Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Власть без славы

ModernLib.Net / Холт Виктория / Власть без славы - Чтение (стр. 3)
Автор: Холт Виктория
Жанр:

 

 


      – В этом и состоит дипломатия.
      – Я не понимаю.
      – Мало кто понимает суть дипломатии. Это – искусство под маской приличия и вежливости скрывать истину.
      – Почему люди не говорят открыто то, что думают?
      – Потому что это может повлечь за собой нежелательные последствия.
      Я не знала, что среди прочего одним из предметов обсуждения между королем, кардиналом и французским послом была я. Сначала объявили, что мне надлежит ехать в Ладлоу.
      Сообщила мне об этом моя мать. Когда она вошла в комнату, я была поражена тем, как резко она постарела – в волосах проступила седина, на лице стали заметны морщины, и кожа приобрела нездоровый оттенок.
      – Ты поедешь в Ладлоу, – сказала она, – уверена, тебе там понравится.
      – А почему так неожиданно? – спросила я, уже привыкнув, что на все есть свои причины.
      – Твой отец находит, что для тебя так лучше. Ладлоу – это замок для особо значительных персон. Там очень красиво. Когда в Ладлоу жил твой дядя Артур, он был принцем Уэльским. И тебе отец собирается дать этот титул.
      Мне было приятно это слышать, тем более после того тревожного ощущения, которое вызвали во мне почести, коих был удостоен Генри Фитцрой.
      – С тобой поедет твой двор. Все будет так же, как здесь.
      – А вы, миледи?
      Она плотно сжала губы – видно было, как ей тяжело.
      – Я, разумеется, останусь здесь, при большом дворе. Но мы будем часто встречаться. Отец настаивает на твоем немедленном отъезде.
      – Это означает, – сказала графиня, – что король объявляет вас принцессой Уэльской.
      – То есть наследницей престола?
      – Безусловно.
      – Может быть, он понял, что людям не понравилось, что он оказывает почести Генри Фитцрою?
      – О нет, это пустяки. Ваше достоинство они не унижают. Вы его законная дочь, и все это знают. А теперь нам нужно поскорей собраться в дорогу.

* * *

      Мои родители и весь королевский двор сопровождали нас до Лэнгли в графстве Хафедшир. Между отцом и матерью чувствовалась напряженность. Отец неестественно смеялся. Когда мы прощались, он назвал меня своей принцессой, принцессой Уэльской.
      Графиня заметила, что впервые этот титул был дарован особе женского пола. Моя мать ласково улыбнулась на прощанье, но скрыть свою печаль ей не удалось – мне хотелось броситься к ней, защитить, разделить с ней ее боль, только бы она рассказала мне, что ее так мучит.
      Наконец, они уехали, а я со своей свитой продолжала путь в Ладлоу.
      Вокруг действительно было очень красиво. Замок находился недалеко от прелестного городка, и, когда мы проезжали через него, люди вышли на улицы, чтобы приветствовать свою принцессу.
      Графиня сообщила, что в связи с моим теперешним высоким положением двор мой теперь будет более многочисленным.
      Мне это все нравилось. Глупо переживать, говорила я себе, по поводу какого-то маленького бастарда Фитцроя, не мог же отец ставить его выше только потому, что он – мальчик. Народ любит меня, иначе не стал бы кричать: «Боже, храни нашу юную принцессу!»
      Замок, представлявший собой выдающийся образец норманнской архитектуры, был построен вскоре после норманнского завоевания архитектором Роджером де Монтгомери. Правда, с этим замком были связаны некоторые печальные события. Здесь жил после смерти своего отца маленький Эдуард V. Здесь же его провозгласили королем, а тремя месяцами позже он оказался в Тауэре вместе со своим младшим братом герцогом Йоркским, где и был убит, как говорят, родным дядей – Ричардом III. Зная эту грустную историю, я часто думала, находясь в этих стенах, о судьбе невинного ребенка и о тех людях, способных на все, чтобы отобрать корону у наследных принцев.
      Первый муж моей матери жил здесь с ней пять месяцев и здесь же скончался. Я старалась представить себе молодую девушку, привезенную сюда из родной Испании. Как она жила среди чужих людей, юная вдова, одинокая и несчастная, пока мой отец, как сказочный рыцарь, не спас ее, сделав своей женой.
      И вот теперь здесь жила я, не совсем понимая, чем заслужила такое возвышение и столь пышный двор. К счастью, я не ведала, что у Генри Фитцроя двор гораздо пышней.
      Это был мой первый опыт управления маленьким государством – я чувствовала себя королевой в миниатюре. Мне подавали прошения, я председательствовала в Совете. При мне постоянно находилась графиня, учившая, как выступать в Совете, как обходиться с теми, кто приходил с какой-то просьбой. На книги времени теперь не оставалось – я изучала другую науку.
      Мой двор включал в себя официальных лиц, число которых было весьма внушительным: главный управляющий, камергер, казначей… И еще пятнадцать придворных дам самого высокого происхождения, находившихся под началом графини Солсбери. Она руководила нами всеми, и чуть что мне было неясно, я бежала к ней за советом.
      Я понемногу забывала свое разочарование в императоре, хотя в глубине души все еще надеялась, что он женится на мне. Но главное, я наслаждалась своим новым положением.
      Как прекрасно было сбросить с себя бремя Людовикуса Виваса с его мучительными зубрежками и бесконечными запретами! Единственное, чего мне недоставало, – это общества матери. Мне оставалось только рисовать в своем воображении ее жизнь здесь, в этом дворце, в этом парке, но трудно было представить себе тот мир, в котором тебя не существовало.
      Наступило Рождество. Я, конечно, была в центре внимания и не скрывала, что мне это очень нравилось.
      Графиня от души радовалась тому, что я весела и счастлива. Но нет-нет во мне закрадывалось тревожное чувство, будто она от меня что-то скрывает.
      И вот в марте графиня пришла ко мне со словами:
      – Пожалуйста, принцесса, не говорите больше об императоре так, как раньше.
      – Но я все еще думаю о нем.
      – Однако вы понимаете, что помолвка была на самом деле актом межгосударственных отношений, которые, как вам известно, строятся на весьма хрупком основании.
      – Графиня, что вы хотите мне сказать?
      – Что ж, – сказала она со вздохом, – придется поставить вас в известность, хотя эта новость, надеюсь, уже не поразит вас, поскольку вы были к ней подготовлены. Император женился на Изабелле Португальской.
      Я смотрела на нее широко открытыми глазами, все еще не веря своим ушам. Мне не раз намекали на возможность этого брака, но я не верила. Мы же обручены! Как же он мог жениться на другой?!
      Графиня беспомощно пожала плечами.
      – Вам было всего шесть лет, – сказала она наконец, – и вы видели его всего один раз. Это – плод вашего воображения, не больше. И когда вы трезво взглянете на вещи, то сами все поймете.
      – Да, плод моего воображения, – подтвердила я.
      И притворилась, что мне нет никакого дела до императора с его женитьбой. Но на самом деле ничто не могло облегчить мою боль. Лежа в постели, я горько плакала над тем, как вероломны правители, как жесток этот мир и как вмиг рассеялись мои детские грезы.

РЕДЖИНАЛЬД ПОУЛ

      Женитьба императора надолго отравила мне жизнь. Не успев проснуться, я начинала терзать себя одним и тем же вопросом: как он мог так поступить? И успокаивала себя тем, что, будь я постарше, он, конечно, предпочел бы меня Изабелле Португальской. В эти дни мне особенно не хватало матери. Я знала, что она тоже переживает, ведь в своих мечтах она видела меня испанской королевой. Но наши мечты так и остались мечтами.
      А в Ладлоу тем временем жизнь шла своим чередом и, надо сказать, доставляла мне удовольствие – я впервые почувствовала вкус власти, и мне это нравилось.
      Но скоро вновь пришлось убедиться, что счастливые дни мимолетны.
      Ко мне зашла графиня и сообщила новость, от которой я пришла в ужас.
      Какая все-таки удивительная женщина – графиня Солсбери, думала я, ради меня она готова на все, несмотря на то, что ее собственное положение при дворе весьма непрочно.
      Графиня знала об отношении короля к Плантагенетам и должна была взвешивать каждое слово, обдумывать каждый шаг, но она была не робкого десятка и всегда делала только то, что считала справедливым, даже если это грозило опасностью. И вот сейчас она снова пошла на риск ради того, чтобы предупредить меня и смягчить удар.
      – Вы, конечно, знаете, принцесса, – начала она издалека, – что вопрос о вашем замужестве имеет для вашего отца принципиальное значение. Иначе и быть не может, учитывая ваше высокое положение.
      – Знаю, – ответила я, – но какой толк во всех этих помолвках, которые все равно никто всерьез не воспринимает?
      – Они имеют значение в тот момент, когда обе стороны подписывают соглашение.
      – Если это соглашение остается в силе, – с горечью заметила я.
      Она нежно обняла меня, что позволяла себе, только когда мы бывали одни.
      – Дорогая моя девочка, у вас с императором слишком большая разница в возрасте. Если бы вы могли тогда пожениться…
      – Я рада, что этого не произошло. Если он не смог сохранить верность…не сдержал обещание… лучше уж так, чем…
      Она еще теснее прижала меня к себе.
      – У вас будет еще много предложений, – мягко проговорила она.
      – Я не буду рассматривать их всерьез.
      – Что ж, вы еще не достигли возраста, когда вступают в брак. Пройдет год-два, прежде чем можно будет говорить о свадьбе.
      – Графиня, вы намерены мне что-то сказать?
      – Да. Но вы не должны относиться к этому серьезно. Это – всего лишь дипломатический жест, не более.
      – Говорите, кто!
      – Король Франции.
      Я подумала, что ослышалась. Враг моего отца! О нем говорили как о самом гнусном, самом коварном человеке во всей Европе. Нет, не может быть!
      – Но мы же в состоянии войны…
      – Это уже в прошлом. Сейчас между нашими странами снова дружеские отношения, и мы снова объединились против императора.
      – Нет, не может быть! – воскликнула я.
      – Не расстраивайтесь, принцесса. Помолвка все равно ничем не кончится. Я просто хотела, чтобы неприятное известие не застало вас врасплох. Но волноваться, поверьте, не стоит. Это – чистая формальность.
      – Но я была уверена, что он в плену у императора…
      – Они заключили Мадридское соглашение, согласно которому Франциск освобожден, но на очень жестких условиях. Ему придется отдать императору значительные территории, кажется, Милан, Неаполь, Бургундию и что-то еще. Кроме того, он послал в Мадрид двух своих сыновей в качестве заложников.
      – И он согласился?!
      – Они уже там.
      – Но они же дети! Как можно?
      – Франциску было необходимо вернуться на родину. Все очень и очень непросто.
      – И за такого человека отец хочет выдать меня замуж!
      – Сомневаюсь, что ваш отец действительно этого хотел, – со вздохом сказала графиня. – Полагаю, ему важно было дать понять императору, что тот не столь всемогущ, как думает. Против него уже объединяются несколько стран.
      – Как же это все омерзительно!
      – Ничего не поделаешь. Так управляют государствами.
      – Я никогда не буду править такими методами.
      Графиня ласково улыбнулась.
      – Уверена, вы будете править мудро и справедливо. Ну а сейчас надо просто хладнокровно воспринять это известие. Готова поклясться, что помолвка не будет иметь продолжения. Есть еще один момент во всей этой истории – по условиям Мадридского соглашения Франциск должен жениться на сестре Карла – Элеоноре. Он связан по рукам и ногам, так как отдал сыновей в заложники.
      – А сколько лет французскому королю?
      – Скоро – тридцать два.
      При этом графиня не упомянула о том, что было широко известно, – большая часть его жизни прошла в излишествах и распутстве, поэтому он выглядел много старше своих лет. А попав в тюрьму, заболел и чуть не умер, но его выходила Маргерит, родная сестра, специально приехавшая в Мадрид ухаживать за братом.
      Я с содроганием думала о Франциске, представляя его чудовищем, порождением сатаны. Говорили, что похоть его была ненасытна – он не пропускал ни одной юбки. Неужели и вправду отец решил бросить ему меня на съедение?
      Не успела я прийти в себя, потеряв моего обожаемого императора, как ко мне уже потянулись лапы этого монстра!
      Что ж, говорила я себе, таков, видно, удел всех принцесс королевской крови – ими можно распоряжаться так, как того требуют интересы государства. А я едва лишь начала в чем-то разбираться, на какое-то время почувствовав себя королевой… И тут же меня вернули к суровой действительности, дав понять, что я – всего лишь женщина, подвластная королю.
      Со страхом ждала я посланцев короля, которые повезут меня во дворец, где обручат с ненавистным Франциском.

* * *

      Шли дни, но никто не приезжал. Графиня меня успокаивала – столь абсурдное предложение вряд ли возымеет последствия, и поэтому надо относиться к нему как к чисто политическому жесту.
      В силу своего положения королевы в миниатюре, которое я занимала в Ладлоу, я стала больше интересоваться политикой. Меня занимали не столько события римской истории, сколько то, что сегодня происходило в Европе. Я почувствовала вкус власти и уже подумывала о том времени, когда стану править Англией. Мать постарела и не могла иметь детей, а кроме меня других наследников престола не было. Титул принцессы Уэльской и наличие собственного двора в Ладлоу придавали мне вес в собственных глазах.
      Неверность императора подействовала отрезвляюще. Хватит, говорила я себе, пора покончить с романтическими иллюзиями и сказками про рыцарей. Я очень изменилась. Отныне мысль о короне не покидала меня, действуя как живительный бальзам.
      Однажды в Ладлоу появился незнакомый молодой человек. Графиня привела его ко мне и с нескрываемой гордостью сказала:
      – Позвольте представить вам, Ваше Высочество, моего сына Реджинальда Поула.
      Я протянула руку для поцелуя. Так вот он какой, любимый сын графини! Совсем не похож на тех мужчин, каких я видела до сих пор. Невысокий, хрупкого сложения, бледный, с каштановыми волосами и серыми, чуть-чуть с голубизной, глазами, он поражал не столько красотой, сколько благородством. Я не могла смотреть на него с тем холодным равнодушием, которое уже становилось для меня привычным. При виде Реджинальда во мне встрепенулись, казалось, забытые чувства, снова захотелось поверить в добро.
      Реджинальд держался почтительно, но не подобострастно, как и подобает Плантагенету, в чьих жилах течет кровь английских королей.
      – Реджинальд только что приехал из Падуи, он там учился, – сообщила графиня.
      – Вы собираетесь остаться в Англии? – спросила я.
      – Еще не решил, Ваше Высочество, посмотрим, как сложатся обстоятельства.
      – Ваш отец, – заметила графиня, – принял его очень сердечно.
      – Да, – подтвердил Реджинальд, – Его Величество отнесся ко мне весьма благосклонно. Я сказал ему, что намерен продолжить образование в картезианском монастыре в Шеене.
      Мы стали много времени проводить вместе и, несмотря на разницу в возрасте – ему было шестнадцать, – мне показалось, что ему со мной было интересно. Вот когда я с благодарностью вспомнила Людовикуса Виваса! Реджинальд был откровенно поражен моей образованностью.
      Графиня радовалась, что мы подружились, и старалась почаще оставлять нас вдвоем. Мне льстило, что он разговаривает со мной как со взрослой, и благодаря его обществу я окончательно освободилась от мыслей об императоре и грозящей помолвке. Приятно мне было и то, что он восхищался моим отцом и испытывал глубокое уважение к моей матери.
      Он был разносторонне образован, но нисколько этим не кичился, поэтому общаться с ним было легко и приятно. Он откровенно обсуждал со мной тему захвата власти Тюдорами, ничего не боясь, потому что для него правда была превыше всего. Я всегда буду благодарна Реджинальду Поулу за то, что он вернул мне утраченную было веру в людей, появившись в моей жизни тогда, когда я чувствовала себя внутренне опустошенной.
      Однажды он рассказывал мне о своем деде – Георге, герцоге Кларенском, который умер в Тауэре не без помощи, как говорили, своего брата, короля Эдуарда IV.
      – Да, – задумчиво произнес Реджинальд, закончив печальное повествование, – пожалуй, нет ничего опаснее, чем близость к трону. Вам, принцесса, всегда придется быть настороже.
      – Я это знаю.
      – Наступит день, когда вы станете королевой Англии, и к этому надо хорошо подготовиться.
      – Да. Я все решила.
      – Вы еще очень молоды, – он посмотрел на меня с улыбкой.
      – За последний год я очень повзрослела.
      Он сразу понял, что я имею в виду. Ему было известно, что меня, как мячик, перебросили от Карла к Франциску. Но я ему ни словом не обмолвилась об этом – мы уже понимали друг друга без слов.
      – Брак с Франциском не состоится, – сказал он.
      – Я молюсь, чтобы это было так.
      – Не мучайте себя. Франциск все равно женится на сестре императора – у него нет выхода. А вашу помолвку никто всерьез не воспримет.
      Он не скрывал, что счастлив видеть, какие добрые отношения между мной и его матерью.
      – Она любит вас, как родную дочь.
      – Мы не разлучаемся со дня моего рождения.
      – Моя мать – замечательная женщина. Король вернул ей все поместья, когда взошел на престол. Это была своего рода компенсация за убийство Генрихом VII моего дяди – графа Уорвика, претендовавшего на корону.
      – Я искренне сожалею, что это сделал мой дед.
      – Опять все та же жажда власти, все то же стремление обладать короной… Ваш дед не убил бы человека даже из чувства мести, но коль скоро возникла угроза трону, он счел своим долгом поступить именно так.
      – Но может ли это служить оправданием убийства?
      – В глазах тех, кто считает, что он действовал в интересах государства, – может. Другое дело, если он совершил убийство, стремясь еще более возвеличить себя. Правда, многие считают любое убийство смертным грехом. Ваш дед, как мне представляется, хотел любой ценой избежать гражданской войны. А такая опасность существует, когда есть несколько претендентов на трон. И король вполне мог рассудить, что, лишив жизни одного человека, он тем самым спасает тысячи людей, которые могли бы стать жертвами гражданской войны. С этой точки зрения, его действия можно, пожалуй, оправдать.
      – А как вы сами думаете?
      – Нужно рассматривать каждый случай отдельно, в зависимости от конкретных обстоятельств.
      – Значит, вы могли бы оправдать и убийство наследных принцев в Тауэре?
      – Ну, это слишком темное дело, принцесса. До сих пор тайна сия покрыта мраком. А не имея конкретных фактов, нельзя судить ни о чем.
      – Всегда ли известны все факты?
      – Сомневаюсь.
      – Значит, глупо вообще судить о чем бы то ни было.
      – Вы логично рассуждаете, дорогая принцесса, – сказал он, улыбнувшись мне своей доброй, мягкой улыбкой, которую я уже успела полюбить, – чтобы с вами полемизировать, надо самому иметь твердую позицию.
      Я всегда старалась втянуть его в беседу об их семье и с удовольствием слушала разные истории из его детства, когда он жил с братьями и сестрой в замке Стоуртон. Он был самым младшим, и поэтому все старшие дети нянчили его. Я пыталась себе представить их счастливую семью во главе с моей любимой графиней – я знала, какая она добрая и как должны были быть счастливы ее дети, если даже ко мне она относилась с материнской любовью.
      Реджинальд рассказывал о картезианском монастыре, где провел пять счастливых лет своей жизни. Он, как и я, любил учиться, узнавать что-то новое, и это нас еще больше сближало.
      – Его Величество всегда был ко мне благосклонен, – сказал он однажды, – мне кажется, его мучает совесть за то, что сделал его отец.
      Слышать это было особенно приятно – мне хотелось видеть своего отца не только красивым и могущественным, но и добрым. Ведь после рождения и возвышения Генри Фитцроя червь сомнения разъедал мою душу, и я не могла без чувства щемящей жалости смотреть, как страдает моя мать.
      – Король настоял на том, что он частично оплатит мое обучение, – сказал Реджинальд, – он всегда называет меня кузеном. После монастыря я поступил в Оксфордский университет. Там моим наставником был доктор Томас Линэйкр, который принимал участие и в вашем образовании, насколько мне известно.
      – О да! Он был учителем и моего дяди Артура. Это – замечательный ученый!
      – Я ему многим обязан. Моя мать всегда хотела, чтобы я связал свою жизнь с церковью. И перед смертью мой отец выразил такое же желание.
      – А вы сами этого хотите?
      – Да… Но не сейчас. Сначала я собираюсь продолжить образование, попутешествовать. Быть может, захочу жениться.
      – Конечно. Наверное, захотите!
      Он улыбнулся, и я почувствовала, как сердце мое забилось. А что, если они решат, что моим женихом будет Реджинальд, подумала я, что тогда? Ничего, ответила я сама себе, – они этого никогда не сделают. Я – принцесса, и меня будут держать в запасе для очередного политического союза. А союз непременно распадется прежде, чем дело дойдет до свадьбы.
      – Я уже побывал в нескольких странах и надеюсь еще посмотреть мир, если удастся. Должен заметить, что ко мне повсюду хорошо относились. Однако я ни в коем случае не принимаю это на свой счет – я вижу в этом дань уважения королю Англии. Признаюсь, иногда я испытывал гордость, но тут же ставил себя на место, ибо лично мне нечем гордиться.
      День пролетал за днем, и я боялась одного: однажды Реджинальд скажет, что должен уехать. Но он не торопился с отъездом, отчего мы с графиней были безмерно счастливы.
      – По-моему, принцесса, – сказала как-то она, – моему сыну тяжело расставаться с Ладлоу.
      И тут неожиданно прибыли посланцы короля. Меня охватил ужас – неужто они приехали с известием о помолвке? Я уже успокоилась, все меня убедили, что опасность миновала, но при виде королевских придворных я снова затряслась от страха.
      Вскоре пришла графиня и объявила, что завтра мы едем в Гринвич. Я смотрела на нее, как затравленный зверь, но по ее улыбке сразу поняла, что новости не такие уж и плохие.
      – Брака с французским королем не будет, – радостно сообщила она. – Он сказал, что много наслышан о вашей учености, красоте, о многих ваших достоинствах и, конечно, высоко ценит Ваше Королевское Высочество. Ему, по его словам, лучшей жены не сыскать, но он поклялся жениться на Элеоноре, сестре императора, и не может нарушить клятвы, так как его сыновья – в руках императора.
      Я захлопала в ладоши.
      – Не я ли вам говорила, принцесса, что нечего бояться, ну-ка, ответьте, – потребовала графиня.
      – Вы, вы, кто же еще! – радостно воскликнула я.
      Выдержав паузу, она сказала:
      – Поступило новое предложение.
      Я смотрела на нее с нескрываемым интересом.
      – На этот раз брак еще очень долго не будет иметь место. Поскольку вы не можете выйти замуж за отца, то станете невестой его сына.
      – Который… в плену?
      – Совершенно верно. Вместе со своим старшим братом. Вы будете помолвлены с младшим – герцогом Орлеанским.
      – Но он же совсем ребенок!
      – Тем лучше, не правда ли? До свадьбы еще очень далеко.
      Моя радость была несколько омрачена сознанием, что меня все-таки обручат – пусть не со старым королем, а с малолетним принцем, который был младше меня на три года.
      Я чувствовала себя бесконечно униженной. Но можно было посмотреть на все это и с другой стороны – главное, что судьба избавила меня от человека с репутацией развратника, а что касается маленького принца, то ему еще надо вырасти – в общем, все было не так уж и плохо.
      – Скоро прибудут посланники из Франции, принцесса, а это значит…
      – Что завтра мы едем в Гринвич, – подхватила я.
      Закончился прекрасный период моей жизни, продолжавшийся восемнадцать месяцев. Но особенно приятными были последние несколько недель, которые я провела в обществе Реджинальда Поула.

* * *

      Из всех королевских дворцов я особенно любила Гринвич. Может быть, потому, что там я родилась. Там же, кстати, родился и мой отец, который, так же, как и я, предпочитал его всем остальным резиденциям. Наверное, поэтому он выбрал именно Гринвич для встречи посланников Франции, направлявшихся к нам, чтобы заключить брачный договор между принцессой Уэльской и принцем Франции.
      Генрих VII расширил дворец, пристроив кирпичный фасад с видом на реку. Он также завершил строительство башни в парке, начатое задолго до него, – мой дед обожал порядок. Его мучили две вещи: страх, что его могут свергнуть, и угрызения совести по поводу того, что сам он отнял трон у Плантагенетов. И он многое делал, чтобы умилостивить Всевышнего. Одним из таких деяний была постройка монастыря рядом с дворцом, который он подарил монашескому ордену францисканцев.
      Что касается моего отца, то его отличительной чертой было делать все лучше и с большим размахом, чем это делалось до него. Став королем, он значительно расширил дворец в Гринвиче, придав ему невиданное доселе великолепие. И где, как не в его любимом Гринвиче, было пустить пыль в глаза иностранцам, тем более – французам.
      Меня встретили с радостным оживлением. Отец, как всегда шумный, кипучий, поднял меня вверх своими сильными руками и посмотрел в лицо. Потом, довольный, засмеялся и запечатлел на моей щеке смачный поцелуй.
      – Повезло же тебе, радость моя, – пробасил он, – видишь, что я для тебя приготовил? Такой брак, которому все будут завидовать! Но ты заслужила, заслужила – наслышан о твоих успехах от леди Солсбери. Ну а теперь за дело – подготовимся к веселью!
      Мать стояла тихая и грустная. Внутри меня шевельнулся страх – у нее был совсем больной вид. Она улыбалась мне, но в ее глазах застыла такая глубокая печаль, что я поняла – случилось что-то непоправимое. Хотя по отцу этого никак нельзя было сказать.
      Делегацию французских гостей должен был возглавлять епископ Тарбский, и мне следовало хорошенько подготовиться, чтобы играть ведущую роль во всех торжественных и увеселительных церемониях.
      Уединившись с леди Солсбери, мы принялись повторять все, что я умела, – свободно болтать по-французски, грациозно делать реверансы, изящно протягивать руку для поцелуя и кружиться в танце с такой легкостью, чтобы гости пришли в восхищение.
      Мною владело смешанное чувство стыда и обиды – мне не хотелось ничего изображать. Зачем? Чтобы показать себя достойной выйти замуж за малолетнего принца, которого я никогда не видела и, даст Бог, не увижу? Но больше всего меня угнетало то, что моя мать была в ужасном состоянии.
      Я поделилась своими опасениями с графиней.
      – Да, что-то ее тревожит, – уклончиво сказала она.
      Во дворце царила какая-то странная атмосфера – перешептывание, многозначительные взгляды, напряженное молчание. Но спросить, в чем дело, было не у кого.
      В ожидании гостей отец приказал изменить внутреннее убранство главного банкетного зала. День и ночь там трудились столяры, обивщики, художники – чтобы успеть к приезду французов. Отец, славившийся гостеприимством, на этот раз решил превзойти самого себя.
      К главному залу примыкала театральная гостиная. Французы считали себя тонкими ценителями искусства, и у отца возникло желание поразить их воображение своим художественным вкусом: пол в гостиной был устлан шелковыми коврами с вытканными золотом геральдическими лилиями, а потолок разрисован в виде звездного неба. Пожалуй, только огромное полотно Ганса Гольбейна, висевшее в банкетном зале, несколько нарушало профранцузский стиль интерьера – картина была написана в тот год, когда отец одержал победу над французами в битве при Теруанне. На мой взгляд, Гольбейн призван был слегка отрезвить гостей после восторгов по поводу геральдических лилий.
      В этой гостиной мы с придворными дамами репетировали предстоящий балет, сочиненный специально для почетных гостей.
      Я вообще любила танцы, но в данном случае по понятным причинам не испытывала большого удовольствия. Меня не покидали тревожные мысли о матери и чувство отвращения ко всей этой брачной затее, которая, утешала я себя, все равно ни к чему не приведет.
      Посланники прибыли, и мне надлежало их встретить. Во время церемонии встречи я краем глаза наблюдала за отцом – он улыбался своей широкой, добродушной улыбкой, – значит, все хорошо. Но я не забывала, как молниеносно могло измениться его настроение, и потому была настороже – не дай Бог, его глаза станут вдруг похожи на льдинки, а полные губы в один миг превратятся в тонкую, кривую ниточку…
      Но все прошло как нельзя лучше. Я свободно разговаривала с гостями по-французски, они расточали мне комплименты, а отец благодушно улыбался. Свой первый экзамен я, кажется, сдала успешно.
      Затем начался торжественный обед. Отец с матерью сидели во главе длинного стола, расположенного таким образом, что сидящие за ним могли любоваться всем великолепием зала. Я с французскими посланниками и самыми знатными придворными дамами – за другим столом. Пиршество, казалось, длилось бесконечно. От меня требовалось все это время развлекать гостей беседой на французском языке, что я и делала ко всеобщему удовольствию. Всевозможные яства, мясо, рыба, пироги и торты – чего только не было! – подавались на золотых и серебряных блюдах. И все это сопровождалось тихой музыкой, исполнявшейся небольшим оркестром.
      После обеда гостей развлекали сначала дети. Они читали стихи и пели песни. В шутливом бою дети побеждали зло и праздновали победу добра.
      Как и было задумано, я незаметно удалилась, и, пока шло детское представление, мы с семью дамами успели переодеться. Наши костюмы были сшиты из золотой ткани, усыпанной пурпурными блестками, а на головах у нас были пурпурного цвета шляпы, украшенные жемчугом и драгоценными камнями. Когда раздвинулся занавес, отделявший банкетный зал от театральной гостиной, зрителям открылся вид на две пещеры – из одной вышла я с моими дамами, из другой – семь кавалеров. Мы станцевали наш балет под нескончаемые аплодисменты, гораздо лучше, чем на репетициях. Особенно приветствовали меня, как солистку.
      Отец был очень доволен – день прошел именно так, как ему хотелось. А я заснула счастливая от сознания собственного триумфа.
      На другой день опять были пиршества и развлечения. И снова французы осыпали меня комплиментами, пораженные, как они говорили, моей красотой и образованностью.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26