Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Плохие люди

ModernLib.Net / Коннолли Джон / Плохие люди - Чтение (стр. 4)
Автор: Коннолли Джон
Жанр:

 

 


Он замечал, что она начинает ему доверять, чувствует себя свободно в его присутствии и вроде бы даже не возражает, когда он берет ее за руку, или в машине не убирает ногу, когда он как бы невзначай касается ее своей ногой. Детские шажки. Бэррон свято верил в детские шажки. Возможно, он мог бы стать порядочным полицейским, если бы когда-нибудь задался такой целью, — не вездесущим и ищущим славы, а совестливым и старательным.
      К сожалению, Бэррон не был порядочным полицейским. Пусть он многих одурачил, но даже те, кто считал его, по крайней мере, адекватным,никогда бы не назвали его порядочным.Наверно, у него была темная аура или что-то в этом роде. Никто никогда не обратился бы к Бэррону с просьбой посидеть с ребенком или забрать дочку после школы. Это сложно выразить словами, но, если у вас есть дети, именно такой человек, как Бэррон, заставит вас насторожиться. Местные ребята, даже самые проблемные, никогда с ним не шутили. Бэррону нравилось думать, что они ведут себя так из уважения к нему, но в душе он знал, что это не так. Подтверждение тому он читал на их лицах, особенно на лицах мальчиков.
      Бэррону, как правило, не нравились такие женщины, как Мейси. Черт возьми, он вообще редко обращал внимание на зрелых женщин! Но она была худенькой, с такой мальчишеской попкой, и Бэррон был рад поэкспериментировать. Помимо всего прочего, в последнее время он чувствовал себя выбитым из колеи и опустил голову. Он долгое время не давал воли своим желаниям, и это чуть не обрушило ему на голову массу неприятностей. Ему нужна была отдушина в бездне разочарований.
      — Сегодня на острове будет холодно, — сказал он. Он протянул руки и стал растирать ее ладони своими, будто пытаясь улучшить циркуляцию крови в ее замерзших пальчиках. Она улыбнулась ему и... отдернула руки, спрятав их под столом.
      «Черт, — подумал Бэррон, — плохой признак».
      — Ничего страшного, — ответила она. — Я, в общем-то, жду не дождусь, когда попаду туда. Никогда раньше не бывала на острове.
      Бэррон сделал большой глоток пива.
      — Да нет там ничего особенного, — сказал он. — Куча неотесанных деревенщин, живущих в плену своих чертовых островных фантазий. Сейчас они вырождаются. Между делом играют на своих банджо.
      Она покачала головой:
      — Ты сам знаешь, что это неправда.
      — Ты не была там. Стоит тебе провести на острове сутки, и Портленд покажется тебе Нью-Йорком и Лас-Вегасом вместе взятыми.
      Все это Бэррон говорил тоном умудренного жизнью сведущего человека, и тон этот так раздражал Мейси. Но она была полицейским на испытательном сроке, а он — ее наставником. Позади остались восемнадцать недель тренировок, и теперь подходили к концу шесть недель под начальством Бэррона.
      Правда впереди еще два года обучения, включающие переводы на новые задания каждые шесть месяцев, но это не сильно волновало Мейси: она будет просто счастлива оказаться подальше от Бэррона. Он выводил ее из себя, и уж, конечно, его отношение к младшему по званию и по возрасту офицеру, нельзя было назвать профессиональным. От Бэррона можно было ожидать чего угодно. Он принадлежал к числу полицейских, которым в разное время предъявлялись обвинения в чрезмерной жестокости, что, по мнению Мейси, создавало портлендскому департаменту дурную славу. Их участок уже был на федеральном контроле, а уровень морали здесь понижался с каждым днем, так что многие хорошие полицейские просто стремились выслужить двадцать пять лет, чтобы потом выйти на пенсию и открыть собственный бар.
      А сегодня Бэррон предложил угостить ее пивом и отпраздновать окончание их совместной службы, а Мейси не смогла отказаться. В «Себаго» сидели еще несколько полицейских, хоть это и не было их излюбленным местом, иначе Бэррон не привел бы ее сюда. Он не ходил в бары, где любили посидеть полицейские. Мейси давно поняла, что не она одна чувствует себя неуютно в его обществе.
      Мейси потягивала пиво и смотрела на проезжающие по Мидл-стрит машины. Она пока только привыкала к Портленду, но он напоминал ей о Провиденсе, где жили ее родители. Здесь было много молодежи, хотя портлендский университет был и не таким крупным, как у нее на родине, а еще царила атмосфера маленького городка. Мейси нравилось, что в центре города можно найти хорошие бары и места, где прилично кормят. Она особенно не скучала по Провиденсу и была счастлива, что ей удалось оставить там все неприятные воспоминания. Если бы все случилось, как представлялось в девичьих мечтах, сейчас Мейси была бы замужней женщиной и, может быть, раздумывала бы, не завести ли ей ребенка. Но, естественно, все пошло наперекосяк — вот почему она сидела в баре за сто двадцать миль от дома с отекшими ногами и ноющей спиной.
      Странно, но одной из причин, почему ей нравился Макс, была уверенность, что даже по прошествии полувека она бы не перестала узнавать о нем что-то новое. В результате ей потребовалось всего полтора года, чтобы узнать о Максе то, что разрушило все планы относительно замужества. Макс не был ей верен. Он бы изменил ей даже с замочной скважиной, если бы в ней не было ключа. Когда Макс не мог подцепить расстроенную студентку на Тейер-стрит или скучающую во время обеденного перерыва секретаршу (так, собственно, она, скучающая секретарша из адвокатской конторы, с ним и познакомилась), он обращался к услугам проституток. Всю эту грязь он с садистским удовольствием вылил ей на голову во время их последнего разговора, после того как его выпустили под залог. Потрясенная и униженная, Мейси собрала чемоданы и вернулась к родителям. А потом долго стояла под душем, пытаясь смыть с души и тела эту скверну, которая для нее навеки осталась связанной с именем Макса. Подумать только, он говорил проституткам, что у него никого нет, и тешил свое самолюбие, когда они интересовались, как такой симпатичный мужчина может быть одинок. Даже когда он говорил ей об этом, забывая, что его карьера навеки разрушена (связи с проститутками оказались наименьшими из его прегрешений, поскольку он находился под следствием по обвинению в получении взяток и коррупции), чувствовалось, что вся эта история ему льстит. Макс был безнадежно болен душевной недостаточностью, а это гораздо хуже, чем быть классическим душевнобольным — психом. Единственное, что радовало Мейси, это то, что она узнала правду до свадьбы, а не после.
      Все это произошло два года назад. Вскоре после случившегося Мейси стала подумывать о карьере полицейского. Она добровольно помогала женщинам в центре реабилитации жертв плохого обращения в семье и от некоторых из них наслушалась страшных историй, касающихся полиции. Конечно, были истории и о справедливых полицейских, позволяющие надеяться на лучшее, но в ее памяти остались в основном первые. А она хотела, чтобы все было наоборот. Все очень просто. Мейси побывала в Портленде сразу после разрыва с Максом, пока еще пыталась разложить все по полочкам, и решила, что ее этот город устраивает. Он находился достаточно близко, чтобы она могла, когда захочет, приезжать к родителям, но достаточно далеко, чтобы исключить вероятность наткнуться на кого-нибудь из дружков Макса или, не приведи Господи, на него самого. Стоимость жизни здесь была приемлемой, и полиция как раз набирала новые кадры. Ее небольшие знания в области законодательства и опыт работы с пострадавшими женщинами обеспечили ей работу. Она ни о чем не жалела, и работа с Бэрроном была ее самым суровым испытанием.
      Вдруг Мейси заметила, что Бэррон притих. Он смотрел куда-то повыше ее плеча с таким враждебным выражением лица, что ей тут же захотелось оставить его здесь, а самой убраться как можно дальше. Оглянувшись, девушка поняла, что его внимание приковано к мужчине немного выше среднего роста, который о чем-то беседовал с барменом. А он довольно симпатичный, подумала Мейси, и какой-то... Задумчивый?
      Незнакомец показал удостоверение, задал пару вопросов и уже собирался уходить, когда заметил Бэррона, буравившего его глазами. Он выдержал взгляд полицейского, заставив того отвести глаза, и вышел из бара. Мейси видела, как он сел в старый «мустанг» и поехал в сторону Франклин-роуд.
      — Кто это был? — спросила она.
      — Никто. Бездельник один.
      Он извинился и вышел в туалет, по дороге заказав бармену еще два пива. Мейси еще даже наполовину не осушила свою кружку и уж точно не планировала выпивать вторую. Она огляделась и заметила Оделла из отделения на Проперти. Он подошел к ней и коснулся своим бокалом ее кружки.
      — Поздравляю с завершением шестинедельной стажировки, — сказал он.
      Мейси пожала плечами и улыбнулась.
      — Слушай, ты не знаешь, что это был за парень, который разговаривал с барменом пару минут назад? Он уехал на «мустанге».
      Оделл кивнул:
      — Чарли Паркер.
      — Частный детектив? — она слышала, что ему удалось вычислить нескольких плохих парней. О нем многое поговаривали, хоть и нельзя было понять, где тут правда, а где вымысел. Она слышала, что Паркер разнюхивает что-то в департаменте. Ей было любопытно, что именно.
      — Он самый.
      — У меня сложилось впечатление, что Бэррон почему-то недолюбливает его.
      — Существует много людей, которых Эрик Бэррон «недолюбливает», и Чарли Паркер не первый в этом списке. Они поцапались несколько лет назад. Паркер тогда расследовал смерть одной женщины, Риты Фэррис, и ее малыша. Она занималась проституцией на побережье. После того как дело было закрыто, Бэррон встретил Паркера в бильярдной в старом порту и отпустил в ее адрес несколько реплик.
      — И что?
      — Бэррону приспичило в туалет, и через пару минут Паркер последовал за ним. Вышел же оттуда только Паркер. Бэррон ни с кем не обсуждал то, что там произошло, но у него появился шрам с правой стороны рта, — Оделл ткнул пальцем в собственную щеку. — Только я бы не спрашивал его о том, откуда этот шрам взялся. Понимаешь, о чем я?
      — Люди, которые ссорятся с полицейскими, обычно просто так не уходят.
      — Хочешь сказать, найдутся такие, кто бросится защищать честь Бэррона?
      — Думаю, нет. Я слышала, что Паркер задает вопросы и о полицейских.
      — О полицейских, охранниках, личных телохранителях. Он всюду выискивает плохих парней.
      — Не знаешь, почему?
      — Было одно дело пару месяцев назад. Кто-то попытался схватить мальчишку на улице в Горхаме. Он тогда был пьян и почти не отдавал себе отчета в происходящем, так что многого не мог вспомнить, но твердо заявил, что этот человек был одет в форму и у него был виден пистолет. Его родители — люди состоятельные, они наняли Паркера, чтобы он задал пару вопросов. Они боятся, что история может повториться либо с их сыном, либо с кем-то еще.
      Бэррон вернулся из туалета и поприветствовал Оделла коротким кивком.
      — Ну ладно, еще увидимся, — сказал Оделл Мейси, затем еще раз кивнул Бэррону. — Эрик, — и отправился к своим товарищам.
      — Чего он хотел? — спросил Бэррон.
      — Ничего. Просто поздравил с окончанием шестинедельного курса.
      Она чувствовала, как у Бэррона закипает кровь в ее присутствии. У него был короткий фитиль, и Мейси сочла разумным затоптать его, пока бочка с порохом не взорвалась.
      — Расскажи мне еще что-нибудь об острове, — попросила она.
      Бэррон рассказал ей, что остров Датч — кое-кто до сих пор называет его Убежищем — всегда находился в ведении департамента полиции Портленда, несмотря на то, что был одним из самых отдаленных в заливе Каско. Датч был не единственным местом, где требовалось полицейское присутствие, но, пожалуй, самым негостеприимным. Большинству портлендских копов вообще не приходилось бывать там. Там был один постоянный полицейский и пара других, работающих посменно. На другой остров, безопасность на котором тоже обеспечивал департамент, остров Пиков, двое полицейских отправлялись на лодке каждый день. Но, когда лодка направлялась на остров Датч, на борту, как правило, был только один блюститель порядка.
      — Почему у него два названия?
      — Чтобы все об этом постоянно спрашивали, — хмыкнул Бэррон. — Но, поверь мне, ничего интересного там нет. Что еще ты хочешь узнать?
      — Какой он? — спросила Мейси.
      — Кто?
      — Ну, Дюпре. Какой он?
      — Джо-Меланхолия? — Бэррон презрительно щелкнул языком. — Он придурок.
      — Говорят, он великан. В смысле настоящий великан. Как в цирке, или как тот борец, который умер недавно.
      — Великан Андре. Нет, Джо не так велик, как Андре. Но все равно он большой сукин сын. И сильный. Никто не шутит с Джо-Меланхолией.
      — Почему его так называют?
      — Потому что он ничтожный ублюдок — вот почему. Особо не разговаривает, весь в себе. Лучше захвати с собой на остров побольше книг, потому что вряд ли тебе удастся развлечь себя разговорами с Джо.
      — А ты бывал там?
      — Один раз, когда половина личного состава слегла от гриппа. Не могу сказать, что у меня остались какие-то незабываемые воспоминания, связанные с этим местом. Джо Дюпре тоже не особо меня волновал.
      «Готова поспорить, что это чувство было взаимным», — подумала Мейси, но вслух сказала:
      — Наверно, жизнь там протекает спокойно.
      — Да там вообще тишь да гладь. Скучающие подростки угоняют машины, вламываясь в летние домики. Типичные мелкие правонарушения. С ними справляется местная полиция.
      — Но не всегда.
      — Ты это о чем? — спросил Бэррон.
      — Кто-то говорил...
      — Кто?
      — Не помню. Он сказал, что Джо Дюпре однажды убил человека на острове.
      Бэррон снова прищелкнул языком.
      — Да, он убил одного из братьев Любей. Если бы он был чуть порасторопней, тогда, может быть, нога его напарника не была бы нашпигована крупной дробью. Любей был пьян в стельку, когда Дюпре и Снеговик приехали...
      — Снеговик?
      — Ну да. Дурацкое прозвище, да он и сам дурак. Если бы дробь попала ему в голову, он бы, наверно, пострадал меньше. Ну, не важно. Они с Дюпре приехали, Снеговик получил свою порцию дроби, и Дюпре убил Рона Любея. Джо-Меланхолию сняли со службы на некоторое время, но расследование показало, что его действия были оправданными. Вот и все. Никто не оплакивал Рона горькими слезами. Его брат все еще живет на острове. И он ненавидит Дюпре так, как дерево ненавидит огонь.
      Бэррон замолчал. Ему было как-то неудобно рассказывать то, что он собирался рассказать, опасаясь, что Мейси рассмеется ему в лицо или назовет лжецом, но, когда он только поступил на службу в полицию, его напарник Том Хайлер усадил его за стол и за кружкой пива рассказал многое из того, что Эрик хотел сейчас поведать Мейси. А Хайлер не шутил подобными вещами. Он был голландским протестантом, и, когда на лице у этих людей появляется улыбка, это подобно таянию антарктических льдов. Том знал, о чем говорит. В конце концов, некоторые из его братьев по вере были одними из первых, кто прибыл на этот остров.
      И они погибли.
      Безусловно, на острове Датч по большей части все было спокойно. Иногда случались мелкие ссоры и попойки, на которых очередному умнику взбредало в голову въехать в дерево на автомобиле. Но он помнил историю первых поселенцев на острове, которую рассказал ему Хайлер, — о том, как они сбежали оттуда после стычек с коренным индейским населением в конце семнадцатого века.
      Затем, если верить учебникам истории, между островитянами произошел какой-то внутренний конфликт, и кого-то изгнали прочь. Но он вернулся, и с ним пришли другие. Все население, десять или двенадцать семей с детьми, было уничтожено. Только сто-сто пятьдесят лет назад люди начали возвращаться на остров, и сейчас их уже достаточно много, и им необходимо круглосуточное присутствие полицейских.
      А иногда люди пропадали. В основном плохие люди — вот что странно. Это были те, о ком никто не жалел, даже их родственники. Пьяницы, насильники, мужья, поколачивающие своих жен. Конечно, не всех их постигала такая судьба, и разных мерзавцев до сих пор хватает на острове, но они, как правило, всегда ведут себя осмотрительно, выбирая, куда пойти и что сделать завтра. Они держатся поближе к дому и не ходят в лес в центральной части острова, а уж к Месту, где жили первые поселенцы, они не приближаются и на милю.
      Хайлера уже не было в живых: он умер от сердечного приступа два года назад, но Бэррон до сих пор помнил, как тот сидел перед ним с бокалом пива в руке и говорил тоном (иногда в нем проскальзывали странные интонации), который был его семейным наследием. Бэррон никогда не подвергал его слова сомнению, даже когда тот рассказывал о своей последней поездке на Датч, о скверной смерти Джорджа Шеррина. Потому что именно из-за Джорджа Шеррина не самые добропорядочные члены островного общества больше не рисковали ходить в лес по ночам. Никто не хотел закончить свою жизнь так же, как Джордж, только не это!
      О Шерринах всегда ходили слухи. Их дети были непослушными и откровенно проблемными, очень примечательными индивидами. Старине Фрэнку Дюпре, отцу Джо-Меланхолии, не раз приходилось приводить того или иного отпрыска злополучного рода домой к папаше из-за того, что тот разбил очередное окно или замучил очередное несчастное животное, причем по дороге домой малец всегда был тише воды ниже травы, а старине Фрэнку становилось как-то не по себе, когда Джордж провожал ребенка внутрь и дверь за ними бесшумно закрывалась. Фрэнк подозревал, что там далеко не все в порядке: что-то очень гадкое и отвратительное творилось в доме, но ему не удавалось разговорить его забитую мышку-жену Инид, а социальные работники, которые приходили к Шерринам, общались только либо с дулом наставленного на них ружья, либо со спущенной сворой собак, принуждающих их обратиться в бегство.
      Но однажды Джордж Шеррин пропал, он не вернулся из леса. Накануне он загрузил свой грузовик цепями, захватил пилу и отправился на нелегальные лесозаготовки: приближалась зима. Прошло два дня, прежде чем его жена потрудилась сообщить об исчезновении мужа, и Фрэнк Дюпре заключил, что сама она не могла убить его, но, безусловно, была обрадована его отсутствием в течение целых двух дней, потому что Джордж Шеррин плохо обращался с детьми, и Фрэнк не сомневался, что жена в курсе этого и что, скорее всего, временами она переключала его внимание на себя, просто чтобы дать детям передохнуть.
      Итак, Фрэнк Дюпре и Том Хайлер отправились в лес и после нескольких часов поисков нашли грузовик Джорджа Шеррина, а рядом с ним его пилу. На сосне, растущей неподалеку, остался след пилы, но, похоже, что-то помешало Джорджу, и закончить начатое он уже не смог. Полицейские внимательно все осмотрели, но Шеррина и след простыл. Потом они вернулись с двадцатью добровольцами и цепью прочесали весь лес, заглядывая под каждый куст, но так и не нашли Джорджа. Через несколько дней они прекратили поиски, а еще через несколько недель вовсе перестали об этом думать. Дети Джорджа начали исправно посещать школу, социальный работник регулярно заходил в их дом. Инид с ребятами обратились к врачу и ездили к нему на пароме пару раз в месяц; теперь в шкафу у нее хранились фломастеры, а на прикроватном столике стояла упаковка гигиенических салфеток «Клинекс».
      Через год на побережье обрушился сильный шторм, и остров Датч, один из самых удаленных от берега, сильно от него пострадал. Гремел гром, несколько деревьев были повалены разрядами молний, и под одним из этих поваленных деревьев обнаружили тело Джорджа Шеррина. Сосну вырвало из земли, но ее падение предотвратили соседние деревья, так что корень дерева высился из земли и походил на огромную разверзшуюся пасть. В образовавшейся расселине и покоились останки Джорджа Шеррина; было начато расследование по делу об убийстве. Его кости не были повреждены, никаких переломов, трещин, следов прохождения пуль, но кто-то же должен был засунуть его под дерево, потому что в то, что он сам вырыл яму, а потом лег в нее и засыпал себя с головой, верилось с трудом. Они направились к Инид Шеррин и задали ей несколько вопросов, но у нее на попечении были дети, и они заявляли одно и то же: мама была с ними все время с момента отъезда отца. Кто же еще позаботится о них?
      Дальше следователей поджидали еще более сложные загадки. Когда были взяты образцы древесины и кости, результаты анализов оказались удивительными. Эксперты заключили, что, судя по тому, как корни проросли сквозь его останки, как обвили его кости словно не давая вырваться, Джордж Шеррин должен был пролежать там около тридцати лет, что было невозможно, потому что он пропал только год назад. Нет, существовала какая-то другая причина ненормального роста корней.
      Только вот никто так и не узнал, какая.
      — Вот такая история, — заключил Бэррон.
      Мейси пристально на него посмотрела, пытаясь понять, не шутит ли он. Но он не шутил.
      — Говоришь, другие тоже исчезали?
      — Этого не я говорю. Я слышал только о Джордже Шеррине. По-моему, остальные — это просто очередные попытки сочинить страшные истории, которые детишки любят рассказывать ночью у костра. Знаешь, люди порой неожиданно уезжают с острова по глубоко личным причинам и не всегда объясняют их окружающим, а те только того и ждут, чтобы выдумать очередную байку о таинственном исчезновении. Но то, что я рассказал тебе Джордже Шеррине, — чистая правда. История настолько реальна, насколько могут быть реальны деньги на счету в банке, приносящие ежегодный доход.
      Он прикончил свое пиво и жестом показал бармену, что неплохо бы повторить. Но Мейси пододвинула к нему свой нетронутый бокал.
      — Выпей мое, мне достаточно.
      — Уже уходишь? Слушай, не уходи, посиди еще немного.
      Его рука потянулась к ее руке, но вместо этого она потянулась за курткой, едва избежав прикосновения. Она надела ее и заметила, каким взглядом Бэррон проводил «собачку» на застежке-молнии, когда та проходила на уровне груди.
      — Нет, мне надо идти. У меня дела.
      — Какие дела? — спросил он, и что-то в его тоне насторожило ее. В этот момент она была действительно счастлива, что сейчас они в баре не одни, что они не сидят в машине или, еще хуже, у него дома. Сейчас он попросит, чтобы она снова пришла к нему в гости завтра днем посмотреть телевизор или отведать блюд китайской кухни. Она откажется, и все закончится в этом баре. Вдруг ей показалось, что это самой мудрое решение, которое она приняла за последние несколько лет.
      — Просто дела, — сказала она. — Спасибо за пиво и... ну, за то, что присмотрел за мной во время стажировки.
      Но Бэррон отвернулся от нее и сейчас смотрел в сторону бара. Он взял ее бокал, перегнулся через барную стойку и вылил его в раковину. Она покачала головой, взяла сумку и вышла на улицу.
      По дороге домой Мейси думала о том, что ей рассказали: о Дюпре, об острове и о Джордже Шеррине. Еще она думала о Бэрроне и невольно поежилась, когда вспомнила о его прикосновении. Трудные выдались шесть недель под его началом. Правда, сперва все было не так плохо. Бэррон соблюдал дистанцию и придерживался уставных отношений. Но со временем ей становилось все более и более неуютно в его компании, она все время думала, как близко он к ней стоит. Ее пугало и бесило самодовольство, с каким он пел себе дифирамбы и рассказывал, как жестоко обходился с «умниками» и «придурками»; какими взглядами встречали его подростки на улице, — словно собаки, которых слишком часто пинали кованым сапогом под ребра. Только в последние недели он начал делать пробные шаги, чтобы завоевать ее расположение. Он был осторожен, понимая, что это может закончиться обвинением в сексуальном домогательстве и как минимум крахом карьеры, если начальству станет известно, что он пытался завязать отношения с полицейской, проходящей практику под его началом, но желание все равно распирало его. Мейси чувствовала, что ее будто окатывает волной негативной энергии.
      Мейси знала о себе, что она хорошенькая, знала, что, по крайней мере с первого взгляда, в ней можно было разглядеть что-то вроде хрупкости и беззащитности, которые так притягивают мужчин определенного типа, точнее, всевозможных типов мужского пола, и научилась избегать их внимания с изяществом, которому бы позавидовала хорошая актриса. Бэррон был наиболее аккуратным из них, но именно эта аккуратность, граничащая с вкрадчивым коварством, и была самой отталкивающей его чертой. В то время как большинство мужчин шли напролом, Бэррон незаметно подкрадывался, как вор в ночи. Он относился к тому типу, с представителями которого нужно было держать ухо востро.
      Девушка все время думала о случае, который произошел прошлой ночью, он не давал ей покоя. Мейси и Бэррон проезжали по Конгресс-стрит, следуя своим обычным маршрутом патрулирования, когда заметили его. Огни фар выхватили из темноты одинокую фигуру в черной куртке с эмблемой «Альфа Индастриалз». Капюшон его спортивного свитера свисал сзади, а на голове была бейсболка. Он оглянулся на машину и неожиданно сменил направление движения.
      — Проверим этого парня? — бросил ей Бэррон. Он резко прибавил газу, так что машина поравнялась с пешеходом. Человек побежал.
      — Я серьезно, — продолжал Бэррон. Таким же тоном он мог требовать возврата денег за некачественный продукт или рассуждать о возрождении рока. — Вот неопровержимое доказательство, что большинство преступников — полные придурки. Если бы этот парень не оборачивался хоть десять секунд, — он вывернул руль вправо, следуя за подозреваемым на Пайн-стрит, — тогда бы у него не возникло бы никаких проблем. Но он захотел поиграть в кошки-мышки, и, держу пари, ему есть что скрывать. Смотри, да у него же на спине написано: «Задержите меня»... Ладно, не важно. Давай выведем его на чистую воду.
      Бэррон включил мигалку и сирену и с силой притопил педаль газа. Парень уже сильно запыхался. Когда они проскочили мимо него и остановились на стоянке, было похоже, что он обрадован вынужденной остановкой. Через несколько секунд Бэррон уже вышел из машины, и они с Мейси направились к нему по сходящейся траектории. Беглец поднял руки и дышал так, будто его ударили кулаком поддых. Казалось, Бэррон опознал этого человека только со второй попытки:
      — Эге, Терри Скарф. Смотри, Мейси, это же Терри Скарф. Как жизнь, Терри? Тебя выпустили? И чем же они думали?
      — Может, они проголосовали, — предположила Мейси.
      Имя Терри Скарфа было в списке условно освобожденных. Другие полицейские говорили, что в этих местах он был одним из самых известных представителей низших слоев общества. Он был чуть выше пяти футов ростом и болезненно худой. Несмотря на относительную молодость, его лицо было испещрено морщинами, словно все еще хранило отпечаток башмака того, кто наступил на него в последний раз.
      — Ага, что-то вроде выборочного опроса общественного мнения. Ты, Терри, слабое звено. Так что выметайся из нашей уютной тюрьмы. У тебя при себе что-нибудь есть, Терри?
      Скарф покачал головой.
      — Уверен? Лучше скажи сразу. Потому что, не дай бог, я обшмонаю тебя и найду какой-нибудь предмет, которым можно пустить человеку кровь. Скажу сразу, если ты думаешь, что в аэропортах личный досмотр проводят несколько некорректно, ты пересмотришь свою точку зрения, пообщавшись со мной поближе. Найди я у тебя хоть пилочку для ногтей, и тебе париться на нарах за ношение оружия. Не говоря уже о том, что твое поведение сейчас было оскорбительным по отношению к представителю охраны порядка. Спрашиваю еще раз: есть у тебя что-нибудь, что могло бы нас заинтересовать? Острые предметы? Иголки?
      Скарф наконец решился подать голос:
      — Ничего у меня нет.
      — Лечь на землю, — скомандовал Бэррон.
      — Эй, да ладно вам, сейчас же холодно. Я говорю...
      Бэррон грубо схватил его и швырнул вниз. Скарф больно упал на колени, и всем своим видом олицетворял несогласие, но Бэррон повалил его на землю, так что тот ударился подбородком.
      — Не обязательно было делать этого, — прохныкал Скарф, пока Бэррон обыскивал его.
      — Встать, — велел Бэррон, когда закончил.
      Скарф поднялся на ноги и отряхнул грязь с ладоней.
      — И зачем ты убегал от нас? — поинтересовался Бэррон.
      — Я не от вас бежал — так, просто торопился кое-куда.
      — Это интересно. Куда?
      — Кое-куда.
      — Хочешь, чтоб мы тебя забрали? Давно тебя освободили?
      — В понедельник.
      — В понедельник? — переспросил громко Бэррон. — Хочешь сказать, ты на свободе всего пару дней и уже сбегаешь и отказываешься сотрудничать с офицерами своего родного полицейского управления?
      — Я же сказал, не убегал я! Ну, занятой я человек. У меня дела.
      — А в тюрьме ты этими делами сможешь заниматься?
      Скарф озадаченно посмотрел на него.
      — Н-нет.
      — Да? А похоже, ты очень спешишь туда попасть. Я подумал, может это не такие важные дела. Знаешь, не зависящие от геополитической ситуации.
      Скарф держал рот на замке.
      — Ты придурок, Терри, — продолжал Бэррон, и сейчас его голос звучал более серьезно. — Ты придурок, и, если не будешь следить за собой, в следующий раз у тебя могут быть серьезные неприятности. А теперь вали отсюда.
      Мейси недоверчиво посмотрела на Бэррона.
      — Ты что, отпускаешь его?
      — А что делать? Арестовать его? За то, что оделся не по возрасту?
      — Он бежал.
      — Да, но... Эй, ты все еще здесь?
      Скарф застыл в замешательстве, не зная, к какому все-таки решению пришли двое полицейских.
      — Я же сказал, вали! Давай, пока я не передумал.
      Скарф последний раз посмотрел на Мейси, пожал плечами, потом быстро зашагал в сторону стоянки и растворился в ночи. Двое полицейских повернулись друг к другу.
      — Брось, Мейси, — сказал Бэррон. — Не надо больше так себя вести.
      — Это как?
      — Критиковать меня перед таким ничтожеством, как Терри Скарф.
      — Но человек просто так не побежит. Что-то здесь не так.
      — Ну и что мы должны были делать? Приволочь в участок, смотреть, как он сидит полсуток в «обезьяннике», а потом отвести его в суд? Может, нам даже повезет с судьей, и его досрочное освобождение будет аннулировано, и что тогда? Его посадят еще на шесть месяцев. Подумаешь! Сейчас Терри нам больше полезен на улице. Он слышит всякое, и, может, в будущем его информация пригодится. Теперь он наш должник. Он у нас в кармане.
      Мейси ничего не сказала. Они сели в машину и поехали обратно к Конгресс-стрит.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24