Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сага о Форсайдах 2

ModernLib.Net / Голсуори Джон / Сага о Форсайдах 2 - Чтение (стр. 53)
Автор: Голсуори Джон
Жанр:

 

 


      - Хотела бы я, чтобы мои сны были такими же легкими, как ход у вашей машины.
      - Вы часто их видите?
      - Да.
      - Приятные или дурные?
      - Обыкновенные - всего понемногу.
      - А бывают повторяющиеся?
      - Один. Река, которую я не могу переплыть.
      - А, знаю. Другие видят экзамен, который никак не выдержать. Сны безжалостны: они нас выдают. Были бы вы счастливы, если бы смогли во сне переплыть реку?
      - Не знаю.
      Они помолчали, затем он сказал:
      - Эта машина новой марки: скорости переключаются совсем подругому. Но вы, наверно, не интересуетесь автомобилями?
      - Я просто ничего в них не понимаю.
      - А ведь вы несовременны, Динни.
      - Да. У меня все получается хуже, чем у других.
      - Кое-что у вас получается лучше, чем у любого другого.
      - Вы имеете в виду мое умение подбирать букеты?
      - И понимать шутку, и быть такой милой...
      Динни, убежденная, что за последние два года она была чем угодно, только не милой, не ответила и сама задала вопрос:
      - В каком колледже вы были, когда учились в Оксфорде?
      - В Ориеле.
      И разговор опять иссяк.
      Сено было уже частично сметано в стога, но кое-где оно еще лежало на земле, наполняя летний воздух благоуханием,
      - Боюсь, - неожиданно признался Дорнфорд, - что мне расхотелось идти к мессе. Мне так редко удается побыть с вами, Динни. Поедем лучше в Клифтон и возьмем лодку.
      - Да, погода такая, что грех сидеть в помещении.
      Они взяли влево, миновали Дорчестер и возле Клифтона выехали к склону извилистой реки. Вышли из машины, наняли плоскодонку, немного проплыли и пристали к берегу.
      - Отличный пример того, как осуществляются благие намерения, - усмехнулась Динни. - Намечаем одно, а получается совсем другое, правда?
      - Конечно. Но иногда так даже лучше.
      - Жаль, что мы не прихватили с собой Фоша. Он готов ездить в чем угодно, только бы ему сидеть у кого-нибудь в ногах и чтобы его посильнее трясло.
      Ни здесь на реке, где они провели около часа, ни потом они почти не разговаривали. Дорнфорд словно понимал (хотя на самом деле не понимал), что в этой дремотной летней тишине, на воде, то залитой солнцем, то затененной деревьями, он становится девушке гораздо ближе, чем раньше. Динни действительно черпала успокоение и бодрость в долгой лени этих минут, когда слова были не нужны, а тело каждой порой вбирало в себя лето - его благоухание, гул и неспешный ритм, его беспечно и беспечально парящую зеленую душу, чуть слышное колыхание камышей, хлюпанье воды и дальние зовы лесных голубей, доносящиеся из прибрежных рощ. Теперь она понимала, насколько права была Клер: с Дорнфордом в самом деле можно молчать.
      Когда они вернулись в поместье, Динни почувствовала, что ей не часто выпадали на долю такие же молчаливые и отрадные утра, как это. Но она видела по глазам Дорнфорда, что между его словами: "Благодарю, Динни, я замечательно провел время", - и его подлинными переживаниями - огромная дистанция. Его умение держать себя в узде казалось ей прямотаки сверхъестественным. И, как всегда бывает с женщинами, сочувствие скоро сменилось у нее раздражением. Все, что угодно, - только не эта вечная принужденность, идеальная почтительность, терпение и бесконечное ожидание! Если все утро она провела с ним вместе, то всю вторую половину дня старалась избегать его. Глаза Дорнфорда, смотревшие на нее с грустью и некоторой укоризной, только усиливали раздражение Динни, и она изо всех сил притворялась, что ничего не замечает. "Экая вредная!" - сказала бы ее старая няня шотландка.
      Пожелав ему спокойной ночи у лестницы, она с искренней радостью заметила, какое растерянное у него лицо, и с не меньшей искренностью обозвала себя скотиной. Она ушла к себе в странном смятении, злясь на себя, на него, на весь мир.
      - А, черт! - пробормотала она, нащупывая выключатель.
      Тихий смех заставил ее вздрогнуть. Клер в пижаме курила, забравшись с ногами на подоконник.
      - Не зажигай, Динни. Иди сюда и посиди со мной. Давай подымим в окно.
      Три настежь распахнутые рамы смотрели в ночь, простертую под синим ворсом неба, на котором трепетали звезды. Динни выглянула в окно и спросила:
      - Где ты пропадала с самого завтрака? Я даже не заметила, как ты вернулась.
      - Хочешь сигаретку? Ты что-то нервничаешь.
      Динни выдохнула клуб дыма.
      - Да. Я сама себе противна.
      - То же было и со мной, - тихо отозвалась Клер, - но теперь стало легче.
      - Что ты для этого сделала?
      Клер снова рассмеялась, и смех прозвучал так, что Динни немедленно задала вопрос:
      - Ездила к Тони Круму?
      Клер откинула голову, обнажив белую шею:
      - Да, дорогая, я побывала у него вместе с нашим фордом. Мы подтвердили правоту закона, Динни. Тони больше не похож на обиженного сиротку.
      - О! - сказала Динни и снова повторила: - О!
      Голос у сестры был такой теплый, томный, довольный, что щеки девушки вспыхнули и дыхание участилось.
      - Да, как любовник он лучше, чем как друг. До чего же всеведущ закон, - он знал, чем мы должны стать. А в коттедже у Тони после ремонта очень мило. Только надо переделать камин на втором этаже.
      - Значит, вы теперь поженитесь?
      - Как можно, дорогая! Нет, сперва поживем в грехе. Потом посмотрим, а пока что приятно проведем время и все хорошенько обдумаем. Тони будет приезжать в город в середине, а я к нему - в конце недели. Словом, все как по закону.
      Динни рассмеялась. Клер внезапно выпрямилась и обхватила руками колени:
      - Я давно уже не была так счастлива. Нехорошо мучить людей. Женщина должна быть любимой, - она в этом нуждается. Да и мужчина тоже.
      Динни высунулась в окно, и ночь постепенно охладила ей щеки. Прекрасная, глубокая, темная ночь! Она задумчиво простерлась над землей, смягчая все контуры. Из звенящей тишины донеслось далекое жужжание, стало властным гулом бегущего мимо автомобиля. Дини увидела, как фары его на мгновение сверкнули за деревьями и снова исчезли во мраке. Жужжание начало замирать, и вскоре опять наступила тишина. Пролетел мотылек; с кровли, кувыркаясь в неподвижном воздухе, плавно спустилось белое голубиное перышко. Клер обвила рукой талию сестры:
      - Спокойной ночи, старушка. Потремся носами.
      Оторвавшись от созерцания ночи, Динни обняла стройное тело в пижаме; щеки сестер соприкоснулись и взволновали обеих теплотой своей кожи: для Клер она была благословением, для Динни - заразой, которая словно обожгла ее томительным жаром бесчисленных поцелуев.
      Когда Клер ушла, девушка беспокойно заходила по неосвещенной комнате: "Нехорошо мучить людей!.. Женщина должна быть любимой... Мужчина тоже". Стиль как у малых пророков! Озарение низошло на Динни, как на Павла, когда тот шел назначенным путем. Она ходила взад и вперед, пока не устала; потом зажгла свет, сбросила платье, надела халат и села причесаться на ночь. Причесываясь, взглянула на свое отражение в зеркале и долго не могла от него оторваться, словно давно не видела себя. Ее щеки, глаза, волосы еще дышали лихорадкой, передавшейся ей от Клер, и девушка казалась самой себе неестественно оживленной. А может быть, в этом виновато солнце, которое влило зной в ее жилы, пока она сидела с Дорнфордом в плоскодонке? Динни расчесала волосы, откинула их назад и легла. Окна она оставила распахнутыми, шторы не опустила, и звездная ночь беспрепятственно заглядывала ей в лицо сквозь мрак тесной комнатки. Часы в холле негромко пробили двенадцать - часа через три уже начнет светать. Девушка подумала о Клер: сестра спит за стеной и видит прекрасные сны. Она подумала о Тони Круме, пьяном от счастья в своем только что перестроенном коттедже, и память подсказала ей избитую фразу из "Оперы нищих": "Ее поцелуи блаженство дарят, приносят покой и отраду". А она? Динни не спалось. Как когда-то в детстве, ей хотелось побродить, проникнуть в тайны мертвенно тихой ночи, посидеть на лестнице, обойти комнаты, свернуться клубочком в кресле. Она встала, надела пеньюар, туфли, выскользнула из комнаты и села на лестнице, обхватив руками колени и прислушиваясь. В старом темном доме ни звука, лишь где-то тихонько скребется мышь. Динни встала, ощупью нашла перила и спустилась вниз. Навстречу ей из холла потянуло затхлостью, - его приходится оставлять на ночь открытым: там слишком много старого дерева и мебели. Динни, вытянув руки, добралась до дверей гостиной и вошла в нее. Воздух здесь был тоже тяжелый: пахло цветами, табаком и ароматической смесью, купленной еще в прошлом году. Девушка подошла к балконной двери, отдернула портьеры, открыла ее и с минуту постояла, жадно вдыхая воздух. Было темно, тихо, тепло. При свете звезд она видела, как поблескивают листья магнолий. Она оставила дверь открытой, добралась до своего любимого кресла и прикорнула в нем, поджав под себя ноги. Потом обхватила плечи руками и опять попыталась вообразить себя маленькой девочкой. Ночной воздух вливался в дверь, часы тикали, и, следуя их ритму, остывал зной, разлитый по жилам девушки. Вскоре она закрыла глаза и, как всегда в этом старом кресле, почувствовала себя так уютно, словно была прикрыта и защищена со всех сторон; но заснуть ей все-таки не удавалось. Ей чудилось, что за ее спиной кто-то есть: это всходила луна и в гостиную через дверь проникал ее неуловимый призрачный свет, сообщавший свою таинственность каждому знакомому предмету. Комната словно оживала, чтобы разделить с Динни ее одиночество, и у девушки возникло не раз уже испытанное ощущение того, что старый дом живет своей особой жизнью, что он чувствует, видит, что он то засыпает, то бодрствует. Вдруг с террасы донеслись шаги; Динни вздрогнула и села.
      Чей-то голос спросил:
      - Кто это? Есть тут кто-нибудь?
      В дверях выросла фигура; девушка по голосу узнала Дорнфорда и отозвалась:
      - Только я.
      - Только вы!
      Она увидела, как он вошел и встал подле кресла, глядя на нее. Он все еще был в вечернем костюме и стоял спиной к свету, так что девушка лишь с трудом могла разглядеть его лицо.
      - Что-нибудь случилось, Динни?
      - Нет, просто не спится. А вы?
      - Сидел в библиотеке, кончал работу. Потом вышел на террасу подышать и смотрю - дверь открыта.
      - Кто же из нас скажет: "Как чудесно"?
      Однако никто ничего не сказал. Динни разжала руки и спустила ноги на пол. Вдруг Дорнфорд схватился за голову и отвернулся.
      - Простите, что я в таком виде, - растерялась девушка. - Я, право, не ожидала...
      Он опять обернулся к ней и упал на колени:
      - Динни, это конец, если...
      Она провела руками по его волосам и тихо ответила:
      - Нет, это начало.
      XXXIX
      Эдриен сидел и писал жене:
      "Кондафорд, 10 августа.
      Родная моя,
      Посылаю, как обещал, точный и подробный отчет об отъезде Динни. Посмотри "Лэнтерн" - там есть снимок, изображающий "жениха и невесту при выходе из церкви". К счастью, репортер этой газеты снял их прежде, чем они двинулись: фотоаппараты, за исключением кинокамеры, не могут передавать движение, и на карточках всегда получается так, что одна нога задрана чуть ли не до глаз, закрывает колено другой ноги и обезображивает стрелку на брюках. Дорнфорд выглядел очень авантажно; Динни, да хранит ее господь, не улыбалась "улыбкой новобрачной", и вид у нее был такой, словно все происходящее только шутка. С самой их помолвки я без устали раздумывал, какие же у нее на самом деле чувства к нему. Это, конечно, не такая любовь, какую она питала к Дезерту, но мне кажется, что физически Дорнфорд ей не противен. Вчера я спросил ее: "От всего сердца?" и она ответила: "Во всяком случае не от половины". Мы-то с тобой знаем, на что она готова ради других. Но в брак она вступила и ради самой себя. Ей нужно жить, ей нужны дети и определенное положение. Это в порядке вещей, и, по-моему, она сама тоже так думает. Она, говоря языком нашей многообещающей молодежи, не сходит с ума по Дорнфорду, но ценит его, восхищается им - вполне, впрочем, заслуженно. Кроме того, он знает от меня, а вероятно, и от нее самой, что она может ему дать, и не станет просить большего, пока не получит его без всяких просьб. Погода стояла прекрасная; церковь, где, кстати сказать, воспринял крещение ваш специальный корреспондент, выглядела на редкость празднично. Правда, собрались в ней преимущественно обломки старой Англии, но мне почему-то кажется, что таких людей в Уолуорте сколько угодно.
      На передних скамьях в наиблагочестивейших позах разместились члены нашего клана, а также все, кто представляет графство или претендует на это. Чем дольше я смотрел на последних, тем горячей благодарил бога, который, правда, обрек Черрелов нашего поколения на жизнь в условиях современности, но все-таки не превратил их в провинциалов. Даже в Коне и Лиз, живущих здесь безвыездно, очень мало провинциального. Конечно, в наши дни странно слышать такое слово, как "провинция", но оно, видимо, будет существовать до тех пор, пока люди будут стрелять и охотиться. Помню, что в детстве на этих охотах, если только мне удавалось выпросить лошадь в нашей или чьей-нибудь чужой конюшне, я всегда старался удрать подальше от охотников, чтобы уклониться от участия в разговорах, - так они были скучны. Быть просто человеком - гораздо лучше, чем представлять графство или претендовать на это. Должен сказать, что Клер, несмотря на недавние судебные мытарства, держалась изумительно, да и вообще, насколько я мог судить, никто не выказывал чувств, которые в этот час дня вряд ли мог испытывать. Позади, с несколько менее благочестивым видом, сидели обитатели деревни, - Динни их любимица, - настоящая выставка старожилов. Среди них было несколько интересных типов, например, старик Даунер в кресле на колесиках - сплошные уайтчепелские бакенбарды и борода; лишь кое-где резко выделяющиеся пятна смуглой кожи. Он отлично помнит, как мы с Хилери грохнулись с воза сена, забираться на который нам отнюдь не полагалось. Затем миссис Тибуайт, этакая симпатичная старая колдунья, - она всегда разрешала мне забираться к ней в малинник. Для школьников тоже устроили праздник. Лиз говорит, что среди них не найдется и одного на двадцать, кто бывал в Лондоне или уезжал дальше чем на десять миль от деревни. В наши-то дни! Зато парни и девушки - уже совсем другое дело. У девушек стройные ноги, шелковые чулки, со вкусом сшитые платья; у парней хорошие фланелевые костюмы, воротнички, галстуки, - к этому их приучили мотоцикл и кино. В церкви было много цветов, колокольного звона и оглушительных звуков органа. Хилери совершил венчальный обряд со свойственной ему быстротой, и старый приходский священник, помогавший при церемонии, только сокрушенно вздыхал, видя, в каком темпе тот служит и сколько всего пропускает. Тебя, конечно, интересуют туалеты. Так вот, стоя у алтаря, невеста и подружки напоминали мне дельфиниумы. Динни даже в белом выглядела точь-в-точь как этот цветок, а подружки - уж не знаю, нарочно или нет - были ей под стать. Рядом с ней Моника, Джоан и две молоденькие племянницы Дорнфорда, все как на подбор высокие и стройные, - ни дать ни взять клумба голубых дельфиниумов; впереди нее - четверо девочек в голубом, очень миленьких, но, конечно, не таких хорошеньких, как Шейла. Честное слово, эта ветряная оспа пришлась крайне некстати: тебя и детей ужасно недоставало - Роналд в роли пажа был бы неподражаем. Домой из церкви я возвращался с Лоренсом и Эм, которая была необыкновенно величественна в своем серо-стальном платье, слегка перепачканном там, где "со слезами смешивалась пудра". Мне пришлось остановиться с ней под деревом, разбитым молнией, и хорошенько поработать одним из тех шелковых носовых платков, которые ты мне дала в дорогу. Лоренс был в отличном настроении: он считает, что этот брак - наименее дутое из всех предприятий, виденных им за последнее время, и надеется, что падение фунта приостановится. Эм ездила осматривать дом на Кемпден-хилл; она предсказала, что не пройдет и года, как Динни влюбится в Дорнфорда, и пролила по этому поводу еще одну слезу, так что я был вынужден обратить ее внимание на дерево, в которое действительно ударила молния, когда мы втроем - она, я и Хилери стояли под ним. "Да, - вспомнила Эм, но вы же были то'да совсем маленькие! Очень предусмотрительно! А дворецкий сделал из отбито'о куска ручку для пера. Но перья в ней не держались, и я дала ее Кону с собой в школу, а он потом проклинал меня. Лоренс, я совсем старуха". Тогда Лоренс взял ее за руку, и так, рука об руку, они шли до самого дома.
      Прием гостей происходил на террасе и на лужайке; явились все, вплоть до школьников. Сутолока получилась отчаянная, но, по-моему, было весело. Я не знал, до чего люблю наш старый дом. Что там не толкуй о всеобщей нивелировке, в старых домах есть что-то неповторимое. Если дать им рухнуть, их уже не восстановишь; они - своеобразный фокус, в котором отражается вся округа. Бывают деревни и местности без сердцевины; они всегда почему-то пусты, плоски, нелепы. По-настоящему старый дом одухотворяет все, что примыкает к нему. Если владельцы его - не эгоистичные свиньи, он постепенно становится чем-то важным и для тех, кто им не владеет. Кондафорд - нечто вроде якоря для всех окрестных фермеров. Не думаю, чтобы кто-нибудь из жителей деревни, даже самых бедных, был недоволен тем, что поместье существует, или радовался, если бы его снесли. Как видишь, любовь и забота в течение многих поколений, а также некоторые, хотя не бог весть какие затраты привели к вполне осязательным результатам. Конечно, все меняется и должно меняться; именно поэтому спасение того старого, что заслуживает спасения, - ландшафтов, домов, обычаев, учреждений, людей определенного типа, - составляет одну из величайших проблем нашего времени, хотя мы меньше всего озабочены ею. Мы бережем произведения искусства, старую мебель, мы создали постоянный и очень ревностный культ старины, против которого не восстают даже люди с ультрасовременным образом мышления. Почему мы не делаем того же самого в нашей социальной жизни? Да, бесспорно, "отживает порядок ветхий", но мы должны сохранить то, что в нем было достойного и прекрасного, то чувство долга, те манеры с большой буквы, которые были ему присущи, - словом, все, что приобретается медленно и будет быстро утрачено, если мы не сумеем как-нибудь уберечь его. Исходя из знания человеческой природы, как она есть, я считаю величайшей нелепостью стремление сперва уничтожить то, что создано, а потом начать все сначала. Разумеется, ветхий порядок был далек от совершенства, его отнюдь нельзя назвать идеальным, но сейчас, когда это здание уже готово к сносу, мы не должны забывать, что за один час можно разрушить плоды многовекового труда; что, пытаясь заменить несовершенное более совершенным и не зная точно, как это делается, легче отбросить человечество назад, чем двинуть его вперед. Вся суть в том, как выбрать и сохранить то, что заслуживает сохранения, хотя я вовсе не утверждаю, что этого заслуживает многое.
      Ну, оставим высокие материи и вернемся лучше к Динни. Они проведут медовый месяц в Шропшире, откуда Дорнфорд родом. Затем поживут в Кондафорде, а потом переберутся на Кемпден-хилл. Надеюсь, что погода, на их счастье, продержится: медовый месяц в дурную погоду - вещь утомительная, особенно когда один из молодоженов любит другого гораздо сильней, чем тот его. Дорожный костюм Динни был, если тебя это интересует, синего цвета и не слишком ей шел. Мне удалось улучить минутку и побыть с ней наедине. Я передал ей привет от тебя, она просила тебе кланяться и сказала: "Ну вот, я почти переплыла, милый дядя. Пожелайте мне счастья!" У меня защипало в глазах. Что она переплыла? Э, неважно. Если пожелания счастья могут его принести, то она уехала, нагруженная ими до отказа. Только вот прощальные поцелуи - нелегкая церемония. Кон и Лиз поцеловали ее уже после того, как она села в машину. Когда она уехала и я взглянул на их лица, я почувствовал себя бесчувственным чурбаном. Дорнфорд увез ее в своей машине, которую сам и вел. После ее отъезда я, скажу откровенно, захандрил. Все идет как надо, - я это знаю и тем не менее чувствую, что оно не так. Как ни легко теперь получить развод, в браке есть какая-то дьявольская бесповоротность; кроме того, Динни - не такая женщина, чтобы связать себя с любящим ее человеком, а потом бросить его. Она - из тех, кто придерживается старомодного правила: "Все пополам - и радость и горе". Дай бог, чтобы радости было больше. Я забрался подальше в сад, а оттуда полем ушел в лес. Надеюсь, у вас был такой же великолепный день, как здесь? Буковые леса на склонах куда красивей аккуратных посадок на Меловых холмах, хотя даже в тени последних чувствуешь себя как в храме, несмотря на то что они предназначены просто служить границей участка или давать приют овцам в жаркую погоду. Ручаюсь тебе, что этот лес в половине шестого вечера казался прямо заколдованным. Я взобрался на пригорок, сел и стал наслаждаться пейзажем. Мощные потоки косых лучей обрызгивали древесные стволы, а в зеленых промежутках меж ними царила такая прохлада, которую можно назвать лишь одним словом - "блаженная". У многих деревьев ветви начинают расти на большой высоте, и стволы кажутся чуть ли не белыми. Подлеска под ними почти нет, "фауны" - тоже: одни сойки да рыжие белки. Когда, сидя в таком лесу, подумаешь о налоге на наследство и вырубке деревьев, сердце переворачивается, как будто ты поужинал одним чесноком. Скажу откровенно: вероятно, для бога двести лет - один день, но для меня они - вечность. Эти леса давно уже перестали быть заповедными: каждый может гулять здесь сколько вздумается. Молодежь, наверно, так и делает, - для любовных прогулок места лучше не найти! Я лег на солнце и стал думать о тебе, а два маленьких серых голубя мирно болтали, пристроившись на ветке, всего ярдах в пятидесяти от меня, так что я видел их в мой полевой бинокль. На месте срубленных и выкорчеванных деревьев выросли кипрей и пижма, наперстянка же, видимо, не прижилась. На душе у меня было безмятежно спокойно, хотя и немного тоскливо от всей этой зелени и красоты. Как странно, что красота может вселять в нас тоску! То ли, видя ее, мы ощущаем мрачную неотвратимость смерти, то ли сознаем, что любая вещь уходит от нас и что чем она прекраснее, тем тяжелее ее терять. Творец, создавая нас, сделал ошибку в своем плане. Нам следовало бы чувствовать вот как: чем прекрасней земля, чем чудесней свет, ветер, листва, чем ласковей природа, тем глубже и полней будет покой, который мы обретем в ее лоне. Непостижимая загадка! Я знаю, что мертвый кролик в лесу волнует меня больше, чем в мясной. На обратном пути я наткнулся на одного - его загрызла ласка. Он лежал так покорно и беспомощно, словно извинялся: "Простите, что я умер!" Может быть, умереть и хорошо, но жить все-таки лучше. Мертвая форма, еще не переставшая быть формой, - страшное зрелище. Ведь форма - это жизнь, и непонятно, зачем она сохраняется путь даже ненадолго, если жизнь уже ушла. Мне захотелось подождать восхода луны и посмотреть, как она медленно зальет лес своим прозрачным сиянием; тогда я, наверно, почувствовал бы, что форма и после смерти продолжает жить в ином, разреженном виде, что все мы, сущие, - даже птицы, бабочки и мертвые кролики, - тоже продолжаем двигаться и жить и что это мое чувство меня не обманывает. Но в восемь в Кондафорде обедают, так что мне пришлось уйти, пока свет был еще зелен и золотист, - опять аллитерация! Они выскакивают у меня, как двухпенсовики. На террасе я увидел Фоша, спаниеля Динни. Мне показалось, что я встретился с бэнши: я ведь знаю его историю. Правда, голоса он не подал, но остро напомнил мне все, через что прошла Динни. Он сидел на задних лапах и смотрел в землю невидящим взглядом, как умеют смотреть собаки, особенно спаниели, когда не понимают, почему все на месте, а одного, единственного, неповторимого запаха уже нет. Они, конечно, заберут его с собой на Кемпден-хилл, когда вернутся. Я поднялся к себе, принял ванну, переоделся и встал у окна, прислушиваясь к гудению трактора
      (пшеница все еще не сжата) и слегка пьянея от запаха цветущей жимолости, которая вьется вокруг моего окна. Теперь я понял, что имела в виду Динни, сказав "переплыла". Она переплыла через реку, которую никак не могла преодолеть во сне. Что ж, в этом вся наша жизнь: мы переплываем реки или тонем. Надеюсь, нет, верю, что она уже выбралась на берег. Обед прошел, как любой другой обед: никто не говорил ни о Динни, ни о своих чувствах к ней. Я проиграл Клер на бильярде. Она показалась мне мягче и привлекательней, чем обычно. Потом мы с Коном просидели за полночь, по-видимому, для того, чтобы помолчать вдвоем. Боюсь, что им будет недоставать Динни.
      Когда я наконец поднялся к себе в комнату, там было изумительно тихо и лунное сияние казалось почти желтым. Сейчас месяц уже прячется за вязы, и поверх сухой ветки мне видна вечерняя звезда. Высыпали и другие звезды, но их мало, и светят они тускло. Ночь сегодня - далекая от нашего времени, далекая от нашего мира. Не ухают даже совы, только жимолость все еще пахнет. Вот и сказке конец, любимая. Спокойной ночи!
      Всегда твой Эдриен".
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Неудачный брак (франц.).
      2. Конюшня (англ.).
      3. В смысле теперешнею состояния (лат.).
      4. В смысле перспектив (лат.).
      5. Смотри-ка! Откуда здесь гора? (франц.)
      6. Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними (лат.).
      7. Вверху, в небесах (лат.).
      8. На войне как на войне (франц.).
      9. Умение, сметливость (франц.).
      10. "Мужчина переменчив; безумна та, кто ему верит" (франц.).
      11. Будьте благоразумны (франц.).
      12. Убогий домашний скарб (лат.).

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53