Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Гаs

ModernLib.Net / Лебедев Andrew / Гаs - Чтение (стр. 4)
Автор: Лебедев Andrew
Жанр:

 

 


 

***

 
      Вероника сама позвонила ему.
      – Можешь приехать?
      – А ты где? – прикрывая трубку ладошкой и озираясь, нет ли поблизости кого из людей Митрохина, переспросил Сухинин.
      Вообще то был самый разгар рабочего дня и вообще Митрохин мог запросто вызвать к себе на совещание.
      – Я в салоне на Тверской, знаешь, рядом с площадью Маяковского, между Пушкинской и Садовым кольцом.
      – По левой или по правой стороне? – спросил Сухинин, уже прикидывая, как самому ехать с Наметкина до Тверской. Самому, потому что не хотел светить это свидание.
      Шофер явно докладывает обо всем начальнику безопасности, а тот Митрохину.
      – По той стороне, где старая гостиница Минск, – не сразу сообразила Вероника.
      Подъезжая на своей "ауди", думая куда припарковаться, так как весь крайний ряд был уже полностью забит, и даже во втором ряду здесь и там стояли брошенные "лексусы" и "инфинити", он заметил ее машину.
      – Здесь, голубушка, – впритык, бампер к бамперу паркуя свой "ауди" к ее "лендкрузеру", отметил Сухинин.
      Салон здесь присутствовал. А рядом с салоном было и заведение.
      – Я в кафе, – сказал Сухинин в трубочку, – когда ноготки докрасишь, перейди в соседнюю дверь, я тут столик у окна занял.
      Ему принесли вазочку свежей голубики, чайничек зеленого чаю с жасмином и польский штрудель. Она вышла только через пол-часа. Голубику Сухинин уже съел, да и в чай ему уже дважды доливали кипятку, Сухинин не любил свежую заварку.
      От выпитого зеленого чаю у него вспотела спина и ему стало зябко.
      – Кондиционер у них тут наяривает, так легко и пневмонию схватить, – посетовал он присевшей напротив Веронике на здешний сервис.
      – А я в Москве вообще в перманентном состоянии непроходящего бронхита, – сделав недовольную гримаску, алаверды пожаловалась Вероника, – только когда на море выбираюсь, перестаю кашлять.
      – Так и живи тогда там, – пожав плечами, сказал Сухинин, – что тебе Митрохин виллу в Ницце не купит что ли?
      – А при чем здесь Митрохин? – брезгливо поджала губки Вероника, – мне Пузачев оставил, – и порывшись в ридикюле, и достав визитку, добавила, – вилла Помпадур, рю де Франсуа Роз, Кот д' Азюр Франция.
      – Круто, – буркнул Сухинин.
      – А ты со мной поехать не хочешь? – изогнувшись, чтобы заглянуть Сухинину в глаза, спросила Вероника.
      – А как же Митрохин? А как же сорок дней? – ничего не придумав лучше, спросил Сухинин.
      – Я же тебе предлагаю, а не Митрохину, дурачок, – ласково пропела Вероника и ее легкие пальчики легли ему на рукав.
      – Это тебе не Бакланов ли посоветовал? – угрюмо глядя мимо Вероники в проход, спросил Сухинин.
      – Все ты умеешь испортить, – сказала Вероника и вздохнув, решительно поднялась и направилась к выходу.
      – Вероника! – крикнул Сухинин.
      Он выбежал, но она уже сидела в своем "лендкрузере", запершись на электрические замки.
      Большая черная машина задрожала от заведенных под капотом лошадиных сил.
      – Вероника! – снова крикнул Сухинин.
      Она поглядела в зеркальце заднего вида, включила мигалку поворотника и отпустила тормоз.
      – Вот дурак! – в сердцах сказал Сухинин вслед отъехавшему "Лендкрузеру", – вот дурак.
 

***

 
      – На той неделе меня не будет, – объявил Митрохин в конце совещания.
      – Они с Вероникой улетают в Ниццу, – шепотом пояснил Бакланов.
      – Меня это нисколько не волнует, – надувшись, заявил Сухинин.
      – Ну и идиот, – подвел итог Бакланов, – был дураком, дураком и помрешь.
      И не дождавшись ответной реплики, Бакланов еще и добавил, – когда хоронить тебя будем, на поминках так и скажу, что страна и Газпром потеряли первостатейного патентованного дурака.
      Однако, дуракам везет.
      И еще одно обстоятельство – человек предполагает, а иные силы – располагают.
      В конце недели Митрохин заболел гепатитом.
      – Андрюшка, Бакланыч дорогой, ты должен меня свезти, друг ты или портянка! – верещала Вероника в трубку. А Бакланов специально включил телефон на громкий режим конференции, чтобы и Сухинину было слышно.
      – Андрюшка, мне одной лететь не с руки, давай, сопровождай меня как вдову, а ты как друг семьи, – кричала Вероника на том конце эфира.
      – Она пьяная в сисю, – выразительно пощелкав себя по кадыку, шепотом сказал Бакланов Сухинину и уже громко, для Вероники крикнул, – ну, если ты не против, я еще и Вовку Сухинина тогда возьму, не возражаешь?
      На том конце возникла пауза.
      У Вероники что-то там упало, она закашлялась и потом пробурчала, – я против групповухи, но Вова у нас монах, так что бери и этого святошу, комната для него найдется.
      Сухинин покраснел до корней волос.
      – Ну вот, а ты боялся, – облегченно расхохотавшись, воскликнул Бакланов, – само собой все устроилось. Я же говорил, любит она тебя.
      И сердце вновь согласилось принять благостную ложь.
      Потому что сердце так устроено.
 

Глава 4

 
      Букет цветов из Ниццы прислал ты мне.
 

***

 
      Двери закрываются, следующая станция Рижская.
      Сегодня его нет. И я скучаю. Нет, не скучаю, просто уже привыкла, что он ездит в этом вагоне. А привычка – вторая натура. А я то… Боже, себя не узнаю! Ехать на метро, а я духи, самые свои лучшие, что для Большого зала филармонии и для любимого театра Ленком попрыскала. Это для этого обжимальщика своего. Чтобы ему приятнее было о попку мою отираться. А он, жук такой и не пришел. Может, проспал?
      Или заболел? Лежит там теперь, гриппует, а ему жена в аптеку бегает. Или не жена.
      Нет у него жены. Но дети взрослые есть. Он позвонил своей дочери, ей, наверное уже лет двадцать пять, она живет с гражданским мужем на съемной квартире, и работает в банке. Он позвонил, мол заболел я доченька, приедь ко мне, навести папочку. А у самого комплекс плохого папаши. Вспомнил, как ушел от ее матери, как бросил их, когда ей было двенадцать. Или десять. Ушел и… Нет, он им наверняка квартиру оставил, и дачу. А сам с одним только чемоданом ушел. И еще всегда на все дни рождения дочки подарки ей дорогие присылал. Такой вот он.
      Хороший.
      Двери закрываются, следующая Проспект Мира.
      А вдруг, а вдруг дочка сама сейчас не в Москве, а где-нибудь заграницей. В Турции или в Эмиратах. Почему в Турции? Потому, наверное, потому что сама туда уже второй год хочу, да все денег не собрать. Вобщем, лежит он один-одинешинек.
      Температура под сорок, бронхит, он от кашля аж бардовым цветом наливается, глаза из орбит, а в молочный за молоком ему и сходить некому. И вот он звонит старой своей брошенной жене. Приезжай, помоги… Совсем я дура обалдела вконец. Бред какой-то. Сейчас на Проспекте Мира выйду, свежего воздуха глотну, а то от кислородного голодания мозги совершенно набекрень. …
      Вот, жалость то какая! С одной стороны хорошо, что машину из ремонта получил, а с другой стороны, жалко, что с той женщиной в метро больше не увижусь. Привык мечтать о ней уже. А привычка – вторая натура.
      Стою в пробке. Справа пространство освободилось, вырулить что-ли в правый ряд?
      Там вроде как побыстрее движутся… Нет, не успел. Гады, никогда никто у нас никого не пускает. Пускают только если пугнуть, но для этого необходимо иметь большой страшный автомобиль на подобие немецкого танка "тигр". Для роли танка "тигр" на наших дорогах годится "хаммер" или, на худой конец "лэндкрузер". А на моём "ланцере" разве кого испугаешь? Только разве если уж очень пугливую женщину на "жигулях".
      Эх, где же моя давешная женщина из метро?
      Как бы было хорошо везти её теперь на работу. Сиделя бы она сбоку от меня, дремала бы под болтовню Доренки с Пикуленкой, а я бы любовался бы ею…
      А знаете что!
      Завтра буду ждать ее в Свиблово. Она ведь там садится? В девять тридцать? Вот и буду там ее ждать возле входа… Караулить буду.
      И подвезу.
      А что?
 

***

 
      Лететь решили не сразу в Ниццу, а сперва до Парижа, а оттуда уже поездом Тэ-Жэ-Ве на юг Франции в Марсель, там взять машину и до Ниццы вдоль берега моря. Не могут наши женщины без Парижа.
      В "Лютеции" еще из Москвы для них были заказаны три номера. Двухкомнатные апортаменты Вероники в бельэтаже оказались самыми парижскими по духу, даже с балконом, выходящим на Шонс Элисэ, и для Сухинина с Баклановым нашлись два одноместных – поскромнее на третьем этаже (по-французской системе исчисления – на втором) без балкона и с окнами на боковую рю де Франсуа Премьер.
      – Что можете посоветовать? – спросил Бакланов лощеного ресепшиониста.
      Все переговоры с персоналом взял на себя Андрюха. С его американским паспортом и беглым английским языком, это было проще. Новых богатых русских тут во Франции не очень то любили.
      – В зале Берси, это в Берси-Виляж, сегодня концерт Джеффа Линна, у меня есть билеты для вас, – улыбнулся ресепшионист.
      На его французский манер имя Джефф свучало как "Геоф". Впрочем, как и Ричард Гир в его прононсе слышался как "Ришар Жир", когда он посоветовал сходить на Шонс Элиссе в киношку на новый американский боевик с "Жир Ришар" и с "Жанифэр".
      Рисепшионисту наверное казалось, что богатому американцу с голландской фамилией "Бак-Ланнофф" было бы приятно здесь в Париже посмотреть именно американскую картину.
      – Спроси его, где самые дорогие магазины, – из своего кресла в холле по русски крикнула Вероника.
      – Самые лучшие магазины для мадам на улице Риволи – "фёр", "бижу", этсетера, этсетера, – со сладкой улыбкой промурлыкал рисепшионист.
      Заказанное такси ждали буквально минуту.
      – Это чисто ваш русский выпендреж покупать на Риволи, – обратясь к Веронике в пол-оборота с переднего сиденья Мерседеса выговаривал Андрюха, – в Карефуре в Дефансе или в том же Берси-Вилаж ты купишь теже тряпочки и "бижу" вдвое дешевле.
      – А ты уже не русский! – патетически воскликнула Вероника, – и пяти лет не прошло, как в Америку уехал, уже стал стопроцентным евреем с Брайтон Бич.
      – Я живу в районе Сентрал Парк, – обидевшись буркнул Бакланов, – смешать Сентрал Парк с Брайтон Бич это все равно как перепутать Рублевку и Свиблово.
      Сухинин сидя рядом с Вероникой и вдыхая ее ароматы, молчал в тряпочку.
      Он был словно в трансе.
      – А поехали сегодня ночью сперва в Максим, а потом в Мулин Руж! – в качестве акта примирения предложила Вероника.
      – А как же Геоф Лиин? – за Бакланова нарушил тягостное молчание Сухинин.
      – Плевать на этого Линна, – своей легонькой ладошкой махнула Вероника, – что мы не русские что ли! Вот пускай Бакланов на него и идет.
      – Ага, на все три места разлягусь там, покуда вы в Максиме будете расстегаи, икру и гурьевскую кашу кушать, – все еще не оборачиваясь, прошипел Бакланов.
      – Поужинаем у Максима, а потом в Лидо и в Мулин Руж, – примирительно дотронувшись до андрюхиного плеча сказала Вероника.
      – И чего вам бабам сдались эти Лидо с Мулин Ружем! – воскликнул Бакланов, – такой местечковый моветон, все рассчитано на дураков-япошек и на таких вот вроде вас, на русских с даровым баблом.
      – А сам то кто? – снова задиристо вскинулась Вероника, – без году неделя американец.
      – А я помню, фильм такой забавный был в советское время, Пашка-американец, – снова возник Сухинин, – там наш советский паренек пожил чуток в Америке и вернулся социализм строить.
      Сухинин млел, локтем и чутким к теплу плечом чувствуя волны инфракрасного и ультрафиолетового излучения, исходившие от тела Вероники.
      Он не дотрагивался, но знал, что бок и живот ее восхитительно податливы и свежи.
      – Смотрел я эту советскую херню, – хмыкнул Бакланов, – никогда в России не умели делать кино и не научатся никогда.
      – А как же Эйзенштейн? – возмутилась Вероника, – твои голливудские евреи все у Эйзенштейна учились.
      Сухинин не слушал, что отвечал Веронике Бакланов, Сухинин закрыл глаза и впал в нирвану, правым плечом ощущая потоки ультрафиолета, исходившие от низа живота Вероники.
      Кстати…
      Он никогда не видел ее груди.
      Какие у нее соски?
      Как у аспирантки Виктории Пицай?
 

***

 
      После окончания Горного Сухинин распределился в один из питерских институтов, занимавшийся геологоразведкой и инженерными изысканиями. Распределение было осенью в сентябре, когда сезон полевых маршрутов уже заканчивался, и партии возвращались в Ленинград, чтобы пересидеть зиму на камеральных работах, обрабатывая данные или просто не просыхая в перманентном пьянстве. В экспедицию Сухинин попал только весною следующего года.
      Ему и на четвертом курсе тоже приходилось выезжать в экспедицию и ходить маршруты, копая шурфы и закопушки, пробуривая скважины или взрывая тротил и вслушиваясь потом в эхо земли, сидя на приборах геофизики… Однако такого, что он увидал в институте, видеть ему еще не приходилось. Все-таки, в институте он видел только витрину геологии, а ее задний двор он увидал только теперь.
      – Все начальники партий всё воруют, – поучал Сухинина опытный техник-геодезист Саша Востряков, – начальник партии, – говорил он назидательно, – лицо материально ответственное, он получает и продовольствие, и спирт, и патроны к винтовкам, и горючее для вездеходов, и всё-всё-всё, включая и деньги на непредвиденные расходы. Потому начальник партии и с пистолетом по тайге ходит, потому что при нем денежный ящик и всё такое.
      Сухинина по детски восхищало то обстоятельство, что начальникам партий выдавали не карабин, как геологам, ходившим по тайге в опасные маршруты, а пистолет ТТ или револьвер Наган.
      – И потому, что у начальника партии и деньги и спирт, ему все девки дают, он любую берет, какую хочет, – доверительно рассказывал Саша Востряков, покуда они часами стояли на институтской лестнице и курили.
      Часто в институт приходило нашествие бородатых мужичков в непременных черных овчинах и не-по питерской погоде в меховых унтах, которые раньше Сухинин видал разве что только в кино про полярников.
      – Это наши рабочие, бурильные мастера и бригадиры, – пояснял Саша, – им сразу все деньги под расчет не выдают, чтобы не пропили, а там в поле им вообще не платят, зачем им там деньги! Поэтому они теперь вот и ходят за начальниками партий, да за начальниками экспедиций, недоимки выколачивают.
      Работяги производили на Сухинина отталкивающе-пугающее впечатление.
      – А женщин в партии много, – успокаивал Сухинина Саша, – всем хватает, даже этим, – он кивал на бородатых, – у нас и инженеры есть женщины, и геологи, и техники-геодезистки, да и повариха всегда при партии есть.
      – И что? Девчонки -геологини с этими тоже? – недоверчиво хмыкал Сухинин, тоже кивая на бородатых бур-мастеров.
      – А что! – похотливо улыбался Сашок, – когда горючее там кончается, когда вертолета нет или погода в маршрут идти не позволяет, там в палатках такое начинается, мама не горюй, эти гелогини как спиртяги хлебнут, так потом из мужицких палаток и не вылезают.
      Сухинин недоверчиво присвистывал, провожая взглядом шедшую по коридору очередную девчонку-геолога из партии Петрова.
      – Неужели и эта тоже с этими? – недоверчиво пожимал он плечами.
 

***

 
      В партии Петрова его сперва поставили геологом с бригадой бурильщика Смирнова – почти уже пенсионера с седой поповской бородой, но с озорными распутными глазами пьяницы и блядуна.
      Сухинин перетрусив, что не справится с рабочими, попросился на чисто инженерную работу, тем более, что в партии была и группа геофизиков, где рабочих было всего двое, зато был руководитель группы пожилой инженер Сергей Митин, которого за доброту все звали не дядей Сережей, а дядей Митяем.
      Геофизика дело нехитрое.
      Приезжаешь на ГАЗике на точку. Ручным буром двое работяг бурят бурку. Потом закладывают в нее шашку. Инженеры тем временем подключают приборы. Потом взрыв…
      И списывай себе показания приборов в журнал. Эхо взрывной волны идет по земным породам не с одинаковой скоростью, а в соответствии с плотностью залегающих в глубине пород. В этом и вся соль. Не надо ни тебе бурить, ни тебе копать.
      Поглядел на приборы – и все ясно – есть под землей полость? Есть под землей в полости газ?
      Дядя Митяй очень вкусно умел рассказывать. После войны он только окончил геодезический землемерный техникум и работал в Латвии в геодезической партии, устанавливавшей по вновь-присоединенной территории единую систему государственных реперов триангуляционной системы первого класса. Это звучит так страшно, а на самом деле ходило по латышским деревенькам и хуторам шесть полу-голодных оборванцев с теодолитом, нивелиром и мензулой, ходило, да глядело в "хитрый глаз" на вешки, да на рейки и писал старший геодезист циферки в полевой журнал.
      – Вот однажды, идем мы по опушке леса, тащим свою мензулу с теодолитом на точку, – рассказывал дядя Митяй, покуда двое рабочих – казах Шура и русский пьяница Михалыч ручным буром сверлили дырку для очередной аммоналовой шашки, – ну, вот вдруг и выходит прямо на нас отряд этих самых лесных братьев. В немецких шапочках суконных с козырьками, в немецком камуфляже, с винтовками, с автоматами.
      Мы так особенно не испугались. Землемеров в Латвии ни при какой власти не трогали, латыши ведь все крестьяне, понимают, что землемер человек полезный, он наделы обмеряет, он землю нарезает…
      А тут старший этих братьев спрашивает нас, сперва по латышски, потом по русски, – вы кто такие, кто у вас главный? Ну, был у нас старшим Петрович, контуженый после фронта, он и отвечает, – я начальник партии.
      Фашистов тут и оторопь взяла. Партии? – переспрашивает их старшой с кубиками шарфюрера в петлице, – начальник партии? Ага, – отвечает Петрович, – я он и есть, начальник партии. Не ведали оба, что имеют ввиду разные вещи. Фашист эсэсовец думал, что речь идет о партии коммунистов, а Петрович – простая душа, думал, что латыш понимает, что партия это официальное название изыскательской бригады…
      Вобщем, расстреляли Петровича в горячках. Мы и ойкнуть не успели. А нас не тронули, мы же землемеры, народ крестьянам полезный.
      Сухинин грустно улыбнулся. Его больше интересовало, как там Валечка Мамалыгина?
      Её – молоденькую практикантку с четвертого курса вместо испугавшегося трудностей Сухинина поставили геологом в бригаду бурильщиков мастера Смирнова.
      – Выебут? – думал про Валю Сухинин.
      – Определенно выебут, – решил он, когда глухо громыхнул взрыв и дядя Митяй приготовился записывать в журнал показания их геофизики.
 

***

 
      Сюрприз.
      Тапером в Максиме играл популярнейший певец советских времен. Даже не верилось.
      Ну и ну…
      От жадности заказали разом чуть ли не все меню. От рябчиков и поросенка с хреном, от гурьевской каши и стерляжьей ухи до кваса со сбитнем и водки, настоянной на траве зверобой.
      – Что не зъим, то понадкусываю, – глядя в меню, провозгласила Вероника.
      На ней было облегающее короткое черное платье в блестках и черные замшевые сапоги на высоком каблуке.
      Сухинин с Баклановым выпили водки под астраханскую икорку, а Вероника пригубила шампанского.
      – Во всем этом есть какой-то русский декаданс, – сказал Бакланов, налегая на икру, – дух Дягилева и Бакса еще не повыветрился из этого Максима.
      – Новые запахи, новые времена, – возразил Сухинин глазами показав на тапера, – слышите, какие мелодии этот советский поп-стар выводит?
      Вот опять небес темнеет высь
      Вот и окна в сумраке зажглись |Здесь живут мои друзья и дыханье затая |В ночные окна вглядываюсь я Тапер пел и играл, а Сухинин думал о Веронике. Вот она – его негасимый свет. Вот она – руку протяни и…
      Я могу под окнами мечтать
      Я могу как книги их читать |И заветный свет храня и волнуя и маня |Они как люди смотрят на меня Руку протяни и протянешь ноги. Нет, не убьют. Наоборот, может даже поцелуют. Но протянешь ноги от того, что закончится на этом выполненная жизненная программа.
      Дальше жить будет незачем.
      Я как в годы прежние опять
      Под окном твоим готов стоять |И на свет его лучей я всегда спешу быстрей |Как на свиданье в юности моей Он мне дорог с давних лет И его яснее нет Московских окон негасимый свет Он мне дорог с давних лет И его яснее нет Московских окон негасимый свет Он мне дорог с давних лет И его яснее нет Московских окон негасимый свет* *(обязательная сноска) М.Матусовский – Российский декаданс номер два, – подытожил Бакланов.
      – Почему номер два? – спросила Вероника.
      – Помнишь, у Гребенщикова было, гарсон номер два? – вопросом на вопрос ответил Бакланов.
      – А знаешь, что мне напоминает фамилия Бакланов? – нарушил молчание Сухинин. Он достал бумажник и в пачке наличных евриков отыскивал пару подходящих случаю купюр некрупного достоинства.
      – Что напоминает? – поинтересовался Бакланов.
      – У нас в партии много бывших Зэ-Ка работало бурильщиками, так вот на их жаргоне Баклан это дешевый уголовник, сидящий по несерьёзной статье.
      – Это ты к чему? – возбудился Бакланов.
      Сухинин не ответил, он нашел две бумажки по сто евро, спрятал бумажник в карман брюк и встав из за стола, направился к таперу.
      – Сейчас что-то закажет, – предположил Бакланов.
      – Пусть поиграется мальчик, – улыбнулась Вероника.
      Она красиво нога на ногу сидела боком к столу и курила. На нее оборачивались. И даже старавшиеся сохранять бесстрастность официанты, те тоже заглядывались на нее.
      Бывший советский супер-стар не стал кочевряжиться и не ломаясь, грянул своё некогда коронное.
      Ленинград, Ленинград -кружевной узор оград Летний Сад, Летний Сад – белой ночи аромат!
      Сухинин вернулся к столику с видом воина-победителя, возвратившегося из похода с богатой добычей.
      – Спасибо,- поблагодарила Вероника, – надо этим москвичам показать, кто на Парижах хозяин, не всё им своим негасимым светом светить.
 

***

 
      Когда Сухинин первый раз вернулся из экспедиции, ему хотелось всё наверстать.
      Всё, что было упущено. Причем наверстать разом, чтобы догнать тех иных, кто на все время его отсутствия в Ленинграде спокойно впитывал в себя то, чего нету там в тундре, что есть только здесь. Только здесь – в виде ежегодных летних концертов Аквариума в ДК имени Ленсовета, в виде модных вечеринок у завсегдатаев ленинградского рок-клуба, таких как Гена Зайцев или Миша Дворянин, впитывать в себя то, что давали модные театры – Льва Додина на Рубинштейна и новый, набирающий силу театр на Литейном, впитывать и дух клубов и кафешек, танцевать с тонкими девушками под джаз в Джазовой филармонии Голощекина на Загородном, обедать в Тройке, наслаждаясь русским аналогом парижского Лидо, просто гулять по набережным, заблудившись где-нибудь в районе Крюкова канала и Новой Голландии.
      Но главное. Но главное, ему всегда хотелось наверстать упущенное и недополученное сияние невидимого света, тайным, ощущаемом только им, исходившего от Вероники. От ее тела, от ее лица.
      И гуляя по ночному Ленинграду, дыша его стопроцентной холодной влажностью и не желая при этом укрывать шарфом свою горячую нараспашку грудь и упорно, не взирая на первый снег не желая надевать шапки, в самых сильных и искренних своих мечтах, он хотел чтобы она сопровождала его во всех его прогулках и гулянках. И делила бы с ним радостные детские восторги вернувшегося ленинградца, улыбающегося львам на Биржевом мостике и пьяно желающего облобызать коней на Аничковом мосту.
      А она вряд ли поняла бы его.
      Потому что не уезжая и не теряя, нельзя понять радость возвращения и обретения.
      Нельзя понять, что опьянение городом возникает только после долгой с ним разлуки.
      Но тем не мене, он всегда мечтал о том, чтобы Вероника была рядом. Не там – в тундре, где ей не место, а здесь, в Питере, когда он с полными карманами денег возвращается в город с далекого Таймыра.
      Как-то он пришел на вечеринку к Пузачёву. Был его Пузачева День Рожденья. Он опоздал. Пришел на час позже назначенного. Почему-то решил, что так будет удобнее. Удобнее встретиться с ней, с Вероникой.
      Еще на лестнице было слышно, как в квартире гремела музыка.
      Он снял пальто и бросил его на пол, потому как вешалка и так была беременна двумя десятками курток и шуб. Сунул в руки пьяному Пузачёву бутылку дорогого коньяка и холодный с улицы прошел в гостиную. Там была она.
      Сухинин выпил предложенную штрафную, какая-то девушка заботливо наполнила его тарелку шпротами и оливье. Выпитый коньяк и квартирное тепло разогнали разбушевавшиеся старые дрожжи, и он опьянел. Сильно поплыл головой. По кругу, по спирали, по диагонали, потом вверх и вниз…
      Та девушка, которая подкладывала ему оливье, пригласила Сухинина на танец.
      Скупой мужской слезою рыдал медленный Род Стюарт. И не дожидаясь, покуда музыка доиграет, Сухинин вдруг резко разорвал кольцо нежных рук, сомкнувшееся у него на затылке и побежал рыская по закоулкам квартиры, побежал искать её. А как известно, кто ищет, тот находит.
      И он нашел.
      В v-образном развале её белых нежных стройных ножек увидал грубую жопу…
      Жопу Пузачёва.
 

***

 
      Интересно!
      Некоторые считают, что фактически пережив своего врага, они тем самым как бы совершают акт мести… Но разве так? Разве это правильно?
 

***

 
      – Знаешь, как по французски расшифровывается Тэ-Жэ-Вэ? Думаете, "Тран Гранд Витэсс"* – Бакланов с задорной подковыкой поглядел на Сухинина и Веронику, – на самом деле это расшифровывается, как "Тран де Гранд Вибрасьён"** Сказал, и сам засмеялся своей шутке.
      Сноски:* Tran Grand Vitesse – Высокоскоростной поезд ** Tran Grand Vibration – Поезд большой тряски Хотя, едучи от Парижа до Марселя, Сухинин особой тряски не почувствовал. Зато почувствовал невидимые лучи, что исходили от тела и лица Вероники. А сама Вероника совершенно по-детски спала в своем кресле, спала наклонив свою белокурую головку на выступ подголовника. Губы ее были слегка разомнуты, и Сухинин, вглядываясь в ее лицо, казалось даже видел потоки воздуха. Холодные, втягиваимые ею со вздохом, и теплые, исходящие из её лёгких при выдохе.
      Шиза, – подумал Сухинин и принялся глядеть в окно.
      Бакланов не спал. Он все время нес какую-то чепуху.
      – Знаешь, в Америке врачи не рекомендуют мужчинам, кому за сорок пить молоко, – трендил Бакланов свою нескончаемую белиберду, – а я вот врачей не слушаю, и пью, потому что в молоке кальций, а кальций, если его не давать организму, вымывается с мочой и тогда возникает угроза остеопороза, и как следствие опасность перелома шейки бедра.
      – Боишься помереть, – усмехнулся Сухинин.
      – Боюсь не помереть, а боюсь остаться привязанным к креслу каталке инвалидом, – парировал Бакланов.
      – Наверное, до старости трахаться хочешь, – снова усмехнулся Сухимнин.
      – Именно хочу, – кивнул Бакланов, – потому что лучше трахаться, так как в этом есть истинное качество жизни, чем жить иллюзиями и онанировать, как ты.
      – А я понял, что означает фамилия Бакланов, – сказал Сухинин.
      – Ты уже говорил, – отмахнулся Бакланов, – ты говорил про своих зэ-ка.
      – Нет, я и без моих зэ-ка сам понял, – сказал Сухинин, – бакланить, это молоть всякую чепуху, вроде тебя.
      Они замолчали и сохраняли молчание вплоть до самого arrivait.
 

***

 

Глава 5

 
      Yellow River Он окликнул меня. Я не обернулась. Не обернулась, потому что не оборачиваюсь на окрики вроде "эй ты" или "постой, девушка". Хотя, а как он еще должен был меня окликнуть, если не знал, как меня зовут? Заорать типа "эй, девушка из вагона метро, о попу которой я так привык отираться"?
      Вобщем, он догнал меня, когда я уже спустилась в переход, догнал и схватил за локоть. Я даже перепугаться толком не успела. А он – герой. Он так самоотверженно бросился меня догонять, что даже машину свою не закрыл.
      Сперва он минут пять извинялся, потом минут пять уговаривал поехать с ним…
      Смешная история. Сперва испытываешь к человеку брезгливое равнодушие и подозреваешь его во всех тяжких, потом проявляешь какое-то любопытство…
      Неужели и правда, все браки и все любовные альянсы предопределены на небесах?
      Все-таки мы бабы народ одинаково бездарно глупый и дешевый. Уговорил он меня сесть к нему в машину. Потому что с утра, какой женщине не захочется подремать на мягком теплом сиденье иномарки, нежели стоймя трястись в переполненном вагоне метро и еще бегать по этим длинным коридорам на станциях пересадок?
      Уговорил.
      И где она наша патентованная осторожность?
      Сама же поперву подозревала его в том, что он чуть ли не сексуальный маньяк, а теперь по доброй воле без принуждения села к нему в машину! Никакой рассудочности нет у бабы! Никаких мозгов, одни только чувства и эмоции.
      Как увидит баба иномарку, так и разомлевает…
      Я ее караулил во все глаза глядел, едва не проглядел.
      С работой уже решил – хрен с ней с работой, опоздаю на час, сошлюсь как всегда на пробки, у начальства тоже автомобили, все в этом солидарны.
      И едва её не проглядел.
      Засёк её курточку и беретик уже со спины, уже когда она стала спускаться вниз по ступенькам в подземный переход. И тут, словно молодой олень, откуда только прыть, да силы взялись? Выпрыгнул из машины, перемахнул напрямую через парапет, словно пэтэушник молодой, и что самое смешное и нелепое, как заору что-то такое немыслимое, типа "эй, постой, эй, не уходи"…
      Её зовут Лёля.
      Хорошее имя. И очень ей подходит.
      Она работает в центре возле Трёх вокзалов в высотке Министерства Транспортного строительства на Садовом кольце.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11