Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Ненаписанные романы

ModernLib.Net / Исторические приключения / Семенов Юлиан Семенович / Ненаписанные романы - Чтение (стр. 11)
Автор: Семенов Юлиан Семенович
Жанр: Исторические приключения

 

 


      (Какой главком, в какой стране мог позволить себе столь презрительно-высокомерное отношение как к докладам с мест кровопролитных боев, так и к позиции мозга Красной Армии, ее Генерального штаба?!
      А ведь еще 13 сентября начальник штаба Юго-Западного фронта генерал-майор Тупиков сообщал Шапошникову: "Начало понятной Вам катастрофы - дело пары дней".)
      Василевский: "Ознакомившись в этим донесением, Верховный Главнокомандующий спросил Шапошникова, что тот намерен ответить. И тут же сам продиктовал ответ: "Генерал-майор Тупиков представил в Генштаб паническое донесение. Обстановка, наоборот, требует сохранения исключительного хладнокровия... Необходимо неуклонно выполнять указания т. Сталина, данные вам 11 сентября. Б. Шапошников. 14 сентября 1941 года, 5 ч. 00 м."..."
      Примечательно: понимая возможность катастрофы, Сталин подписал эту шифровку фамилией Шапошникова - будет на кого свалить вину в случае краха.
      Василевский: "Только 17 сентября Сталин разрешил оставить Киев. В ночь на 18 сентября командование фронта отдало приказ отходить с боем из окружения. Однако вскоре связь штаба фронта со штабами армий и со Ставкой была прервана... 20 сентября погибли в бою (по иной версии - застрелились. - Ю. С.) комфронта М. П. Кирпонос, член Военного совета, секретарь ЦК КПУ М. А. Бурмистренко и начальник штаба Тупиков..."
      Тот самый, кого Сталин посмел обозвать "паникером"... А этот герой сердцем болел за жизнь красноармейцев, блестяще выполнял свой долг - под беспрерывными бомбежками нацистов, без сна и отдыха - истинный патриот Отечества. Убежден, что эти военачальники заслуживают того, чтобы быть помянутыми в том Памятнике жертвам сталинского террора, который мы не можем не воздвигнуть: предательство Памяти - преступно и мстит новыми ужасами...
      Василевский: "Мне не раз приходилось слышать, что Генштаб в предвоенные годы мало уделял внимания укреплению обороны Ленинграда... Предвидел ли Генштаб возможность агрессии по побережью моря, через Прибалтику? Да, безусловно. И оперативным планом, разработанным Шапошниковым, были предусмотрены меры борьбы с врагом на этом направлении".
      Однако же читатель помнит замечание Василевского что Сталин требовал разработки лишь юго-западного варианта"!
      ...Примечательно, что в "Биографии" Сталина ни слова не говорится о трагической блокаде Ленинграда, о мужестве осажденного города, о гибели сотен тысяч - от голода и холода.
      Василевский: "В связи с обострением обстановки под Ленинградом (виною чему было в первую очередь упрямое самодурство Сталина, упрекать советских солдат кощунственно. - Ю. С.) Ворошилов и Жданов были вы званы в Ставку. Разговор происходил на станции метро "Кировская". Верховный сурово обошелся с ними и потребовал разработать оперативный план защиты Ленинграда. Ворошилов и Жданов не выразили ни слова обиды на резкость тона..."
      Почему?! Ведь им же было прекрасно известно, кто повинен в том, что Генеральному штабу было запрещено заниматься разработкой планов обороны Ленинграда накануне войны?! Где чувство собственного достоинства?! Верность правде?! Справедливости?!
      В том-то и заключается преступление Сталина, что начиная с 1924 года, когда от нас ушел Ильич, он планомерно и по-византийски виртуозно уничтожал всех, кто имел собственное мнение и не боялся его отстаивать под страхом быть объявленным "оппозиционером", "социал-демократом", после - "врагом народа", а уж засим - "диверсантом", "шпионом", "террористом", "фашистским наймитом".
      Государственный страх сделался у нас нормой жизни; возражение Вождю каралось смертью; люди ломались, добровольно называя черное - белым, лишь бы выжить!
      Василевский: "Ставка Верховного Главнокомандования (то есть Сталин. - Ю. С.) приказала войскам Волховского и Ленинградского фронтов нанести поражение вражеской группировке и снять блокаду с Ленинграда... В начале января 1942 года советские войска перешли в наступление. Но нас постигла неудача... В конце апреля 1942 года в Ставку прибыл командующий Ленинградским фронтом М. С. Хозин... Он предложил объединить войска Ленинградского и Волховского фронтов... Шапошников сразу же выступил против такого предложения. Сталин, наоборот, встал на позицию Хозина... Решение Ставки о ликвидации Волховского фронта оказалось ошибочным".
      Благодаря этому своеволию Сталина, прошедшему, конечно же, безнаказанно, прорыв блокады Ленинграда был осуществлен лишь через год, в январе 1943-го, что стоило жителям города-героя сотен тысяч жизней.
      ...А что произошло весной 1942-го под Харьковом?
      Генеральный штаб возражал против плана командующего Юго-Западным фронтом Тимошенко - тот поначалу намеревался вернуть Киев, но после категорического возражения Шапошникова скорректировал свои предложения: надо овладеть Харьковом и создать предпосылки для освобождения Донбасса.
      "Шапошников стоял на своем, предлагая воздержаться от столь рискованной операции, - свидетельствовал Василевский. - Сталин, однако, дал разрешение Тимошенко на проведение этой операции и приказал Генштабу ни в какие вопросы по ней не вмешиваться... 12 мая, то есть в разгар неудачных для нас событий в Крыму, войска Юго-Западного фронта перешли в наступление. Сначала оно развивалось успешно, и это дало повод Верховному бросить Генштабу резкий упрек, что по его настоянию он чуть было не отменил удачно развивающуюся операцию. Но уже 17 мая ударная группировка противника перешла в контрнаступление... С утра 18 мая обстановка для наших войск продолжала ухудшаться... Мне позвонил член Военного совета юго-западного направления Н. С. Хрущев. Он сообщил, что Сталин отклонил их предложение о немедленном прекращении наступления, и попросил меня еще раз доложить Верховному об их просьбе. Я ответил, что уже не однажды пытался убедить Верховного в этом... Сталин отклонил мои предложения... Поэтому я порекомендовал Хрущеву, как члену Политбюро ЦК, обратиться непосредственно к Верховному... Вскоре Хрущев сообщил мне, что разговор с Верховным - через Маленкова - состоялся, что тот подтвердил распоряжение о продолжении наступления... 19 мая ударная группировка вышла в тыл советским войскам, и только тогда Тимошенко отдал, наконец, приказ прекратить дальнейшее наступление на Харьков... Но, к сожалению, состоялось оно слишком поздно: три армии Южного и Юго-Западного фронтов понесли тяжелые потери. Погибли командарм-57 генерал-лейтенант К. П. Подлас, начальник штаба генерал А. Ф. Анисов, член Военного совета бригадный комиссар А. И. Попенко, командарм-6 генерал-лейтенант А. М. Городнянский, член Военного совета бригадный комиссар А. И. Власов, командующий армейской группой генерал-майор Л. В. Бобкин и заместитель командующего Юго-Западным фронтом генерал-лейтенант Ф. Я. Костенко. Из окружения сумела выйти лишь меньшая часть нашей ударной группировки во главе с членом Военного совета этого фронта дивизионным комиссаром К. А. Гуровым и начальником штаба 6-й армии А. Г. Батюней".
      ...Ни об одном из этих героев нет ни строчки в Советском Энциклопедическом словаре. Какова судьба тех, кто вывел наших бойцов из окружения? Что с ними стало? Где они?
      Энциклопедический словарь вышел в 1981 году, когда начальником Главного Политического управления Советской Армии был Епишев: ему нашлось место на страницах этого издания. Увы, среди перечисленных должностей, занимавшихся им, не помянут пост заместителя министра внутренних дел, коим являлся Л. П. Берия. Может быть, именно поэтому наши полководцы не могли написать правду о гибели своих учителей - Тухачевского и тех, кто разделил с ним трагическую судьбу?!
      Василевский заканчивает так: "В результате этих неудач обстановка и соотношение сил на юге резко изменились в пользу противника. Изменились, как видим, именно там, где немцы наметили свое летнее наступление. Это и обеспечило им успех прорыва к Сталинграду и на Кавказ".
      К сожалению, и в 1978 году, когда вышла книга маршала, ему приходилось не в такой, правда, мере, как Крупской, - шифровать свою концепцию; умело стыкуя фразы, используя искусство логического монтажа, Василевский обращался к тем, кто умеет читать. Проанализируйте его абзац: "Я пишу все это не для того, чтобы в какой-то степени оправдать руководство Генштаба. Вина ложится и на его руководителей, так как они не оказали помощь юго-западному направлению, хоть нас отстранили от участия в ней".
      Но как же они могли оказать помощь, если их отстранил лично Сталин?!
      ...Ах, если бы Жуков, Василевский, все наши маршалы дожили до сегодняшнего дня! Как много они смогли бы сказать нам!
      ...Советский народ потерял - в результате преступного самодурства Сталина - более ста тысяч убитыми и не менее полумиллиона пленными в районе Харькова.
      Столько же - под Ленинградом, во время авантюры с объединением фронтов.
      Кто же был в этом виноват? Конечно, начальник Генерального штаба Шапошников! Сталин никогда, ни при каких условиях своих ошибок не признавал!
      Василевский: По настоянию врачей Шапошников обратился в ГКО с просьбой перевести его на менее ответственную и более спокойную работу. Просьба была удовлетворена".
      Это произошло сразу же после харьковской катастрофы. Очередной "виновник" был найден и нейтрализован - все по-сталински, исподтишка, коварно... А ведь было тогда этому "больному" маршалу всего шестьдесят лет, на три года моложе Сталина...
      ...В воспоминаниях о войне много пишется о самообладании Сталина естественно, после первой недели депрессии, когда он впал в шоковую прострацию и самоуклонился от всякой работы.
      Когда - под нажимом членов Политбюро (пастве нужен пастырь, нам нельзя без вождя) - Сталин вернулся в Кремль, его первым актом был расстрел генерала Павлова: опять же главное - найти виновного, на которого следует свалить вину за поражение.
      Не "воля" Сталина, а героизм народа, ставшего на защиту Родины, ее гигантских пространств, заставил диктатора обрести себя; впрочем, иного выхода у него не было: для него речь шла о сохранении режима личной власти...
      Уж если и говорить о самообладании лидера, то нельзя не вспомнить Черчилля: в течение тринадцати месяцев - с мая 1940-го, когда Гитлер вошел в Париж и его офицеры наносили визиты вежливости в советское посольство, и по июнь сорок первого, когда Гитлер обрушился на Советский Союз, сэр Уинни возглавлял единственную страну на Европейском континенте, продолжавшую войну против гитлеризма. В самые ужасные месяцы бомбардировок нацистов, когда Лондон горел, превращаясь в руины, Черчилль говорил англичанам: "Мы будем продолжать войну против нацистского агрессора, даже если нам придется - под его натиском - уйти в Канаду. Все равно победа демократии над тиранией неизбежна!"
      ...Что касается "Биографии великого полководца", на совести которого миллионы жизней наших бойцов (о чем предельно ясно свидетельствуют мемуары маршала Василевского), то изучение "военного периода деятельности генералиссимуса" начинается лишь после 1943 года, когда подвигом народа Победа сделалась неотвратимой.
      О наших военачальниках, об их роли в битве под Москвой, в Севастополе, Ленинграде, на Волге, под Курском - ни слова; приводят лишь один список, который открывает Булганин, отнюдь не Жуков; адмирала Кузнецова нет и в помине - он в это время сидел в тюрьме, под пыткой, как "английский шпион"; впрочем, попал в этот список генерал армии Горбатов - не успели исключить, потому что забрали его, когда уж "Биография" поступила в продажу...
      ..Итак, без Сталина мы б войны не выиграли?!
      Внимательно прочитайте воспоминания Георгия Константиновича Жукова.
      Остановитесь на том пассаже, где маршал описывает, как он приезжал на Малую землю, где встречался с полковником Брежневым.
      Одна эта фраза сделает для умного читателя понятным, в каких условиях Жуков писал свой труд. Он поймет всю противоестественность его рассказов о Якире, Тухачевском, Примакове, Путне: были "выдающиеся полководцы", "чудесные люди", "патриоты нашей Советской Родины" - и нету! Ни слова о том, как они были расстреляны, - неужели Жукову нечего было сказать о них?! Горькую правду он унес с собою, пепелящую внутреннюю трагедию, - "ведь строки с кровью убивают, нахлынут горлом - и убьют..."
      ...Маршал Мерецков в своих "Воспоминаниях" не написал ни единого слова, как его пытали, выбивая самооговор и вздорные показания на его друзей по Красной Армии. Полно, а может, написал? Но где они, эти главы? Если уничтожены, следует восстановить по воспоминаниям тех, кто был ему близок, пока не поздно!
      Маршал Рокоссовский ни единым словом не обмолвился о том, как и за что он провел долгие годы в одиночках и карцерах ежовско-бериевских застенков. Почему? Кто запрещал? Или запрет высказывался в форме безликого мнения?
      Может быть, и эти ветераны Красной Армии неосторожно обмолвились, что войны мы не могли не выиграть, ибо это была великая война Народа, а народ, воистину, бессмертен.
      Помните Чехова! Повторяйте его трагические слова о необходимости выдавливать из себя по каплям ужас нашего векового рабства!
      Рабу нужен помазанник, верховный, тот, который освобождает от необходимости думать и принимать самостоятельные, то есть личностные, решения.
      И не будем отказываться от основополагающего жизненного принципа Маркса: "подвергай все сомнению".
      Из этой позиции высекается не скепсис или неверие, но Правда.
      29
      ...Он был искрометным человеком; друзья звали его "Шура"; бритвенно остроумный, он фонтанировал шутками, каламбурами, уничтожающими метафорами; бледное веснушчатое лицо с маленькими глазами-льдышками контрастировало с атакующей манерой речи; впрочем, публично он не любил выступать: сильно заикался, но в диалоге был словно танк - ломал и крушил собеседника. Как и обо всех, в московских литературных кругах о нем говорили разное: враги - со "слюнной" яростью, товарищи - с доброй снисходительностью. Одни утверждали, что его брат погиб в тридцать седьмом, другие считали, что, наоборот, ушел на Запад одновременно с Федором Раскольниковым и там выпустил книгу против Сталина и Ягоды; он, Шура, никогда не отвечал на вопросы о родных, булькающе смеялся и, ернически подмигивая, демонстративно переводил разговор на другое: "С-с-старичок, а п-п-правда, что в д-д-домжур [Дом журналистов] привезли р-раков?"
      Постоянно, в самые трудные годы, его поддерживал Константин Симонов; однажды Симонов сказал мне: "Шура - это энциклопедия, только страницы не разрезаны; книга, которую никто не смог толком прочесть..."
      ...В конце семидесятых он - неожиданно для меня - напечатал большую статью, поддерживая моего литературного героя Штирлица. Встретились мы спустя полгода в писательском клубе. Окруженный людьми, которые говорили громко и, казалось, заинтересованно, но на самом деле не слушая друг друга, Шура помахал мне рукой: "С-с-старика-ша, теперь я ста-а-ал твоим толкова-а-ате-лем, отныне б-б-берегись меня, айда поужинаем у к-к-композиторов, т-т-там тихо, как в морге крематория, г-г-где отпевают провинившихся..."
      (Я отчего-то сразу вспомнил маленькую комнатку морга в Кунцево, где стоял гроб с телом Хрущева; народу было мало, зато сопровождающих понаехало множество - военные автобусы, спецмашины, шпалеры охраны; я принес красные гвоздики, положил в ноги Никиты, пожал руку детям - Юле и Сереже и вернулся на шоссе, к машине: в тот же день улетал в Чили.)
      ...Когда мы с Шурой вышли из писательского клуба, было слякотно, снег превращался в дождь, не пав еще на землю, хотя даже на уровне глаз хлопья были звездно-крупные, шелестящие.
      - Старичок, объясни мне, - перестав заикаться, как только мы остались вдвоем, спросил Шура - как ты трактуешь слово "самопожирание"?
      Я прочитал ему строку поэта "Искры": "Ах, какая благодать кости ближнего глодать..."
      Словно и не услышав меня, Шура как бы продолжал говорить с самим собою:
      - Я только что закончил "Архипелаг ГУЛАГ" Александра Исаевича... Талантливо, но вывод однозначен: "бей жидов, спасай Россию", потому что "империю ужаса" создали именно евреи. А Ежов, Меркулов, Абакумов, братья Кобуловы, Цанава, Голиков, Рюмин? А кто приводил приговоры в исполнение? Севрюков, Серафимов, Царев? А кто расстреливал зэков в лагерях? Я не знаю, доживу ли до того времени, когда будет целесообразно написать правду... Ты доживешь... Вот я и хочу тебе кое-что порассказать, туфли у тебя, гляжу, на каучуке, не промокнут... Кстати, носишь "Саламандру"?
      Я отчего-то вспомнил застывшее лицо Твардовского в тот момент, когда спросил его, отчего он отказался печатать в "Новом мире" горькую книгу одной несчастной женщины, просидевшей в лагерях добрые двенадцать лет. Твардовский ответил не сразу, полез за искрошенными "Ароматными" - других сигарет не признавал, - тяжело затянулся и, по-детски удивленно глядя на кроны наших пахринских осин, вздохнул: "Видите ли, когда она была женою городского головы, и на Казанском вокзале ее "линкольн" встречал, и в гостинице "Москва" был номер "люкс" забронирован, - все было нормально, претензий у нее к Сталину не было, хотя в тюрьмах уже страдали сотни тысяч, да и ужасы коллективизации были на памяти, "головокружение", так сказать. А как самой трагедия коснулась, так и переменилось в корне ее воззрение... А литература - во всяком случае, русская - прежде всего живет страданиями, "окрест меня открывающимися"..."
      Голос человека, звучащий в тебе, его лицо, рожденное памятью, не позволяют порою дать ответ на самый, казалось бы, простой вопрос, поставленный собеседником; происходит таинственная реакция несовместимости звучаний; Шура был человеком тонким, чувствительным, притом, что умел, когда требовали обстоятельства, идти словно бронетранспортер, хрустело: давил гусеницами.
      - Ты знаешь, что сделал Сталин после смерти Дзержинского, - продолжил он, подняв воротник тонкого пальто ангорской шерсти, - скажем пока что так - после смерти Феликса Эдмундовича? Он сразу же убрал Беленького, бывшего помощника Дзержинского, с поста начальника охраны Кремля, а на его место назначил Паукера, венгра, который брил его опасной бритвой, - балабос [хозяин (евр. жаргон)] другому не доверял, а "жиллет", который ему еженедельно привозили из Берлина, царапал... С тех пор - а Бухарин, Рыков еще жили в Кремле, только Троцкий съехал на улицу Грановского, когда перестал быть Председателем Реввоенсовета, - вся информация о них и об их семьях стала поступать прямиком к Сталину. На стол. Ежедневно. Балабос знал все, абсолютно все, что о нем говорили те, кто не считал его гением... Он терпел восемь лет, можешь себе представить?! Целых восемь лет ждал своего часа - до тридцать четвертого... Вот воля, а? Вот выдержка! Он начал массовый террор, когда узнал, сколько делегатов Семнадцатого съезда проголосовало против него... А ведь ни один из них не выступил против, с трибуны все славословили... Тогда он и решил окончательно рвать с прошлым... Киров был убит Николаевым, русским, заметь; операцию вел Запорожец, русский. Прикрывал - Генрих Ягода, еврей. Ему Сталин и поручил готовить процесс против Каменева и Зиновьева - евреев же. С одной стороны, Ягода боялся Сталина, с другой - мечтал стать вторым... Поэтому он пошел на то, чтобы сделать страшный спектакль... Но, видимо еще больше он страшился чего-то такого, что никому из живущих ныне неизвестно, потому что накануне процесса над Каменевым издал подстраховочный приказ, запрещавший какие-либо формы физического или морального воздействия на подследственных... Но тогда появился секретарь ЦК Ежов и взял на себя функции наблюдения за подготовкой процессов... А поручены они были сначала Молчанову и Миронову, а уж потом - Слуцкому, Агранову, Берману с Фриновским... И допрашивал еврея Каменева, глумясь над ним, человек по фамилии Черток, ему тридцати еще не было, носил кличку "зверь"... Словом, евреев Каменева и Зиновьева сделали статистами в жутком спектакле в основном евреи... Они же сделали шпионами участников второго спектакля: и снова это был страшный фарс, нашпигованный еврейскими фигурантами - с обеих сторон скамьи подсудимых... Но Сталин уже знал от Паукера: то, что он дал честное слово Каменеву и Зиновьеву сохранить им жизнь и не сдержал его, известно тем следователям, которые писали признания об идиотских "инструкциях гестапо" советским наркомам - "как сыпать в масло стекло"... И Сталин приказал посадить Ягоду, расстрелять тех, кто готовил первый и второй процессы; в камере Ягода учил свою роль, топил Бухарина и Рыкова... Процессом дирижировал Николай Иванович Ежов, русский. После окончания третьего процесса, бухаринского, Ягоду тоже расстреляли. Потом Ежова. Пришел Берия. Но память о них, костоломах-извергах, отныне будет вечной, о них, а не о том, кто расставлял эти пешки на шахматном поле дворцового ужаса...
      Берия подчистил грехи... Поставил сенсационные процессы против тех, кто еще совсем недавно истязал детей так называемых "врагов народа", добиваясь от них чудовищных признаний в том, что их отцы и матери были шпионами... Так был проведен четвертый спектакль: "Сталина обманывали!" В тех ужасах, что произошли в тридцать седьмом, были повинны, оказывается, скрывавшиеся враги... Ты понимаешь, что мы пережили, с-с-с-старик?! А в сороковых Сталин чуть оттер Берия, арестовал мегрелов в Грузии и привел в кресло Ежова - Берия молодого Виктора Абакумова... А когда Берия и Маленков начали работать против Вознесенского и Кузнецова, против "русской оппозиции", с одной стороны, и по "еврейским космополитам", "врачам-отравителям" - с другой, Абакумова тоже посадили, и пришел никому не известный Игнатьев... И стал спешно раскручивать дело еврейских "врачей-убийц"... Не успел... Кормчий умер, и поэтому меня не выселили из Москвы - по моей же "просьбе"... А знаешь, как пытали при Игнатьеве? Не знаешь... Мне говорили, что людей вызвали на допрос в январе, когда мороз трещал, и сказали: "Сейчас вас повезут на дознание. По кольцевой дороге. Вы будете в костюме. Когда почувствуете, что замерзаете, попросите сопровождающих дать те ваши показания, которые надо подписать. Подпишите их. Вас оденут в тулуп, напоят водкой, дадут горячего чаю из термоса и отвезут на дачу. И станем писать сценарий. Вам ясно?" Заключенным стало все ясно. Их сажали на дрезину и везли. А они молчали. А потом стали каменными, замерзая. Но они не подписывали фальшивку, старичок, не подписывали... Ты не промок еще? Ничего, у композиторов отогреемся, их крематорий уютный, очень т-т-тепло... А знаешь, отчего Хозяин поручил обвинять членов ленинского Политбюро Вышинскому? Думаешь, только потому, что тот был меньшевик? Нет, не поэтому... Вернее - не только поэтому... Вышинский был поляком, а его брат - ксендз, так сказать, родственные души с Вождем...
      Шура остановился вдруг, поманив меня пальцем, оглянулся и прошептал:
      - Но ведь седьмого апреля тридцать пятого года, когда у нас был принят закон о том, что все граждане - начиная с двенадцатилетнего возраста подлежат судебной ответственности вплоть до расстрела,- я не покончил с собой! Я ведь позволил себе не понять, что это такое! Когда в тридцать восьмом я требовал на митингах смерти Бухарину, я ж помнил, как девять лет назад проносил по Красной площади его портрет - портрет вождя! Ты думаешь, я не понимал, что грядет и моя очередь - рано или поздно?! Понимал! А в пятьдесят третьем, когда я подписывал вместе с писателями-евреями просьбу о нашем выселении из столичных городов?! Думаешь, я не помнил статью Сталина, опубликованную им еще в начале века: "Не пора ли у нас в партии провести маленький еврейский погром?" Он умел ждать, ждал полвека... Думаешь, я не знал тогда, в пятьдесят третьем, что меня погубят в тех бараках, куда нас должны были выселить - "по нашей же просьбе"?! Знал! Даже если бы ты был последним мерзавцем, все равно оправдаешь себя, обвинив других... Так ответь же мне: это что - жидовская черта характера? Или все люди подобны друг другу?! Еврей Ягода пытал евреев Каменева и Пятакова... Русский Ежов пытал русского Рыкова... Почему я сказал "самопожирание"?
      Он вдруг сник, втянул голову в плечи:
      - Наоборот, самовыживание... Только живем мы каждый день в ином качестве неузнаваемые, новые, готовые к тому, чтобы сожрать ближнего и оправдать содеянное... Знаешь, что сказал Ежов в разгар террора? Я помню: "Все, что я делаю, продиктовано преклонением перед достоинством советского человека, которого ждет счастье". А я, зная все, аплодировал ему так, что у меня ладони были пунцовыми.
      Шура вдруг остановился, взял меня за руки и, странно улыбаясь, спросил:
      - Чувствуешь, какие теперь они у меня ледяные? Не пора ли погреть их заново, а?
      30
      В Баку летом шестнадцатого года в клубе молодых литераторов встретились и подружились четверо юношей: Мирджафар Багиров, Всеволод Меркулов, Евгений Думбадзе и Лаврентий Берия.
      Спустя сорок лет, когда бывшего первого секретаря ЦК Компартии Азербайджана Багирова конвоиры ввели в битком набитый зал суда, где заседала выездная сессия, председательствующий, заняв свое место за зеленосуконным столом, коротко бросил:
      - Прошу садиться.
      Зал стоял, замерев; взоры собравшихся - скорбные, дружелюбные, понимающие - были обращены на того, кого посмели назвать "обвиняемым".
      Председательствующий посмотрел в зал и увидел в глазах людей ненависть, обращенную против него, приехавшего судить легендарного Мирджафара, гордость Республики, верного ученика товарища Сталина, оклеветанного безграмотным мужиком, Никитой Хрущевым.
      - Садитесь, - повторил он чуть громче.
      Зал продолжал стоять.
      Молча стояли и десятки тысяч бакинцев возле тех репродукторов, которые установили в городе, чтобы транслировать судебное заседание - ко всеобщему сведению.
      - Прошу садиться, - в третий раз произнес судья, и снова зал не шелохнулся.
      И тогда Багиров - в своей обычной "сталинке", чуть осунувшийся, но улыбчивый, - чуть поднял руки и сказал по-азербайджански:
      - Отр...
      Это значит - "садитесь".
      И зал, словно бы протянувшись к нему влюбленными глазами, выполнил его просьбу.
      Первый день процесса был проигран прокурором; Багиров безучастно слушал слова обвинительного заключения, кому-то из сидевших в зале дружески кивал, кого-то, чуть хмурясь, старался вспомнить; все происходившее, казалось, не имело к нему никакого отношения.
      Лишь на второй день, когда стали вызывать свидетелей обвинения - в основном женщин, подвергшихся пыткам и насилиям, чтобы сломать их мужей, ветеранов ленинской партии, - когда эти несчастные, сломанные, давно уже потерявшие себя, глухо рассказывали о том ужасе, что им пришлось пережить, настроение сломалось, в зале начались истерики.
      Багиров скукожился, хрустел пальцами, кусал губы; в последнем слове, когда увидел, что в глазах тех, кто еще три дня назад продолжал боготворить его, загорелась ненависть, прошептал:
      - Меня не расстреливать надо - а четвертовать... В камере, накануне расстрела, сказал прокурору:
      - Самой страшное заключается в том, что я совершенно не помнил тех эпизодов, что рассказывали несчастные... Я забыл, понимаете? Как забывают дело, выполненное после получения приказа, который, как известно, обсуждению не подлежит... Поверьте, я не помню ни одну из этих женщин, ни одну... Нет мне прощения, какое счастье, что ухожу из жизни, спасибо вам.
      ...Меркулова расстреляли в один день с Берия; интеллектуал, он вместе со своим соавтором (тоже покойным) написал в июле сорок первого года пьесу "Инженер Сергеев"; поставили в филиале Малого, гнали день и ночь; "товарищ Всеволод Рокк" - таков был его псевдоним - приезжал на репетиции вымотанный до крайности; надо было "закрывать" дело командармов Алксниса, Мерецкова, дважды Героя Советского Союза Смушкевича, Рычагова, Штерна; здесь, в театре, отдыхал, расслаблялся, получал "зарядку" творчеством замечательных мастеров русской сцены: героем его пьесы был беспартийный патриот, старый русский интеллигент, начавший борьбу против нацистов, актерам понравился образ, работали самозабвенно.
      Мягкий и тактичный, Меркулов советы давал ненавязчиво, интересовался, какие реплики неудобны актерам, здесь же, в зале, вносил поправки золотым пером тяжелого "Монблана".
      После возвращения в кабинет чувствовал себя помолодевшим: с арестованными, которые пытались отрицать вину, работалось легче; вида пыток он не переносил; когда начинали работать специалисты, уходил из камеры; легче всего ему давалась эмоциональная часть, заключительная, когда изувеченного человека надо было приободрить, вдохнуть в него веру, доказать, что признание вины - долг коммуниста, патриота Родины, ведущей борьбу с кровавым агрессором...
      Евгения Думбадзе - когда он эмигрировал, поняв, что такое Берия, - убили по приказу давнего "друга и брата" в Париже; а ведь сидели за одной партой в бакинском "Техникуме" - так тогда называли Высшую школу механики и конструкций, - вместе читали Маркса и Ленина; запрещенную литературу приносил Всеволод Меркулов: "Надо учиться владеть толпой; теория даст нам силу, чтобы повести за собой сирых и слабых, нуждающихся в Мессии..."
      Лаврентий Берия, присланный на учебу в Баку сухумским меценатом Еркомишвили, держал запрещенную литературу в своей комнате - хватало на то, чтобы жить отдельно, благодетель помогал щедро. Один из старших друзей Берия, безымянный и незаметный, постоянно засиживался за полночь, читая Ленина, Маркса, Жордания, Троцкого, - дядя Авель Енукидзе, подвижник Революции, давал Берия самые интересные брошюры на грузинском языке.
      Старший товарищ Берия был сотрудником охранки; используя эту дружбу, жандармы знали все, что происходит в "Техникуме".
      Порою "товарищ" подбрасывал юноше деньги: "Лаврентий, запомни - революция против пуританства; ее спутники - поэзия и любовь; потом отдашь червонец, не думай об этом, пустяки, станешь архитектором - озолотишься..."
      После Февральской революции, не став сдавать выпускные экзамены, видимо, опасаясь, что разоблачение "старшего товарища" (дурак не поймет, что дружил с осведомителем) может ударить и по нему, Берия сообщает друзьям, что добровольно уходит в армию: вести "пропаганду среди солдат". Он доехал до Ясс, но вернулся в Баку вскоре после победы Октября, когда меньшевики в Грузии провозгласили Республику, а во главе ее стал приятель Сталина - Чхеидзе.
      - Я должен внедриться в их партию, - сказал Берия Серго Орджоникидзе, прибывшему тогда в Баку. - Я знаю, как бороться с врагами изнутри.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12