Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сага о Форсайдах 2

ModernLib.Net / Голсуори Джон / Сага о Форсайдах 2 - Чтение (стр. 2)
Автор: Голсуори Джон
Жанр:

 

 


      "Мы надеемся, что капитан Черрел, кавалер ордена "За боевые заслуги", примет меры, чтобы снять с себя обвинения, выдвинутые против него профессором Халлорсеном в книге об экспедиции в Боливию, провал которой автор объясняет отказом капитана Черрела поддержать его в критический момент". Видишь, травля уже начинается.
      - Где это напечатано?
      - В "Ивнинг сан".
      - Меры! - с горечью произнес Хьюберт. - Какие там еще меры! На что, кроме честного слова, я могу сослаться? Бросив меня одного с этими даго, он позаботился, чтобы свидетелей не было.
      - Значит, остается одно: дневник.
      - Я дам тебе эту проклятую штуку.
      Ночью Динни сидела у окна и читала "эту проклятую штуку". Полная луна плыла между вязами. Кругом царило гробовое молчание. Только бубенчик позвякивал на холме в овчарне, только цветок магнолии, распускаясь, заглядывал в окно. Все казалось таким неземным, что Динни по временам отрывалась от чтения и устремляла взгляд наружу, в фантастический мир. Полная луна десятки тысяч раз вот так же проплывала над этим куском земли, с тех пор как он достался ее предкам. Чувство покоя и безопасности, всегда охватывающее человека в таком старом доме, лишь усугубляло одинокую боль и тоску, которыми дышали прочитанные девушкой страницы. Жестокие слова о жестоких вещах - один белый среди дикарейметисов, единственный друг животных среди заморенных мулов и людей, не знающих жалости. За окном простирался холодный, безмятежный и прекрасный мир, а Динни с пылающими щеками читала и чувствовала себя несчастной.
      "Эта грязная гадина Кастро снова колет мулов своим чертовым ножом. Несчастные животные тощи как жерди и окончательно выбились из сил. Предупредил его в последний раз. Если опять примется за свое, отведает плетей... Ночью трясла лихорадка".
      "Утром как следует всыпал Кастро - дал дюжину. Посмотрим, не уймется ли теперь. Не могу сладить с негодяями: в них нет ничего человеческого. Ох, хоть бы на денек очутиться в Кондафорде, поездить верхом, забыть об этих болотах и несчастных, похожих на скелеты мулах!.."
      "Пришлось отстегать еще одного мерзавца, будь они все прокляты. Обращаются с животными просто по-зверски... Опять был приступ..."
      "Теперь хлопот не оберешься: сегодня утром вспыхнул бунт. Они накинулись на меня. К счастью, Мануэль успел предупредить, - он славный парень. Кастро чуть не перерезал мне глотку и сильно поранил левую руку. Я собственноручно пристрелил его. Может быть, хоть теперь заставлю их повиноваться. От Халлорсена - ничего. Сколько, по его мнению, я еще могу продержаться в этом болотном аду? Рана здорово дает себя знать..."
      "Итак, произошло самое страшное: ночью, пока я спал, эти дьяволы увели мулов и удрали. Остались только Мануэль и еще два парня. Мы долго гнались за беглецами, наткнулись на трупы двух мулов, - и это все. С таким же успехом можно искать звезду на Млечном Пути. Вернулись в лагерь полумертвые от усталости. Выберемся ли мы живыми - один бог знает. Очень болит рука. Только бы не заражение крови..."
      "Сегодня решили как-нибудь выбираться отсюда. Навалили кучу камней, спрятали под ними письмо к Халлорсену. Я изложил в нем всю историю на тот случай, если он все-таки пришлет за мной. Потом передумал. Буду ждать здесь, пока он не вернется или мы не сдохнем, что, видимо, вероятнее..."
      И так - до самого конца. Повесть о борьбе. Динни положила истрепанную пожелтевшую тетрадь и облокотилась на подоконник. Тишина и холодный лунный свет охладили ее боевой задор. Воинственное настроение прошло. Хьюберт прав: зачем обнажать душу, выставлять свои раны на всеобщее обозрение? Нет! Все что угодно, только не это. Нажать на все пружины. Да, нужно нажать, и она нажмет, чего бы ей это ни стоило.
      IV
      Эдриен Черрел был одним из тех убежденных сторонников сельской жизни, которые встречаются только в городах. Работа приковывала его к Лондону: он был хранителем антропологического музея.
      Погруженный в изучение челюсти из Новой Гвинеи, которой пресса оказала весьма радушный прием, он только что сделал вывод: "Ерунда - обыкновенный низкоразвитый Homo sapiens", - когда сторож доложил:
      - К вам молодая леди, сэр. Мисс Черрел, как я понимаю.
      - Просите, Джеймс, - ответил Эдриен и подумал: "Если это не Динни, значит, я совсем выжил из ума". - О, Динни! Взгляни-ка. Канробер считает эту челюсть претринильской. Мокли - позднепилтдаунской, Элдон П. Бербенк - родезийской. А я утверждаю, что это просто Homo sapiens. Ты только посмотри на этот коренной зуб...
      - Я смотрю, дядя Эдриен.
      - Совершенно как у человека. Его хозяину была знакома зубная боль, а это несомненный признак эстетического развития. Недаром альтамиранская живопись и кроманьонская пещера найдены одновременно. Этот парень был Homo sapiens.
      - Зубная боль - признак мудрости? Забавно! Я приехала повидаться с дядей Хилери и дядей Лоренсом, но решила сначала позавтракать с вами, чтобы чувствовать себя увереннее.
      - Тогда пойдем в "Болгарское кафе".
      - Почему именно туда?
      - Потому что там хорошо кормят. Это сейчас рекламный ресторан, дорогая. Следовательно, там можно рассчитывать на умеренные цены. Хочешь попудрить носик?
      - Да.
      - В таком случае - вон в ту дверь.
      Динни вышла. Эдриен стоял, поглаживая бородку и соображая, что можно заказать на восемнадцать шиллингов шесть пенсов. Будучи общественным деятелем без частных доходов, он редко имел в кармане больше фунта.
      - Дядя Эдриен, - спросила Динни, когда им подали яичницу поболгарски, - что вам известно о профессоре Халлорсене?
      - Это тот, который ездил в Боливию искать истоки цивилизации?
      - Да, и взял с собой Хьюберта.
      - А! И, насколько я понимаю, бросил его?
      - Вы с ним встречались?
      - Да. Я столкнулся с ним в тысяча девятьсот двадцатом, взбираясь на Малого грешника в Доломитовых Альпах.
      - Он вам понравился?
      - Нет.
      - Почему?
      - Видишь ли, он был вызывающе молод и побил меня по всем статьям. К тому же он напоминал мне игрока в бейсбол. Ты видела, как играют в бейсбол?
      - Нет.
      - А я видел один раз в Вашингтоне. Издеваешься над противником, чтобы вывести его из себя. Когда он бьет по мячу, орешь ему под руку: "Эх ты, вояка! ", "Ну и ловкач! ", "Президент Вильсон! ", "Старая дохлятина!" и прочее в том же роде. Таков уж ритуал. Важно одно - выиграть любой ценой.
      - Вы тоже за выигрыш любой ценой?
      - Разве в таких вещах сознаются, Динни?
      - Значит, как только доходит до дела, все поступают так же?
      - Я знаю только, что так бывает, Динни, - даже в политике.
      - А вы сами, дядя, согласились бы выиграть любой ценой?
      - Вероятно.
      - Вы-то - нет, а я - да.
      - Ты очень любезна, дорогая, но зачем такое самобичевание.
      - Потому что история с Хьюбертом сделала меня кровожадной, как москит. Вчера я целую ночь читала его дневник.
      - Женщина еще не утратила своей божественной безответственности, задумчиво вставил Эдриен.
      - Вы полагаете, что нам угрожает ее потеря?
      - Нет. Что бы там ни говорили представительницы вашего пола, вам никогда не уничтожить в мужчинах врожденного стремления опекать вас.
      - Дядя Эдриен, чем легче всего уничтожить такого человека, как Халлорсен?
      - Если не прибегать к палке, - насмешкой.
      - Его гипотеза о боливийской культуре абсурдна, правда?
      - Совершенно. Там, конечно, попадаются кое-какие любопытные каменные чудища, происхождение которых не выяснено, но теория Халлорсена, насколько я понимаю, не выдерживает критики. Только помни, дорогая: во все это окажется замешанным и Хьюберт.
      - Не в научном плане: он же ведал только транспортом, - улыбнулась Динни, в упор взглянув на дядю. - Было бы неплохо высмеять этого шарлатана. Вы бы великолепно справились с этим, дядя.
      - Змея!
      - Разве разоблачать шарлатанов не долг честного ученого?
      - Будь Халлорсен англичанином, - пожалуй. Но он американец, а это меняет дело.
      - Почему? Я полагаю, наука стоит выше государственных границ?
      - Только в теории. Практически же кое на что приходится закрывать глаза. Американцы очень обидчивы. Помнишь, какой шум они подняли недавно из-за эволюции? Если бы мы позволили себе посмеяться, дело могло дойти чуть ли не до войны.
      - Но ведь большинство американцев и сами смеялись.
      - Верно. Но они не желают, чтобы иностранцы смеялись над их соотечественниками. Положить тебе суфле по-софийски?
      Они молча продолжали завтракать, сочувственно поглядывая друг на друга. Динни думала: "Его морщины мне нравятся, и бородка у него симпатичная". Эдриен размышлял: "Как приятно, что носик у нее чуть-чуть вздернутый. У меня очаровательные племянницы и племянники". Наконец девушка заговорила:
      - Дядя Эдриен, вы все-таки постарайтесь придумать, как наказать этого человека за то, что он так подло поступил с Хьюбертом.
      - Где он сейчас?
      - Хьюберт говорит, что в Штатах.
      - А известно ли тебе, дорогая, что семейственность - вещь не слишком похвальная?
      - Точно так же, как несправедливость, дядя. А кровь гуще воды.
      - А это вино, - заметил Эдриен с гримасой, - гуще и той, и другой.
      Зачем тебе вдруг понадобился Хилери?
      - Хочу поклянчить, чтобы он представил меня лорду Саксендену.
      - Это зачем?
      - Отец говорит, что он влиятелен.
      - Значит, ты намерена, как говорится, нажать на все пружины?
      Динни утвердительно кивнула.
      - Но ведь порядочный и щепетильный человек не способен с успехом нажимать на все пружины.
      Брови девушки дрогнули, широкая улыбка обнажила ровные белые зубы.
      - А я никогда такой и не была, милый дядя.
      - Посмотрим. Пока что - вот сигареты. Реклама не врет - в самом деле превосходные. Хочешь?
      Динни раскурила сигарету, затянулась и спросила:
      - Вы видели дедушку Катберта, дядя Эдриен?
      - Да. Величавая кончина. Прямо не покойник, а изваяние. Жаль дядю Катберта: был превосходным дипломатом, а растратил себя на церковь.
      - Я видела его только два раза. Значит, он тоже не мог добиться своего, потому что, нажав на все пружины, утратил бы свое достоинство? Вы это хотели сказать?
      - Не совсем. Умение нажимать на все пружины было не так уж важно при его светскости и обаянии.
      - В чем же тогда секрет? В манерах?
      - Да, в манерах в широком смысле слова. Он - один из последних, кто обладал ими.
      - Ну, дядя, я должна идти. Пожелайте мне оказаться непорядочной и толстокожей.
      - А я, - сказал Эдриен, - вернусь к челюсти новогвинейца, которой рассчитываю поразить моих ученых собратьев. Если Хьюберту можно помочь честным путем, все будет сделано. Во всяком случае, буду иметь его в виду. Передавай ему привет, дорогая. До свиданья.
      Они расстались, и Эдриен возвратился в музей. Но, снова склонившись над челюстью, он думал отнюдь не об этой находке. Конечно, Эдриен уже достиг тех лет, когда кровь в жилах скромного одинокого мужчины начинает замедлять свой бег, и его увлечение Дианой Ферз, начавшееся задолго до ее рокового замужества, носило в значительной мере альтруистический характер. Он жаждал счастья не столько для себя, сколько для нее и, непрестанно думая о Диане, всегда руководствовался при этом одной мыслью: "Как будет лучше ей?" Эдриен столько лет прожил вдали от нее, что ни о какой навязчивости (и без того ему несвойственной) с его стороны вообще не могло быть речи. Но овал ее спокойного и немного печального лица, черные глаза, очаровательный нос и губы все-таки заслоняли очертания челюстей, берцовых костей и прочих увлекательных предметов его разысканий. Диана с двумя детьми занимала небольшой дом в Челси и жила на средства мужа, который вот уже четыре года состоял пациентом частной психиатрической лечебницы и не подавал никаких надежд на выздоровление. Ей было под сорок, и, прежде чем Ферз окончательно потерял рассудок, она пережила много страшного. Человек старого закала по складу ума и манере держаться, приученный к широкому взгляду на историю и людей, Эдриен принимал жизнь с фатализмом, не лишенным юмора. Он не принадлежал к породе реформаторов, и печальное положение любимой женщины не преисполняло его желанием уничтожить узы брака. Он хотел, чтобы она была счастлива, но не знал, как добиться этого при существующих обстоятельствах. Сейчас она по крайней мере обрела покой и могла безбедно существовать за счет того, кого раздавила судьба. Помимо этого, Эдриену было не чуждо то суеверное почтение, с которым простые натуры относятся к людям, пораженным подобным недугом. До того как болезнь порвала узду здоровья и воспитания, Ферз был вполне приличным человеком, хотя даже безумие едва ли могло оправдать его поведение в последние два года, предшествовавшие полной утрате рассудка. Но сейчас он был, что называется, человек, убитый богом, и его беспомощность обязывала окружающих к предельной щепетильности.
      Эдриен отложил в сторону челюсть и взял в руки реставрированный череп питекантропа, загадочного существа из Триниля на Яве, о котором так долго шел спор, следует ли считать его человекообезьяной или обезьяночеловеком. Какая дистанция между ним и черепом современного англичанина, вон там, на камине! Сколько ни копайся в трудах специалистов, все равно не найдешь ответа на вопрос: где же колыбель Homo sapiens, где он развился в человека из тринильца, пилтдаунца, неандертальца или иного, еще не найденного их собрата? Если Эдриен и питал какую-нибудь страсть, кроме любви к Диане Ферз, то это, несомненно, было пламенное желание отыскать нашу общую прародину. Ученые носятся с мыслью о происхождении человека от неандертальца, но он, Эдриен, чувствует, что здесь чтото не то. Раз дифференциация зашла так далеко даже у этих звероподобных существ, как мог развиться из них столь противоположный им вид? С равным успехом можно предполагать, что благородный олень произошел от лося. Эдриен подошел к огромному глобусу, на котором его собственным четким почерком были нанесены все известные на сегодня места первобытных стоянок с указанием на геологические изменения, эпоху и климат. Где, где искать? Это чисто детективная задача, разрешимая только на французский лад, - интуитивный выбор наиболее подходящего района и затем, для проверки догадки, раскопки на избранном месте. Самая сложная детективная задача на свете! Предгорья Гималаев, Файюм или области, лежащие сейчас на дне морском? Если они действительно затоплены, ничего не удастся установить окончательно. И не слишком ли академична вся проблема? Нет, ибо она неотделима от вопроса о человеке вообще, о подлинной первобытной природе его существа, на которой может и должна строиться социальная философия, - от вопроса, с такой остротой вновь поставленного в наши дни: на самом ли деле человек в основе своей добр и миролюбив, как это позволяет предположить изучение жизни животных и некоторых так называемых диких племен, или он воинствен и хищен, как утверждает мрачный летописец - история? Если будет найдена прародина Homo sapiens, тогда, возможно, выяснятся такие данные, опираясь на которые удастся решить, кто же он - дьявол в образе ангела или ангел в образе дьявола? Для человека такого склада, как Эдриен, эта воскрешенная мысль о прирожденной доброте себе подобных обладала большой притягательной силой, но его критический разум отказывался легко и безоговорочно принять ее. Даже кроткие звери и птицы руководствуются инстинктом самосохранения; так же поступал первобытный человек. Когда его мышление усложнилось, область деятельности расширилась, а число соперников умножилось, он, естественно, стал жестоким. Иными словами, жестокость, этот видоизмененный инстинкт самосохранения, воспитана в нем так называемой цивилизацией. Примитивность существования дикаря давала меньше поводов для проявления этого инстинкта в наиболее мрачных формах. Впрочем, это едва ли что-нибудь объясняет. Лучше принять современного человека таким, как он есть, и попытаться подавить в нем склонность творить зло. Не следует чрезмерно полагаться на прирожденную доброту первобытных людей. Ведь еще вчера Эдриен читал об охоте на слонов в Центральной Африке. Дикари, мужчины и женщины, нанятые белыми охотниками в качестве загонщиков, накидываются на убитых животных, разрывают трупы на части, пожирают мясо сырым, а затем, пара за парой, исчезают в лесу, чтобы завершить оргию. В конце концов, в цивилизации тоже есть кое-что хорошее!
      В этот момент сторож доложил:
      - К вам профессор Аллорсен, сэр! Хочет посмотреть перуанские черепа.
      - Халлорсен! - воскликнул пораженный Эдриен. - А вы не ошиблись,
      Джеймс? Я думал, он в Америке.
      - Да нет, сэр, фамилия - Аллорсен. Такой высокий джентльмен, выговор как у американца. Вот его карточка.
      - Гм... Просите, Джеймс, - распорядился Эдриен и подумал: "Бедная
      Динни! Что я ей скажу?"
      В кабинет вошел очень высокий, очень представительный мужчина лет тридцати восьми. Его гладко выбритое лицо дышало здоровьем, глаза сияли, в темных волосах кое-где пробивалась ранняя седина. Он сразу же заговорил:
      - Господин хранитель музея?
      Эдриен поклонился.
      - Послушайте, мы же с вами встречались. Помните, как взбирались вместе на гору?
      - Да, - ответил Эдриен.
      - Вот и отлично. Я - Халлорсен. Возглавлял боливийскую экспедицию. Мне сказали, что у вас великолепные перуанские черепа. Я захватил с собой несколько боливийских. Хотелось бы сравнить их с вашими перуанцами прямо на месте. Вы же знаете, сколько чуши пишут о черепах люди, никогда не державшие их в руках.
      - Совершенно верно, профессор. Я с восторгом взгляну на ваших боливийцев. Кстати, вам, кажется, неизвестна моя фамилия? Вот, прошу.
      Эдриен протянул Халлорсену визитную карточку. Тот взял ее.
      - Ого! Вы не родственник капитану Черруэлу, который точит на меня нож?
      - Дядя. Но, знаете, у меня создалось впечатление, что нож точит не он, а вы.
      - Видите ли, он подвел меня.
      - А он, насколько я понимаю, считает, что это вы подвели его.
      - Поймите, мистер Черруэл...
      - Мы, с вашего позволения, произносим нашу фамилию Черрел.
      - Черрел? Да, да, теперь вспоминаю. Так вот, господин хранитель, что вы будете делать, если возьмете человека на работу, а она окажется ему не под силу и он из-за этого бросит вас в беде? Дадите ему золотую медаль?
      - Но вы, я надеюсь, прежде чем вытащить нож, выясняете, возможно ли вообще выполнить ту работу, для которой вы наняли человека?
      - Это уж дело человека, взявшегося за нее. Да и что в ней было особенного? Держать в узде нескольких даго, - вот и все.
      - Мне известно очень немногое, но, насколько я понимаю, в его ведении находились также и мулы?
      - Безусловно. И он все выпустил из рук. Что ж! Я не жду, что вы станете на мою сторону против собственного племянника. Но на перуанцев вы мне все же разрешите взглянуть?
      - Разумеется.
      - Вы чрезвычайно любезны.
      Во время последовавшего затем совместного осмотра Эдриен то и дело бросал взгляд на великолепный экземпляр Homo sapiens, стоявший рядом с ним. Ему редко доводилось встречать человека, из которого с такой силой били бы жизнь и здоровье. Естественно, что каждое препятствие раздражает Халлорсена. Сама его жизнерадостность не позволяет ему видеть оборотную сторону медали. Как и его страна, он убежден, что все должно идти только его путем. Его брызжущая через край энергия исключает всякую мысль о возможности иного пути. "В конце концов, - подумал Эдриен, - он же не виноват, что бог для него воплощен в нем самом, в Homo atlanticus superbus". [2] И лукаво заметил:
      - Итак, в будущем солнце начнет всходить на западе, профессор?
      Халлорсен улыбнулся, но улыбка получилась чересчур сладкая.
      - Мы, антропологи, господин хранитель, кажется, уже договорились, что прогресс начинается с земледелия. Если удастся доказать, что кукурузу на американском континенте выращивали задолго, может быть, за тысячи лет до того, как в долине древнего Нила стали разводить ячмень и пшеницу, то почему бы солнцу и не обратиться вспять?
      - А удастся вам это?
      - Людям известны двадцать - двадцать пять сортов кукурузы. Хрдличка утверждает, что для дифференциации и выведения их требуется примерно двадцать тысяч лет. Это весьма укрепляет нас в убеждении, что Америка родина земледелия.
      - Увы! Но ведь до открытия Америки Старый Свет не знал ни одного сорта кукурузы.
      - Но, сэр, до этого и в Америке не существовало ни одного злака из числа известных Старому Свету. Подумайте сами: если цивилизация Старого Света проложила себе путь к нам через Тихий океан, то почему она не захватила с собой свои злаки?
      - Однако все это еще не делает Америку путеводной звездой для остального мира, не так ли?
      - Может быть, и так. Но даже если она не была ею, то все-таки создала свою древнюю цивилизацию самостоятельно и самостоятельно, первая в мире, открыла хлебные злаки.
      - Вы, кажется, верите в Атлантиду, профессор?
      - Эта гипотеза нередко доставляет мне удовольствие, господин хранитель.
      - Ясно, ясно. Разрешите спросить: нападать на моего племянника вам тоже доставляет удовольствие?
      - Признаюсь, я был страшно зол, когда писал книгу. Мы с вашим племянником не сошлись.
      - Мне кажется, это обстоятельство тем более должно было заставить вас усомниться в своей правоте.
      - Я покривил бы душой, взяв обратно свои обвинения.
      - А сами вы нисколько не повинны в том, что не достигли поставленной цели? Вы в этом убеждены?
      Гигант нахмурился, и вид у него стал такой озабоченный, что Эдриен решил: "Во всяком случае, человек он честный".
      Халлорсен с расстановкой произнес:
      - Не понимаю, куда вы метите.
      - Вы, кажется, сами выбрали моего племянника.
      - Да. Из двадцати других.
      - Совершенно верно. Значит, вы выбрали не того, кого нужно?
      - Несомненно.
      - Плохо разбираетесь в людях?
      Халлорсен рассмеялся.
      - Ловко подцепили, господин хранитель. Но я не из тех, кто афиширует собственные ошибки.
      - Вам нужен был, - сухо заключил Эдриен, - человек, лишенный чувства жалости. Вы его не получили, полагаю?
      Халлорсен вспыхнул:
      - Вряд ли мы найдем общий язык, сэр. Позволите собрать мои черепа? Весьма признателен за любезность.
      Через несколько минут он ушел.
      Эдриен остался наедине со своими довольно противоречивыми впечатлениями. Этот человек оказался лучше, чем он предполагал. Физически - великолепный экземпляр, в смысле интеллекта - заслуживает внимания, а нравственно... Что ж, типичный представитель нового мира, в котором каждая ближайшая цель, пока она не достигнута, - самое важное на свете, а достижение этой цели - важнее способов, какими она достигается. "Жалость! - думал Эдриен. - Какая там жалость в собачьей драке! И всетаки он неправ: надо же быть милосердным, нельзя так накидываться на человека в прессе. Чересчур много в тебе эгоизма, приятель Халлорсен!"
      И, размышляя об этом, он спрятал челюсть в шкаф.
      V
      Динни направлялась к церкви святого Августина в Лугах. В этот прекрасный день нищета прихода, по которому она шла, казалась особенно безотрадной девушке, привыкшей к картинам сельской жизни. Тем более поразила ее жизнерадостность детей, игравших на мостовой. Спросив у одного из них, где живет священник, она пошла дальше в сопровождении целых пяти. Они не отстали от нее и тогда, когда Динни позвонила, из чего она сделала вывод, что ими руководят не вполне альтруистические побуждения. Ребятишки действительно попытались даже войти вместе с ней в дом и убежали лишь после того, как получили от нее по пенни каждый. Девушку провели в опрятную комнату, которая выглядела так, словно ей приятно, что у кого-то нашлось время в нее заглянуть.
      Динни остановилась перед репродукцией "Мадонна со св. Франциском" Кастельфранко и принялась ее рассматривать, как вдруг услышала: "Динни!" - и увидела тетю Мэй. У миссис Хилери Черрел был ее обычный вид - вид человека, который старается одновременно попасть в три места, но лицо дышало непринужденным спокойствием и неподдельной радостью: она любила племянницу.
      - Приехала за покупками, дорогая?
      - Нет, тетя Мэй. Хочу, чтобы дядя Хилери представил меня одному человеку.
      - Твой дядя вызван в полицейский суд.
      Динни забурлила. Первый пузырек поднялся на поверхность.
      - Как! Что он наделал, тетя Мэй?
      Миссис Хилери улыбнулась:
      - Покуда ничего, но я не ручаюсь за Хилери, если судья окажется недостаточно сговорчивым. Одну из наших прихожанок обвиняют в том, что она приставала к мужчинам.
      - Не к дяде же Хилери!
      - Нет, дорогая, думаю, что не к нему. Твой дядя просто должен отстоять ее репутацию.
      - А ее можно отстоять, тетя Мэй?
      - В том-то весь вопрос. Хилери утверждает, что можно, но я не очень уверена.
      - Мужчины всегда слишком доверчивы. Кстати, мне никогда не приходилось бывать в полицейском суде. Я не прочь сходить туда за дядей Хилери.
      - Вот и прекрасно. Мне как раз самой нужно в ту же сторону. Дойдем до суда вместе.
      Через пять минут они уже шли по улочкам, еще более поразившим Динни, которой до сих пор была знакома лишь живописная бедность деревень.
      - Я раньше не представляла себе, - внезапно сказала она, - что Лондон - это словно кошмарный сон...
      - От которого не избавишься, встав с постели. Почему бы, при нашей безработице, не создать национальный комитет по перестройке трущоб? Затраты оправдались бы меньше чем за двадцать лет. Политики проявляют чудеса энергии и принципиальности, пока они не в правительстве. Стоит им войти в него, как они становятся просто придатком машины.
      - Они ведь не женщины, милая тетя.
      - Ты потешаешься надо мной, Динни?
      - Что вы! Нет. Женщины не знают той боязни трудностей, которая присуща мужчинам. У женщины трудности - всегда осязаемые, материальные, у мужчины - теоретические, отвлеченные. Мужчины вечно твердят: "Ничего не выйдет!" Женщины - никогда. Они сперва берутся за дело, а уж потом решают, выйдет или не выйдет.
      Миссис Хилери немного помолчала.
      - Мне кажется, женщины больше живут настоящей минутой. Взгляд у них острее, а чувства ответственности меньше.
      - Ни за что бы не согласилась быть мужчиной.
      - Это утешительно, дорогая. Но в целом им все-таки легче живется, даже сейчас.
      - Это они так думают. Я в этом сомневаюсь. По-моему, мужчины ужасно похожи на страусов. Они лучше, чем мы, умеют не видеть того, что не хотят видеть, но я не считаю это преимуществом.
      - Может быть, и сочла бы, Динни, поживи ты в Лугах.
      - Я в Лугах и дня бы не протянула, милая тетя.
      Миссис Хилери внимательно посмотрела на свою племянницу по мужу. Девушка слишком хрупка, это верно. Того и гляди переломится. А все же Б ней чувствуется порода и дух господствует над плотью. Такие часто оказываются стойкими, и любые удары жизни от них отлетают.
      - Не уверена в этом, Динни, - порода у вас крепкая. Будь это не так, твоего дяди давно бы уж не было в живых. Ну, вот и полицейский суд. К сожалению, я не могу зайти - тороплюсь. Но там с тобой все будут любезны. Это очень человечное, хотя и несколько неделикатное учреждение. Не прислоняйся также к тем, кто сидит рядом.
      Брови Динни приподнялись:
      - Вши, тетя Мэй?
      - Боюсь уверять тебя в противном. Если сможешь, возвращайся к чаю.
      И миссис Хилери ушла.
      Аукцион и биржа человеческой неделикатности был битком набит: у публики безошибочное чутье на все драматическое, и дело, по которому Хилери выступал в качестве свидетеля, не могло не привлечь ее, так как касалось вопроса о полномочиях полиции. Допрашивали уже второго свидетеля, когда Динни заняла последние еще свободные пятнадцать квадратных дюймов прохода. Соседи справа напомнили ей детскую песенку: "Пекарь, мясник и ламповщик". Слева от нее стоял высокий полисмен. В толпе, заполнявшей зал, было много женщин. В спертом воздухе пахло заношенной одеждой. Динни посмотрела на судью, тощего, словно вымоченного в уксусе, и удивилась, почему он не распорядится поставить себе на стол курильницу с чем-нибудь ароматическим. Потом перевела взгляд на скамью подсудимых. У скамьи стояла опрятно одетая девушка ее роста и примерно того же возраста. Довольно красивое лицо, только рот, пожалуй, слишком чувственный, - не очень выгодное обстоятельство в ее положении. Динни нашла, что волосы у обвиняемой скорее светлые. Девушка стояла неподвижно. На щеках - багровые пятна, в глазах - испуг и растерянность. Выяснилось, что зовут ее Миллисент Пол. Как услышала Динни, констебль обвинял девушку в том, что та приставала к мужчинам на Юстен-род, хотя никто из пострадавших в суд не явился; В свидетельской ложе молодой человек, похожий на содержателя табачной лавочки, подтверждал, что видел, как девушка прохаживалась взад и вперед по тротуару. Он приметил ее, как "лакомый кусочек". Ему показалось, что она была встревожена и словно что-то искала.
      Не хотел ли свидетель сказать "кого-то"?
      "Что-то" или "кого-то" - откуда ему знать. Нет, в землю она не смотрела, нет, не наклонялась; мимо него, во всяком случае, прошла и даже не оглянулась. Заговорил ли он с ней? Вот еще не хватало! Что он там делал? Да ничего - просто запер лавку и стоял, дышал воздухом. Видел он, чтобы она с кем-нибудь заговаривала? Нет, не видел. Он вообще простоял там недолго.
      - Преподобный Хилери Черруэл.
      Динни увидела, как с одной из скамей поднялся дядя и вошел под балдахин свидетельской ложи. Вид у него был энергичный, он мало напоминал священника, и Динни с удовольствием остановила взгляд на его длинном решительном лице, морщинистом и слегка насмешливом.
      - Ваше имя Хилери Черруэл?
      - Черрел, с вашего позволения.
      - Понятно. Вы викарий церкви святого Августина в Лугах?
      Хилери поклонился.
      - Давно?
      - Тринадцать лет.
      - Вы знаете обвиняемую?
      - С детства.
      - Мистер Черрел, изложите, пожалуйста, все, что вам о ней известно.
      Динни увидела, как дядя решительно повернулся лицом к судье.
      - Ее родители, сэр, были люди, которых я всячески уважал. Они хорошо воспитали своих детей. Отец ее был сапожник - бедняк, конечно; в моем приходе все бедняки. Могу также сообщить, что он умер от нищеты пять лет тому назад, мать - шесть. Обе их дочери жили с тех пор под моим наблюдением - более или менее. Они служат у Петтера и Поплина. Дурных отзывов о Миллисент я у себя в приходе не слышал. Насколько мне известно, она хорошая, честная девушка.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53