Современная электронная библиотека ModernLib.Net

От мира сего

ModernLib.Net / Классическая проза / Крелин Юлий Зусманович / От мира сего - Чтение (стр. 10)
Автор: Крелин Юлий Зусманович
Жанр: Классическая проза

 

 


(Ответ Начальника)

Дорогой Сергей!

Или, может быть, в силу сложившейся ситуации, я теперь должен к тебе обращаться по-иному? Ну что ж:

Уважаемый Сергей Павлович!

Что есть твое письмо? Желание показать мне, кто я? Желание показать, кто ты? Прощание? Предложение забыть все и снова работать вместе?

Все это твои проблемы. Я бы оставил для обсуждения лишь последнюю — можем ли мы работать вместе.

Да. Я бы предпочитал с тобой работать вместе. И работать вместе, даже несмотря на твою точку зрения на жизнь.

Ты обрушиваешься на цель, на точку зрения. А ведь, по существу, ты сам раб своей точки зрения. Нет, милый, у меня кругозор — я думаю о многих; а у тебя кругозор сузился до точки зрения — ты каждый раз думаешь об одном. Поэтому и попадаешь в разные нелепые ситуации.

Да, мне трудно, но жалеть меня не надо, ибо мне моя цель нравится, ибо цель моя — желание помочь большому количеству людей, больных людей. Тут ни к чему разговоры о средствах — ты сваливаешь в одну кучу разные цели. Я помогаю людям, многим людям. Для этого я вынужден действовать целенаправленно. Я хочу создать у нас хорошую лечебную организацию, хорошее лечебное предприятие, дабы хорошо лечить большой коллектив больных. А если у меня такая цель, ты и сам понимаешь важность и нравственность этой цели, я вынужден иногда совершать акции неприятные, не только для тебя, но и для меня самого. Таковы законы действия в жизни. Что ж! Меня ждет возмездие в каком-то виде. Я готов платить полной ценой. Я осознаю, когда вынужден действовать не стопроцентно праведно. Но, в общем, дело мое праведное. А дело есть дело, жизнь есть жизнь. Иногда я не согласен сам с собой, но либо я работаю, либо нет. Я в своей работе руковожу коллективом и лечу коллективами целыми. Я должен думать о всех и, к сожалению, иногда решать за них.

Вот под это колесо справедливости ты и попал, и, по-моему, законно и заслуженно. Да, законно, ибо ты хочешь жить и решать для себя, для совести, — это твое право. Но расплачиваться за это ты должен по закону, — это моя обязанность.

Я не могу позволить тебе жалеть и лечить одного больного и ставить под угрозу сотни других. (Впрочем, не только я, но где бы ты ни работал, будет то же самое.)

Я не могу примириться с желанием твоим спасать и жалеть каждый раз кого-то одного. Ради будущего нашего отделения, нашей клиники ты должен не столько заботиться о каких-то, пусть даже очень близких тебе единицах, а думать достаточно серьезно и ответственно о нашем общем деле. Ты хочешь жить без цели, жить только добром — а жить нельзя без цели. Если ты врач, цель есть — лечить всех, а не творить добро единичным лицам.

К тому же мы не всегда можем сказать, что есть добро, а что — зло. Если у больного уже неудалимый рак толстой кишки, что лучше: вывести кишечный свищ наружу, чтобы ему легче было и он мог бы подольше пожить, или все оставить и зашить, чтобы мучения длились меньше времени, чтобы сократить мучительные дни. Что для этого больного добро, что зло? Ты хочешь, чтоб больной сам решал такие вещи? Нет. Приходится иногда решать за него. И иногда попадешь — окажется добро, а иногда промах — зло. Значит, надо действовать по инструкции, как для всех, и не придумывать выходы для отдельных единиц.

Истинное желание человека — неуловимая категория, работать и действовать по которой просто нельзя.

Я хотел работать с тобой доброжелательно, без крови. Но подумай сам, каково положение нашего коллектива, когда один из его членов попадает под суд медицинской общественности в результате дикой несобранности и почти криминального медицинского действия. Ведь это мы все проглядели, это наша общая вина, вина всего нашего коллектива.

Ты говорил, что и в помыслах и в делах мы должны быть нравственны. А я считаю, что в помыслах — обязательно, а уж в делах — как потребуют обстоятельства. И что значит «нравственные дела»? — критерия-то нет.

Мы оба реалисты. Ты субъективный реалист, я — объективный. Кто прав?! Время покажет. Но опять же — критериев нет. Я буду судить по результатам общего дела, ты — по личным судьбам. Посмотрим. Я уже вижу. А ты?

А уж если цитировать древнего индийца, что ж, верно: «И не было, и не будет, и теперь нет человека, который достоин только порицаний или только похвалы».

Вот так, дорогой Сергей, уважаемый Сергей Павлович, мы объяснились. А уж что и как будет в нашей дальнейшей жизни, видно будет. Может быть, мы еще когда-нибудь и поработаем вместе. Во всяком случае, я не думаю, что мы расстаемся врагами.

До встречи.

Остаюсь твоим бывшим Начальником.

* * *

Они всегда сливаются, Мой Начальник, результаты общего дела и личные судьбы.

С. Т.

МАТЬ

Они шли из больницы небольшой группой. Решили до метро прогуляться. Это несколько трамвайных остановок. В середине этой движущейся неровной, извитой шеренги шел Начальник. Он, как всегда, был центром разговора. Он его завел. Он в основном и говорил. Он то убыстрял ход, а то замедлял, а то и вовсе останавливался и начинал что-то говорить, чуть согнувшись и вплотную приблизив свое лицо к лицу собеседника. При этом голоса он не понижал.

Соответственно и вся группа то ускоряла ход, то замедляла его, а то и вовсе останавливалась.

— Интересно, как это я могу доверять студенту, да и любому, не проверив его. А заслужил ли он доверие? — Сел на любимого конька. — Доверять априорно никому нельзя, особенно в нашей работе. Проверяй, а потом уж доверяй. А тут еще, видишь ли, студентам! Студент, конечно, норовит всегда обмануть. А нынешние студенты — особенно. А вы мне говорите: получается обман. Ну что ж! Действительно, обещали не делать выводов из честных высказываний, но тем не менее появилась необходимость сделать вывод, — значит, надо сделать. — Тут он остановился, приблизил лицо свое к лицу соседа своего, и все остановились. — Ишь ты, честность! Честность — это не абстрактная категория. Честностью надо уметь управлять, и управляться с нею надо уметь, и справляться с нею, и править с нею. Все это понятие относительное. И честность ваша, и доброта ваша. Я студенту двойку поставил — что это? добро или зло? Для человечества, может быть, добро, а для студента зло. Так и с честностью… — Он опять пошел и все пошли. — Да, да, не надо забывать, что счастье и дело лучше правды. Какие же мы воспитатели, если выпустим их в жизнь с абсолютно абстрактным отношением и представлением о честности?

Все идут, слушают. Все, подчиняясь его ритму, то замедляют ход, то ускоряют его.

Наконец один из спутников-собеседников пытается перевести разговор на другие волнения, вспоминая сегодняшнюю утреннюю конференцию и обсуждение больного.

— Чудом, конечно, спасли его. А? Совершенно больной — почти уж и не больной, а уж «там». Совершенно непонятно, как им это удалось. Должен был умереть.

Подключился и второй заговорщическим тоном: «Еще не исключено. Есть у меня мнение».

Начальник. Конечно. Это как всегда — может быть.

Первый. Ну, тут совершенно ничего сказать невозможно. Я спрашивал у него: «Сознательно вы все делали? Вот, например, когда сердце выворачивали — понимали, что оно может остановиться?» Утверждают, что все понимали. У него, конечно, другого выхода и не было. И все-таки совершенно он не понимал, что делал.

Второй. Не исключено. У него же мыслей — сколько теней на засвеченной пленке.

Начальник. Это с чего ты взял?

Второй. В народе говорят. Мнение.

Начальник. Вы со своим народом уймитесь. Мнение! Сплетни всякие собираете. Ты сначала сделай. Человека поздравлять надо, на руках носить. Шутка ли — больная больше суток уже живет. А! Успех-то каков! И есть шанс, что выживет. И в нашей клинике. Это после такого ранения-то! Ну и сплетники.

Это если доктора, коллеги говорят так, что ж обыватель говорит! Ясно, что от таких, как вы, все и идет. Все скандалы, все жалобы от нашего поведения, от наших кретинических взаимоотношений. Медицинская этика существует — и надо к ней относиться со всей ответственностью и честью. Вот услышь вас кто из родственников, тотчас же после смерти пойдут требования о расследовании, и, вместо того чтобы расследовать обстоятельства ранения, все займутся обстоятельствами лечения. И все из-за таких, как вы.

Спутники-собеседники переглянулись.

(Утром они встретились перед дверью кабинета Начальника.

Первый. Кто у него?

Второй. Баба какая-то. Странная — назойливая и неотвязчивая, как нервная почесуха.

Первый. Совершенно ты дурак. Пойдем выручим Нача. А то до завтра будет. — И в профессорскую дверь: — Можно? — Последовало «можно», они вошли. Начальник, видно, уже дергался.

Женщина. Но ведь вы же сами говорили, что его надо положить для этого, и не затягивая.

Начальник. Да. Но это не срочно, это не экстренный случай. Нам сейчас трудно его положить. У нас перегруз.

Женщина. Но одного человека всегда же можно положить.

Начальник. Нет. Я не вижу необходимости в такой спешке. Мы сейчас не можем и положим, когда сможем.

Женщина. Нет, нет. Человек болен. У него боли, и мы не можем стать на подобную точку зрения. Существует же, в конце концов, медицинская этика.

И тут взрыв.

— Медицинская этика! Какая такая медицинская этика?! Не знаю никакой такой отдельной медицинской этики! Есть одна общая этика порядочного человека. И нет этих врачей, милиционеров, ветеринаров… Почему вы от нас требуете какой-то особой этики? А по отношению к вам что?! Можно не соблюдать?! Вам можно не соблюдать тайны, да! Можно вредить, можно не блюсти порядочности?! Так, что ли?! Известное дело! Мы для вас, а не вы для нас? Что вы еще можете сказать из набора сведений о взаимоотношениях между «вами» и «нами»? Кончен разговор! Сейчас мы вашего мужа положить не сумеем. Придите через две недели. Тогда положим, и я сам буду его оперировать. Это я вам могу обещать.

Женщина, конечно, замолчала. Ведь он же должен оперировать ее мужа. А где-то в уголке мозгов всегда гнездится мысль, что хирург захочет — сделает операцию лучше, а не захочет — сделает хуже. А на самом деле хирург не волен, коль уж взялся. Он оперировать может только так, как может, и не лучше и но хуже.)

Вся команда пошла дальше.

— Все вы очень неосторожны в своих высказываниях. Орете, ругаетесь…

Дальше он тоже говорил, поучал, обвинял… Шеренгочка колебалась и продвигалась вперед довольно ровно. Начальник не убыстрял и не замедлял ход. И вскоре подошли к метро. Спустились, поехали, на пересадках расходились, и к своей остановке Начальник добрался уже один. И осталось ему чуть выйти, чуть пройти, подойти к дому, войти в него, подняться, открыть дверь и пройти в квартиру, что он благополучно и сделал.

А дома он обнаружил спящую мать восьмидесяти лет, а на столе обнаружил письмо, в котором мать писала ему, что возраст, достигнутый ею, предельный, что она чувствует большое количество недугов, что считает дальнейшее свое существование нелепостью и бессмысленностью, что решила она уйти из жизни не с досады и без истерики, а по здравому размышлению и что она никого ни в чем не винит, что, в общем, жизнь она прожила хорошо, что только сейчас она это поняла и что все ее прошлые недовольства были от недомыслия и лишь приближающееся несуществование позволило ей попять все по-другому… Ну, и в заключение спокойное, разумное прощание.

Первая мысль — мама права.

Вторая: жива еще? — кинулся к кровати.

Мать спала, дышала ровно. Пульс есть.

Третья мысль — какое-то снотворное.

И наконец, — что делать?

И… Как нарочно, все в отъезде.

И… Хорошо, что нет никого.

Дальше мысли поскакали вразбивку и вперемежку.

«Последняя воля. Так надо. Нельзя. Вызвать спецпомощь. Нельзя. Отвечать. Кому? За что? Не смотреть же спокойно. А меня? Никого нет. Спросят. Отвечать. Нельзя. Позвонить. Нельзя. Нельзя иначе. Светлый ум. Врач была. Ответственность — следствие. Надо позвонить. Пульс есть. Дыхание ровное. Надо позвонить, вызвать».

Машина приехала и увезла мать в реанимационный центр. И несмотря на то что он врач и даже среди врачей начальник, его туда не пустили. И правильно. Ему и так тяжело, а может быть и еще тяжелее. Там это все выглядит ужасно. И пусть он привычен. Все равно, мать он в таком состоянии никогда не видел.

Захватив двух своих, хоть, может, и не главных, но наиболее приятных ему помощников, на следующий день он поехал туда. Они ожидали в посетительской и разговаривали.

Первый из них сказал: «Совершенно ужасная ситуация».

А Начальник ответил, что вообще-то мама права, и как ему ни тяжело, но его радует, что мать обладала таким мужеством и сохранила свой рассудок до преклонных лет, и он просит богов, чтобы сохранили они и ему такую же твердую решимость и убежденность, если сподобится дожить до такой старости. И что, наверное, не надо было вызывать спецмашину, но воспитали его в уважении к человеческой жизни, потому и сработал рефлекс: тем и отличается цивилизованный человек от дикаря, что относится с почтением, уважением и пониманием к великой ценности каждой отдельной жизни, и тут рефлекс, вбитый в него цивилизацией, оказался сильнее разумной точки зрения и даже сильнее последней воли матери, которая в значительной степени и сделала его человеком цивилизованным.

Он замолчал, и заговорил второй помощник: «Все это внезапно и неожиданно, как инфаркт. В таких ситуациях трудно решиться, как при запущенном раке — оперировать или оставить, то ли ускоришь смерть, то ли сразу убьешь, и лишь маленький шанс есть продлить жизнь на несколько лет».

Начальник стал объяснять ему, что при раке мы всегда должны сделать все возможное и идти до конца, и надо использовать все шансы, даже если их один из трехсот, что у настоящего врача, у настоящего хирурга не может появиться подобная альтернатива, любой шанс должен быть использован — это закон, это аксиома, и — «чтобы я от тебя никогда ничего подобного не слыхал».

В это время пришел заведующий центром и стал рассказывать о положении дел.

Мать была без сознания, ей делали все, что полагается в таких случаях, шансов практически никаких, но они постараются сделать все, что можно. Он не советует навещать сейчас, но «если вы захотите, мы, конечно, не откажем вам, но тем не менее мой искренний совет — не надо. Вы-то ведь лучше других понимаете все. Вам же не надо объяснять. Уж кто-кто, а вы…».

Начальник согласился. Он сидел там, в одном из их кабинетов, до ночи. Помощники сидели с ним. они обсуждали самые различные проблемы и старались только не говорить о причине их пребывания в больнице.

Назавтра его пропустили к матери.

В таком виде он часто видел больных, но мать!..

Серые от седины волосы сбились в комок на темени. Оказывается, они были редкие. На подушке рядом с головой следы чего-то желтого и крови. В горле отверстие и трубка в нем — трахеотомия, дыхание через нее.

«Нарушение дыхания», — пробилась профессиональная мысль. К руке подходила трубка, и через нее от банки лилась в вену кровь. К ноге также шли трубки и тоже что-то переливалось. Время от времени сестры подходили и вкалывали иглу в ножную трубку. Рядом с головным концом кровати стоял наготове аппарат искусственного дыхания.

Впечатление, что она живет, только пока все это в работе. Отключи — и выключится жизнь. В общем, так оно и было бы.

Потом он узнал, что трахеотомию сделали сегодня утром, когда внезапно присоединилось расстройство дыхания. Врача в этот момент поблизости не было, и великолепно вышколенные сестры этого центра мгновенно и не растерявшись выполнили эту сугубо врачебную манипуляцию, вернее, операцию.

Все это произвело на Начальника сногсшибательное впечатление. Он вспоминал аналогичные картинки у себя в отделении, которые никогда не действовали на него таким образом. Это естественно.

При нем она на мгновение пришла в сознание и, по-видимому, узнала его. Она попыталась что-то сказать, но воздух шел по трубке, а не через гортань, и звук не образовывался. Он прикрыл пальцем трубку, воздух пошел через голосовые связки, и мать прохрипела: «Зачем мучения?» Он убрал палец, а мать закрыла глаза. Наверное, опять потеряла сознание. А может, и нет.

В разговоре с заведующим он пытался объяснить, что мать его вполне сознательно хотела покончить с собой, показывал ее письмо и сомневался в нравственном характере столь отчаянной борьбы за ее жизнь.

— Девочки-сестры, конечно, молодцы, герои, но все же надо понимать, где проявлять свое блестящее проворство, а где его умерить.

Заведующий оправдывался, говорил, что это работа их и они приучены делать ее максимально честно.

— Но у них вполне достаточно цивилизованности для рассуждений.

— Но они же отвечают за жизнь. Они должны оправдаться в каждом сделанном движении, и особенно в не сделанном.

— Во всем должен быть здравый смысл. Вы, бога ради, не подумайте, что у меня претензии какие-нибудь. Я так — абстрактно.

— Я понимаю, но у нас законы, нас проверяют. Вы все это и сами отлично знаете. И раз «Скорая» привезла — мы работаем.

Через две недели, уже после похорон, он положил мужа той жепщины, что требовала скорой операции, ссылаясь на медицинскую этику. Он все соблюл, он положил, он оперировал.

И вот опять они шли к метро той же командой и опять разговаривали. И опять плавный ход их то замедлялся, то убыстрялся, и когда они расстались с Начальником на одной из пересадок и он поехал дальше один к своему дому, один из приятных ему помощников сказал другому:

— Лицо у него пожухло, как весенний сугроб, такие бывают у раковых больных.

ВЫЛЕТ

— Кто тут хирург?

— Я.

— Вы со мной летите?

— Если со мной летите вы, то я.

Женщина с очень веселым лицом оправдала впечатление и засмеялась. Начальник засмеялся тоже.

— Ну да, я ваш извозчик, вы меня понимаете, — и опять засмеялась. — Пойдемте. Вон наш самолетик.

— А как он называется?

— «Як-12а». В областях наших, здесь, только такими и пользуется санавиация. Сейчас я открою дверь с вашей стороны.

— У вас — как в обычных машинах: залез водитель в кабину, открыл дверь с другой стороны.

— А какая разница?

И оба засмеялись. Она потому, что, судя по ее лицу, вообще часто смеялась, а он был в несколько приподнятом состоянии от этого экстрарядового для профессора вылета, и оттого, что самолет будет вести молодая женщина, и что в самолете они будут только двое.

— У вас тут как в «Волге», нет, как в «Москвиче». Поменьше, чем «Волга». Где мне сидеть? Сзади или рядом?

— Где хотите.

— Можно впереди тоже?

— Конечно. Как в машине, — опять засмеялись.

— А пульт у вас все же помогучее, чем в машине.

— Это кажется только. Сейчас поставим шпиона.

— Это что?

— Фиксирует высоту, записывает. Чтоб мы не лихачествовали.

— А вы тоже можете?

— Могу, наверное. Никогда не пробовала. Я редко по санавиации летаю. Просто в прошлый раз ваш хирург, московский, летел на вызов со студенткой, так один наш летчик, от радости, что ли, стал такие кренделя выписывать, что с перепугу решили меня в этот раз послать.

— А он что, со студентками на вызовы летает?

— Всегда, когда летает, берет их.

— Я ему выдам…

— Помогите, доктор. Сил не хватает шприц протянуть, продуть.

— А это зачем? У вас и наверху сил не хватит? — Опять посмеялись.

— Нет, это в полете не нужно. На земле только. Продул. Сил хватило.

— А что, нельзя ему студентов с собой брать? Вы ему начальник? Вы профессор?

— Профессор. Начальник ему. Студентов-то, может, и можно брать, да зачем? Мало ли что. Отвечай тогда за них, да и за него тоже.

— А они, наверное, много узнают на срочных вылетах. Они здесь на практике?

— Да. Летняя практика у них. В областных городах и деревнях.

— А вы тоже на практике с ними?

— Я проверять приехал.

— А почему летите вы? Очень сложный случай?

— Да нет. Я как раз был тут, когда вызвали, ну и захотелось мне. Так просто. И посмотреть интересно, и пооперировать в деревенских условиях. А то помрешь и не узнаешь, как это бывает.

— А вы правда московский профессор?

— Святой крест.

— Первый раз вижу живого профессора. Они не знают, в эскадрильи, что летит профессор, а то бы меня не пустили.

— Почему?

— Командир бы полетел.

— А вы что, недавно летаете?

— Не бойтесь. Уже десять лет.

— А я и не боюсь.

— У нас профессор московский я уж и не знаю, летел когда или нет.

— Шумит сильно. Я вас лучше слышу, чем себя.

— Привыкнете… А вы из Москвы никогда не летали по таким же делам?

— Летал. Но не срочно. На обычном самолете пассажирском.

— Сейчас не могу говорить. Подождите.

Летчица надела ларингофон на горло и стала что-то шептать и, наверное, слушать в наушники, надетые ею тоже. Он не слышал слов из-за шума. Говорить надо в ухо — тогда слышно. Он стал осматриваться. «За окном термометр. Ух ты, как сзади траву пригибает ветер от мотора. Пошли! Пошли. Быстро как. Уже деревья под нами. Смешно. Нет, пожалуй, страшно. Поворачиваем. Фу, до чего неприятно лететь боком. Прямо».

— Ну все, теперь прямой путь до самого места.

— А там тоже аэродром?

— В том месте хорошее поле, специальное. А есть места, где с подбором летать приходится.

— Это как?

— С лёта подбираем поле. Чтоб поровнее и чтоб трава невысокая. А то в клевере, например, знаете как можно запутаться и опрокинуться при посадке.

— А это что за рычаг у меня?

— А самолет учебный. Здесь инструктор сидит. Хотите попробовать?

— Конечно.

— Возьмите рычаг на себя.

— Ух ты черт! Как вверх пошел.

— Вы очень резко взяли.

— Откуда ж я знал?

— Да это не страшно. Я-то свой рычаг не отпускаю. Откройте, пожалуйста, окошко, профессор, руку немножко высуньте. Не дождь?

— Рука сухая. А сколько лететь?

— Минут тридцать пять.

— А далеко от поля идти? Куда там, знаете?

— Да они с машиной приедут за вами. Им же позвонили в больницу. А мы, когда прилетим, сделаем два круга над больницей.

Дальше Начальник стал разглядывать, смотреть вниз и больше молчал. Он смотрел на странно выглядевшие лоскутками поля, на остатки окопов, на быстро бегущую по земле тень самолета. Все-таки трудновато было говорить. Шумно.

— Вон больница под нами.

— Двухэтажная?

— Городок. Не деревня же. А вон и поле наше. Видите, к нему машина подъезжает санитарная. Это за вами. Вас ждать?

— Не знаю. А как у вас принято?

— Минут сорок или час если — ждать можно. А если два или больше — лучше звоните, я опять прилечу.

— Два часа-то я наверняка там пробуду. К студентам надо зайти, посмотреть, как живут, даже если не придется оперировать. Здесь тоже наши студенты есть. Пожалуй, мы лучше позвоним.

— Вы только помните, чтоб мы до восьми часов могли уже сесть. А то темно будет.

— А если не успею?

— Заночуете. Завтра прилетим. Ну, выходите. Можно.

— Спасибо большое. Счастливого вам полета.

— Позвоните чуть загодя. Как увидите, что дело к концу идет, так и звоните. Будьте здоровы. Счастливо вам оперировать.

— До свидания. Спасибо. — Он выскочил из самолета, захлопнул дверь и пошел к санитарной машине. Навстречу шли двое мужчин в белых халатах. Начальник повернулся назад. Самолет начал двигаться. Летчица помахала рукой, он ответил, самолет оторвался и пошел домой.

— Здравствуйте, профессор. Я зав хирургическим отделением, а это наш главный врач. — Начальник пожал руки обоим. — Вы нас простите, что побеспокоили, но мы не знали, что полетите вы. Мы б никогда…

— Да бросьте. Я же сам захотел. Вы-то при чем?

— Вы знаете, профессор, случай, по которому мы вызвали, оказывается, не стоит того. Нам удалось в конце концов выйти из положения самим. Но у нас вот какая просьба. У нас лежит жена главного врача нашего, — главный врач поклонился, — с тяжелым приступом холецистита. Вы ее не посмотрите? Может, даже соперируете, если надо? У нас впечатление, что без операции сейчас уже не обойтись. С одной стороны, сами понимаете, каково оперировать жену своего начальника. — Все улыбнулись. — А с другой стороны, хочется посмотреть на работу московского профессора. Когда такое еще может выпасть!

— А что смотреть? Все то же. С годами, знаете ли, начинаешь понимать, что все одинаково. Конечно, посмотрю и, конечно, если надо, буду оперировать. У нас, врачей, так мало льгот от общества, что для себя мы должны создавать свои внутренние льготы, основанные на самоуслугах. Врача, семью врача мы, врачи, всегда должны лечить нашими лучшими силами. Все сделать. Врачи должны максимально помогать друг другу. Если здесь оказался хирург-профессор, святая обязанность этого врача-профессора взять максимум забот на себя. Это должно быть нашим кредо. Так я говорю, коллеги?

— Абсолютно с вами согласен. Эх, если б все наши коллеги так же рассуждали. Большое спасибо вам, профессор, большое спасибо.

— Ну, спасибо вы говорите рано. Что ж, поехали, товарищи.

— Пожалуйста. Садитесь. Проходите. Нет уж, прошу вас, вы гость.

— Но вы старше.

— Нет, нет. Гостю путь, гостю путь. Прошу вас, профессор, прошу. Ну, поехали. Прямо в больницу. Или, может, сначала ко мне, профессор? Закусим немножко, а потом работать.

— Нет, нет. Работа всегда сначала. Как это говорят: делу время — потехе час.

— Да, да. Кончив дело, гуляй смело. — Все засмеялись. — Значит, прямо в больницу.

Конечно, главврач волнуется, нервничает, не знает, как вести себя. Разговор перехватил зав отделением:

— Простите, пожалуйста. А почему все же вы здесь оказались у нас? Каким случаем?

— Я студентов проверяю по всей области. А сюда был вызов, мне и захотелось. Просто, знаете ли, захотелось, и все. Здесь я доктор, человек, и только доктор. Так надоело быть начальником. И скажу, что, если сейчас придется оперировать, буду только рад, это даже хорошо. Хочу на природу, на травку, так сказать, назад к земле. Вот и пооперирую у вас на природе. Хорошо. Устал я в Москве.

— Быстро вы управились, не оперировали?

— Оперировал. Все в порядке. Сейчас я. Простите. Я только попрощаюсь с товарищами. Ну, до свидания, до свидания, товарищи. Будете в Москве, обязательно заходите ко мне в клинику. Приходите.

— До свидания. Спасибо вам большое, профессор. И от меня, и от жены, хоть она еще и под наркозом. Очень, очень жалею, что не остались вы у нас до утра. Мы бы посидели вечерок. Жаль, жаль. Спасибо вам, большое спасибо.

— Не надо, не надо никогда говорить спасибо раньше времени. Спасибо только после выздоровления. И вечерок можно только после выздоровления, в крайнем случае после снятия швов. — Все понимающе закивали головами и засмеялись. — К тому же сегодняшний вечерок надо не сидеть, а идти к жене. Так, коллега? По-моему, так. — Опять посмеялись. — Я уж вам говорил о льготах, мы их сами должны себе создавать.

— Да, профессор, это вы очень правильно говорили.

— Ну так вот, у вас сейчас есть возможность создать себе льготу.

— Да, да. Такая возможность у меня появилась.

— Наверное, не пускаете родственников в первый день послеоперации.

— Да! Ни в коем случае. Никогда.

— Ну, а сами к жене своей пойдите.

— Ха-ха. Конечно, профессор. Сам нарушу свой закон, нарушу.

— Ну, до свидания, дорогие коллеги, до свидания. Здесь мой помощник остается в области, в центре, звоните ему. Если что, он к вам прилетит. А я с ним говорить из Москвы по телефону буду. До свидания.

— До свидания. До свидания. Счастливого полета. Начальник легко, словно кавалерист в седло, вспрыгнул в кабину самолета.

— Дверь хорошо закрыли? Проверьте. Ну, полетели. Что это вы притихли, молчите?

— Сам не знаю. И чувствую я себя неважно что-то последнее время. И что-то грустно стало. Вот здесь я работал нормально. Всего каких-то пару часов, но нормально. Я не начальник был, интриг тоже не было, держать никого в руках не надо было. Операцию сделал. Прошла она хорошо. И заботы только лечебные, хирургические. Грустно стало. Болит что-то все. А приеду — опять интриги, интриги. Да и с кем, против кого! Иногда подумаешь — сам с собой играю.

— А вы с нами побольше полетайте. На эту, на вашу нормальную хирургическую работу. А у нас, думаете, нет интриг? Тоже. Больше вылетов, меньше. Рейсы. Машины. Ну, в общем, хотеть бы интриги, а причины найдутся. А как сына родила, поубавилось раздоров этих. Дома сын ждет, а тут, как посмотришь вниз, увидишь, что висишь над пустым, а внизу твердое, — страшно станет, — какие ж тут раздоры. Я даже и вниз смотреть не хочу. Вы и меня что-то настроили на такой, не полетный лад. Нельзя это.

Начальник посмотрел вниз. «Да-а. Рааз… и все интриги. Страшно. Вон какое колесо здоровое в пустоте, над пустотой висит».

— Как-то перед полетом назвала командира дураком, а потом вот так же вниз посмотрела и пожалела. И сразу мысли полетели, что кому-то сто рублей должна, пора отдавать, и что сына хотела застраховать, не сделала… Ну вас, профессор, это тоска ваша на меня подействовала. Вон уже аэропорт. Прилетели почти. Слава богу.

— А хотите, я вам на память о хирурге-профессоре напишу стишок?

— Сами?

— Сам.

— Ха-ха-ха. Напишите.

— Что смеетесь?

— Сейчас приземляемся.

— Вот и хорошо. Посидим чуть — я напишу, а в голове он уже готов.

— Чудно. Сели. Порядок. Пишите.

Начальник стал писать, а она что-то делала с отдельными частями своего пульта.

— Нет, не буду, ладно. Будьте счастливы, небесный волк. Может, когда на каком-нибудь следующем вылете встретимся! — И он выпрыгнул из кабины и побежал.

— Чудной какой-то мужик. Больной какой-то.

СПАСИТЕЛЬ-II

— Кровотечение! — Начальник аж покраснел. — Откуда?

— Неясно. Вроде бы язвенное, но раньше никогда не болел.

— Когда началось?

— С ночи.

— Какого ж рожна не сказали ничего?!

— На конференции доложили…

— Ну вот! Видите! Я ж говорил — после конференции немедленно все мне доложить. Вот вам ваши порядочки, товарищи начальнички! Я узнаю последний! Что делали больному?


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14