда смотрят телевизор и читают газеты.

— Дело в том... — начал было Олли.

— Дело в том, что нож уже найден, — сказала Нелли Бранд.

Они вызвали ее, поскольку санкционированный судом обыск конторы Джонни Мильтона на Стеммлер-авеню дал просто великолепные результаты. Нелли была помощником районного прокурора. Сегодня она явилась на работу в изящном костюме того же цвета, что и ее соломенные волосы, в блузе на тон светлее, в чулках телесного цвета и в коричневых кожаных туфлях на шпильке. Карелле нравилась ее манера одеваться. Нелли всегда выглядела бодрой и свежей.

— Более того, — сказала она, — на ноже обнаружена засохшая кровь. Если Мильтон не потрошил цыплят, то чья это кровь, хотелось бы мне знать? И если в лаборатории скажут, что это кровь Мишель Кассиди...

— То прощай, Джонни, — сказал Клинг.

— Давайте пойдем и поговорим с ним, — предложил Карелла.

* * *

Допрос происходил в среду, в половине двенадцатого утра, в кабинете лейтенанта Бернса. Кроме троих детективов и Нелли Бранд, в комнате находились также женщина-видеотехник из канцелярии окружного прокурора и сам лейтенант Бернс. Лейтенант сидел у себя за столом и пытался не слишком волноваться по поводу того, что его детективам, возможно, удалось за такой короткий срок раскрыть это нашумевшее дело. Бернс ясно видел, как жадно блестят глаза Олли Уикса. Олли получил донос сегодня утром. Это было горячее дельце, и Олли жаждал загрести его себе. Бернс же, в свою очередь, готов был отстаивать интересы своего участка до последнего издыхания.

Мильтону уже сообщали его права в тот момент, когда был найден нож, и на Джонни надели браслеты. Видеотехник повернула камеру, и Нелли еще раз зачитала Мильтону его права и снова уведомила его, что он может, если пожелает, воспользоваться услугами адвоката. Мильтон же снова заявил, что он ничего не делал, не совершал никакого преступления, что ему нечего скрывать, и потому он не нуждается ни в каком юридическом представительстве. Все присутствовавшие в комнате сочли его последние слова весьма примечательными.

— Вы узнаете этот предмет? — спросила Нелли, вскидывая предмет от бедра и целясь Джонни прямо промеж глаз, несмотря на то что оным предметом был не пистолет, а всего-навсего нож, запаянный в прозрачный пакет. «Нет ножа, нет и дела» — так она думала. Ну так возьмемся за дело. Прижмем его к стенке.

— Да, я его узнаю, — ответил Мильтон.

— Это тот самый нож, который детективы Клинг и Карелла обнаружили в вашей конторе на Стеммлер-авеню, 1507?

— Кажется, тот самый.

— Так да или нет? — повторила Нелли.

— Думаю, что да.

— Да или нет?

— Да, это он.

— Этот нож принадлежит вам, сэр?

— Нет, он мне не принадлежит.

— Этот нож...

— Это не мой нож, точнее говоря.

— Этот нож, который детективы обнаружили в вашей конторе...

— Это не мой нож. Я никогда его не видел до того, как детективы его нашли.

— Это было для вас неожиданностью, не так ли?

— О, да.

— Детективы вынули книги из вашего книжного шкафа...

— Гм.

— ...и обнаружили нож, который вы никогда прежде не видели — так?

— Да, никогда не видел.

— Вы утверждаете, что до того момента, как детективы сняли несколько книг с книжной полки и извлекли оттуда нож...

— Я не знаю, как он туда попал. Должно быть, его кто-нибудь подсунул.

— И кто же это был, если не вы? — спросила Нелли. — Вы ведь понимаете, не так ли, что с того момента, как нож был обнаружен, никто не прикасался к нему голыми руками. Ни детективы, которые вас арестовали, ни я и никакой другой сотрудник управления полиции или районной прокуратуры. Детективы для проведения обыска надели белые хлопчатобумажные перчатки...

— Да, я видел.

— А когда они обнаружили нож, они положили его в полиэтиленовый пакет для вещественных доказательств, где он с тех пор и лежит. Никто не прикасался к ножу голыми руками. Никто, кроме человека, который спрятал его за книгами.

— Я не знаю, как он туда попал.

— Но вы знаете, что на лезвии и на рукоятке присутствуют следы засохшей крови?

— Нет, я впервые об этом слышу.

— Известно ли вам, что этот нож будет отправлен в полицейскую лабораторию, где определят, действительно ли данное вещество является кровью?

— Вполне допускаю, что так оно и есть. Но это не мой нож, и меня не волнует, куда вы его отправите.

— Мистер Мильтон, вам известно, что мы можем взять у вас отпечатки пальцев, когда сочтем нужным?

Похоже, Мильтона это удивило.

— Вы хотите сказать, что и об этом вы тоже слышите впервые? — поинтересовалась Нелли.

— Вы не имеете права брать у меня отпечатки пальцев. Я не совершал никакого преступления.

— Можете мне поверить, мистер Мильтон, мы имеем на это право.

— Я хочу, чтобы это подтвердил адвокат.

— Вы хотите позвонить вашему адвокату прямо сейчас?

— У меня есть только адвокат, специализирующийся на вопросах шоу-бизнеса.

— Хотите ли вы позвонить адвокату, ведущему уголовные дела?

— Я не уголовник. И я не знаю никого из таких адвокатов.

— Если хотите, я могу дать вам имена десяти высококлассных специалистов, любой из которых может прибыть сюда в кратчайшее время.

— Да зачем мне нужен адвокат, ведущий уголовные дела? Я не совершал никакого преступления.

— Как бы то ни было, но вы арестованы по подозрению в преступлении. Любой адвокат вам скажет, что мы имеем право взять у вас отпечатки пальцев без вашего согласия. Согласно судебному решению по делу Миранды, взятие отпечатков пальцев без согласия подследственного не является...

— Я вам не разрешаю.

— Мы не нуждаемся в вашем разрешении. Короче говоря, мы можем брать у вас отпечатки пальцев и фотографировать вас без вашего согласия, мистер Мильтон. Точно так же, как мы можем попросить вас сдать кровь на анализ или пройти тест Бреталайзера...

— Вы не имеете права.

— Нет, имеем. Все эти процедуры не являются свидетельскими показаниями, поэтому, согласно решению по делу Миранды, допустимы.

— Я не понимаю, что это означает.

— Это означает, что мы возьмем у вас отпечатки пальцев и сравним их с теми, которые обнаружены на ноже. Это также означает, что мы сравним кровь, обнаруженную на ноже, с кровью Мишель Кассиди, и, если отпечатки и кровь совпадают, мы придем к выводу, что это вы ранили ее, а потом убили, мистер Мильтон. Так что...

— Что?! Убил ее?

— Да, убили ее, мистер Мильтон.

— Что за чертовщину вы несете?

— Вы хотите сказать, что это ваш нож?

— Я уже сказал, что не мой. И я не...

— Вы что, собираетесь заново устроить весь этот цирк?

— Я не понимаю, о каком цирке вы говорите?

— Спор об отпечатках пальцев, о сравнительных тестах...

— Вы не имеете права брать у меня отпечатки пальцев.

— Ладно, не имеем так не имеем! — вышла из себя Нелли. — В таком случае мы сейчас нарушим закон и сделаем то, на что не имеем права. Парни, возьмите его и снимите отпечатки пальцев, — сказала она, повернувшись к Клингу и Карелле, которые сидели и наблюдали за происходящим.

— Я требую адвоката! — выкрикнул Мильтон.

— Лейтенант, не могли бы вы вызвать адвоката для этого человека?

— Я хочу видеть своего адвоката.

— Вашего адвоката по делам шоу-бизнеса?

— Лучше пусть будет он, чем какой-нибудь желторотый юнец, только что получивший диплом.

— Хорошо, пусть он прибудет. Может, хоть он разберется с этим шоу. А тем временем мы возьмем у вас отпечатки пальцев. А обсуждать это мы будем, когда ваш адвокат доберется сюда.

— Вы не можете брать у меня отпечатки пальцев, пока я не поговорю с моим адвокатом.

— Разберитесь с ним, — спокойно приказал Бернс.

* * *

Гарри О'Брайен — который вовсе не был родственником Боба О'Брайена, невезучего копа из восемьдесят седьмого участка, — вошел в дежурку в начале второго, сообщил, что он явился сюда по просьбе личного адвоката мистера Мильтона, после чего извлек визитную карточку, гласившую, что он является членом юридической фирмы «Хатчинс, Бакстер, Бэйли и О'Брайен». Он пожал руку Мильтону, поздоровался с Нелли, кивнул собравшимся копам и спросил:

— Ну так в чем дело?

Адвокат О'Брайен был представительным загорелым мужчиной лет пятидесяти, седовласым, с аккуратно подстриженными седыми усами, одетым в двубортный серый костюм с модным синим шелковым галстуком. Он присел рядом со столом лейтенанта, подался вперед и скрестил руки на груди. На фоне окружающей его обстановки участка адвокат производил впечатление спокойной непринужденности.

— Убийство второй степени, — сказала Нелли.

— О?

На лице О'Брайена отразилось такое изумление, словно адвокат Мильтона не поставил его в известность.

— Могу я поинтересоваться, кто кого убил?

Теперь на его губах появилась легкая насмешливая улыбка. Поза адвоката, его манера держаться, улыбка, даже его дорогой костюм — все говорило о том, что Джонни Мильтон выйдет отсюда в ближайшие десять минут. «Только через мой труп», — подумала Нелли.

— Мистер Мильтон обвиняется в убийстве второй степени, — сухо сказала она. — Вы хотите поговорить со своим клиентом, прежде чем мы перейдем к дальнейшим процедурам?

— Спасибо, — сказал Мильтон. — Я буду очень признателен.

Все покинули кабинет Бернса. Выйдя из дежурки, они почти не разговаривали. Из лаборатории уже сообщили, что отпечатки пальцев на ноже совпадают с отпечатками мистера Мильтона, а кровь — с кровью Мишель Кассиди. Мильтон был у них в руках. Нелли даже не хотела с этим возиться. Это было убийство второй степени, ясное как Божий день, и Мильтону светило от двадцати пяти лет тюрьмы до смертной казни.

Минут через десять О'Брайен распахнул дверь кабинета, выглянул в коридор, улыбнулся в седые усы и позвал:

— Миссис Бранд! Мы вас ждем.

Все снова набились в кабинет лейтенанта.

— Не могли бы вы изложить мне свои соображения по этому делу? — попросил О'Брайен.

— С удовольствием, — ответила Нелли. Она сообщила, что отпечатки пальцев Мильтона совпали с отпечатками пальцев на ноже, найденном в его конторе, что частицы вещества, обнаруженного на рукояти ножа, действительно оказались кровью, и более того — кровью той же самой группы, что и кровь Мишель Кассиди, зверски зарезанной вчера ночью. Она указала на тот факт, что мистер Мильтон жил вместе с мисс Кассиди в ее квартире на Картер-авеню и что детективы из восемьдесят восьмого участка не обнаружили никаких следов взлома. Она предположила, что мистер Мильтон имел свой ключ от квартиры. Если она ошибается, пусть мистер Мильтон ее поправит, когда этот вопрос снова всплывет. Если, конечно, он всплывет.

— Вот так вот! — заключила Нелли.

— Мой клиент признает, что вечером шестого апреля он совершил нападение на Мишель Кассиди, — сказал О'Брайен. — Но он не имеет ничего общего с ее убийством.

— Так уж ничего? — спросила Нелли.

— Ничего, — повторил О'Брайен.

— Вы пытаетесь перевести преступление класса «А-1» в класс "Д"? — спросила Нелли и изумленно покачала головой.

— Более того, — сказал О'Брайен. — Я полагаю, что это нападение третьей степени, а вовсе не класс "А".

— С какой стати я должна в это верить?

— Потому, что вы не обнаружили никаких улик, которые свидетельствовали бы, что вчера вечером мой клиент находился в этой квартире.

— А где же он был?

— Почему бы вам не спросить об этом у него самого?

— Это означает, что я могу перейти к допросу?

— Да, конечно. Я только что познакомился с этим человеком, но я убежден, что он не станет ничего скрывать.

Нелли кивнула. Видеотехник снова включила камеру. Мильтону еще раз зачитали его права, на этот раз в присутствии адвоката, и удостоверились, что он хочет отвечать на вопросы. Цирк начался заново.

— Мистер Мильтон, признаете ли вы, что шестого апреля, примерно в семь вечера, вы напали на Мишель Кассиди и ранили ее?

— Да, признаю.

Отлично. Обвинение готово.

— Перед этим вы сообщили детективам Карелле и Клингу, что в это время вы находились в ресторане О'Лири. Это так?

— Да, так.

— Значит, в прошлый раз вы сказали им неправду — верно?

— Да, верно.

— На самом деле вы находились в переулке рядом с театром «Сьюзен Грейнджер», где совершили нападение на мисс Кассиди.

— Да.

— Вы ранили ее этим ножом? — спросила Нелли и продемонстрировала ему нож в прозрачном пакете.

— Да, этим самым ножом.

— Тогда, вопреки вашему первоначальному заявлению, этот нож принадлежит вам.

— Да, это мой нож.

— И именно вы спрятали его в вашем кабинете, за книгами?

— Да.

— В таком случае, когда вы говорили... поправьте меня, если я неправильно процитирую ваши слова... когда вы сказали об этом ноже: «Я не знаю, как он туда попал. Должно быть, его кто-нибудь подсунул», — вы говорили неправду?

— Да.

— Вы снова солгали.

— Да, я солгал.

— Этот нож — ваш, и именно вы спрятали его за книгами на вашей книжной полке.

— Да.

— Теперь вы утверждаете, что именно этим ножом вечером шестого апреля вы ранили Мишель Кассиди.

— Да.

— А как насчет вчерашней ночи? Использовали ли вы этот нож, чтобы напасть на нее прошлой ночью?

— Нет, не использовал.

— Значит ли это, что вы использовали для нападения какой-нибудь другой нож?

— Я не нападал на Мишель вчера вечером.

— Вы напали на нее в понедельник вечером, но не вчера.

— Да, верно.

— Не хотите ли вы дать какие-нибудь объяснения, мистер Мильтон?

Мильтон повернулся и посмотрел на адвоката. О'Брайен кивнул.

— Ну... — протянул Мильтон.

И он рассказал Нелли и присутствующим детективам об идее, появившейся у Мишель... ну, толчком послужил их разговор в ночь на воскресенье, когда они вместе лежали в постели. Она жаловалась, какая это глупая пьеса — «Любовная история», — в которой она репетирует, а Джонни упомянул, что эта пьеса пытается казаться чем-то таким, чего вообще не бывает, потому что просто невозможно превратить детектив в философскую пьесу. Он пустился в объяснения насчет того, что как только кого-то пырнут ножом, так все внимание тут же сосредоточивается на жертве и зрители желают знать, кто же преступник.

Потом он подумал, что это неплохая идея.

В смысле, привлечь внимание к жертве.

И он сказал об этом вслух.

Сказал Мишель.

Он сказал: «А было бы неплохо привлечь внимание к тебе самой, раз уж эта пьеса такая занудная».

Ну если актрисы что-нибудь и любят, так это чтобы все обращали на них внимание. Как только он высказал свою мысль вслух — на самом деле это была просто мимолетная мысль, минутная прихоть, не более того, — Мишель сразу же захотела узнать, что он имел в виду, когда сказал, что можно привлечь внимание к ней самой.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17