Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сага о Форсайдах 2

ModernLib.Net / Голсуори Джон / Сага о Форсайдах 2 - Чтение (стр. 20)
Автор: Голсуори Джон
Жанр:

 

 


      - Вы получаете комиссионные с каждого поцелуя, тетя Эм?
      - Только не уверяй меня, что он не собирался вырвать Хьюберта из тюрьмы, и вообще. Пастор рассказывал, что он неожиданно прилетел домой, бородатый, взял спиртовой уровень и две книжки о Порту'алии. Так уж принято - все бе'ут в Порту'алию. Пастор очень обрадуется: он из-за это'о уже похудел. Поэтому ты должна е'о поцеловать.
      - В наши дни поцелуй не много стоит, тетя. Я чуть не поцеловала Бобби Феррара, только он это почувствовал и скрылся.
      - Динни некогда целоваться, - объявил сэр Лоренс. - Она должна позировать моему миниатюристу. Динни, этот молодой человек завтра явится в Кондафорд.
      - У твое'го дяди есть пункт помешательства, Динни: он коллекционирует леди. А их давно не осталось. Они вымерли. Мы все теперь только женщины.
      Динни уехала в Кондафорд единственным вечерним поездом. За обедом ее напоили, и она пребывала в сонном и блаженном состоянии, радуясь всему: и езде, и безлунной тьме, летящей мимо окон вагона. Ее ликование находило себе выход в постоянных улыбках. Хьюберт свободен! Кондафорд спасен! Отец и мать снова обрели покой! Джин счастлива! Алену не грозит разжалование! Ее спутники, - она ехала в третьем классе, - смотрели на нее с тем откровенным или скрытым удивлением, какое может вызвать в голове налогоплательщика такое невероятное количество улыбок. Она навеселе, придурковата или просто влюблена? Или то, и другое, и третье сразу? В свою очередь она смотрела на них со снисходительным сожалением: они-то не переполнены счастьем. Полтора часа пролетели незаметно, и девушка вышла на слабо освещенную платформу менее сонная, но еще более радостная, чем в момент отъезда. Отправляя телеграмму, она забыла прибавить, что возвращается. Поэтому ей пришлось сдать вещи на хранение и пойти пешком. Она двинулась по шоссе: это удлиняло дорогу, но девушке хотелось побродить и вдоволь надышаться родным воздухом. Местность, как всегда ночью, выглядела необычно, и девушке казалось, что она идет мимо домов, изгородей, деревьев, которых никогда до этого не видала. Шоссе вело через лес. Прошла машина, сверкая фарами, и в свете их Динни заметила, как чуть ли не под самыми колесами дорогу перебежала ласка - странный маленький зверек с изогнутой по-змеиному спиной. С минуту Динни постояла на мосту через узкую извилистую речку. Мосту много сотен лет, он такой же древний, как самые древние постройки Кондафорда, но еще вполне прочный. Ворота поместья находились сразу же за мостом, и в дождливые годы, когда речка выходила из берегов, вода подбиралась по лугу к обсаженной кустами аллее, разбитой на месте былого рва. Динни миновала ворота и пошла по травянистой обочине дорожки, окаймленной рододендронами. Она приблизилась к длинному, низкому, неосвещенному фасаду здания, - он только считался передним, а на самом деле был задним. Ее не ждали, время уже подходило к полуночи, и девушке захотелось обойти и осмотреть дом, контуры которого, полускрытые деревьями и вьющимися растениями, казались в лунном свете расплывчатыми и жуткими. Она прокралась к лужайке мимо тисов, отбрасывавших короткие тени на расположенный выше сад, и остановилась, глубоко дыша и поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, словно боясь, что ее взгляд не найдет того, рядом с чем она выросла. Луна заливала призрачным сиянием окна и сверкающую листву магнолий, каждый камень старого здания дышал тайной. Как хорошо! Свет горел только в одном окне - в кабинете отца. Странно, что ее родные легли так рано, когда в душе у них пенится радость. Динни тихонько поднялась на террасу и заглянула в окно: шторы были только приспущены. Генерал сидел за письменным столом перед грудой бумаг, зажав руки между коленями и опустив голову. Впалые виски, волосы, сильно поседевшие за последние месяцы, сжатые губы, подавленное выражение лица - поза человека, готового молча и терпеливо встретить беду. На Маунт-стрит Динни читала о гражданской войне в Америке и сейчас подумала, что генералы южан в ночь перед капитуляцией Ли выглядели, наверно, точно так же, как ее отец, если не считать отсутствующей у него бороды. Вдруг Динни сообразила: произошла какая-то досадная ошибка, и он не получил телеграмму. Она постучала в окно. Отец поднял голову. В лунном свете лицо его казалось пепельно-серым, и она поняла, он воспринял ее появление, как весть о том, что случилось самое худшее. Сэр Конуэй открыл окно, Динни перегнулась через подоконник и положила руки на плечи отцу:
      - Папа, разве вы не получили моей телеграммы? Все в порядке. Хьюберт свободен.
      Руки генерала взметнулись и стиснули ее запястья, на лице появилась краска, губы разжались, - он внезапно помолодел на десять лет.
      - Это... это точно, Динни?
      Динни кивнула. Она улыбалась, но в глазах у нее стояли слезы.
      - Боже правый, вот это новость! Входи же! Я пойду скажу матери.
      Не успела она влезть в окно, как он уже выбежал из комнаты.
      В этом кабинете, который устоял перед натиском Динни и леди Черрел, пытавшихся насадить в нем эстетическое начало, и сохранил свою напоминающую канцелярию наготу, на каждом шагу виднелись следы поражения, нанесенного искусству, и девушка смотрела на них с улыбкой, приобретавшей уже хронический характер. Здесь, в окружении своих бумаг, военных сочинений, выцветших фотографий, реликвий, вывезенных из Индии и Южной Африки, картины в старомодном вкусе, изображающей его боевого коня, карты поместья, шкуры леопарда, который когда-то подмял сэра Конуэя, и двух чучел лисьих голов, живет ее отец. Он снова счастлив! Слава богу!
      Динни догадалась, что ее родители предпочтут порадоваться в одиночестве, и проскользнула наверх, в комнату Клер. Самый жизнерадостный член семьи спал, высунув из-под простыни рукав пижамы и подложив ладонь под щеку. Динни ласково взглянула на темную стриженую головку и снова вышла. Страшись тревожить сон младой красы! Динни стояла у открытого окна своей спальни, всматриваясь в ночь - прямо перед ней почти оголенные вязы, а дальше залитые луной поля, за ними лес. Она стояла и силилась не верить в бога. Низко и недостойно верить в него больше теперь, когда дела идут хорошо, нежели раньше, когда они грозили завершиться трагедией. Это так же низко и недостойно, как молиться ему, если вам от него что-то нужно, и не молиться, если надобность в нем отпала. В конце концов бог только вечный и непостижимый разум, а не любящий и понятный вам отец. Чем меньше думать обо всем этом, тем лучше. Буря кончилась, корабль пришел в порт. Она дома, и этого довольно! Динни качнуло, и она поняла, что засыпает стоя. Кровать была незастелена, но девушка вытащила старый теплый халат и, сбросив туфли, платье и пояс с подвязками, накинула его. Потом нырнула под одеяло и через две минуты уже спала, по-прежнему улыбаясь...
      В телеграмме Хьюберта, прибывшей во время завтрака, сообщалось, что они с Джин приедут к обеду.
      - Молодой помещик возвращается. Везет молодую жену, - пробурчала Динни. - Слава богу, к обеду уже станет темно, и мы сможем заклать тучного тельца без шума. А тучный телец найдется, папа?
      - У меня осталось от твоего прадеда две бутылки шамбертена тысяча восемьсот шестьдесят пятого года. Подадим их и старый бренди.
      - Хьюберт больше всего любит блинчики и вальдшнепов. Нельзя ли настрелять их, мама? А как насчет отечественных устриц? Он их обожает.
      - Постараюсь достать, Динни.
      - И грибов, - добавила Клер.
      - Боюсь, что тебе придется объехать всю округу, мама.
      Леди Черрел улыбнулась. Сегодня она казалась совсем молодой.
      - Погодка охотничья, - заметил сэр Конуэй. - Что скажешь, Клер? Встречаемся в Уивел-кросс, в одиннадцать.
      - Отлично!
      Проводив отца с Клер и возвращаясь из конюшни, Динни остановилась, чтобы приласкать собак. Избавление от бесконечного ожидания и мысль о том, что беспокоиться больше не о чем, были настолько упоительны, что девушку не возмущало даже такое странное обстоятельство, как сходство теперешнего положения Хьюберта с тем, которое причиняло ей так много горя два месяца назад. Положение его не улучшилось, а еще более осложнилось в связи с женитьбой. И все-таки Динни была полна веселья, как уличный мальчишка разносчик. Эйнштейн прав: все относительно.
      Напевая "Браконьера из Линкольншира", девушка шла к саду, как вдруг треск мотоцикла заставил ее обернуться. Какой-то человек в костюме мотоциклиста помахал ей рукою, вогнал машину в куст рододендронов и направился к ней, откидывая капюшон.
      "Это Ален!" Динни мгновенно почувствовала себя девицей, которой сейчас сделают предложение. Сегодня, - она понимала это, - ему уже ничто не помешает: он даже не совершил опасного героического подвига, который придал бы такому предложению слишком явный характер просьбы о награде.
      "Но, может быть, он все еще небрит и это остановит его!" - подумала Динни. Увы! Подбородок отличался от остального лица лишь несколько менее смуглой кожей.
      Он подошел и протянул обе руки, Динни подала ему свои. Так, взявшись за руки, они стояли и смотрели друг на друга.
      - Ну, рассказывайте, - потребовала наконец Динни. - Вы чуть не довели нас всех до помешательства, молодой человек.
      - Присядем где-нибудь, Динни.
      - С удовольствием. Осторожнее, - Скарамуш вертится под ногами, а они у вас внушительные.
      - Не очень, Динни, вы выглядите...
      - ...измученной, что не слишком лестно, - перебила его Динни. - Я уже знаю о профессоре, специальном ящике для боливийских костей и предполагавшейся замене их Хьюбертом на корабле.
      - Откуда?
      - Мы же не кретины, Ален. В чем состоял ваш второй план - с бородой и прочим? Хорошо бы сесть вот тут, на камень, но сперва надо что-то подложить.
      - Могу предложить вам свое колено.
      - Благодарю, достаточно вашего комбинезона. Кладите его. Итак?
      - Что ж, извольте, - сказал Ален, недовольно поглядывая на свой ботинок. - Мы не приняли определенного решения: все зависело от того, как отправят Хьюберта. Пришлось предусмотреть несколько возможностей. Если бы корабль зашел по дороге в испанский или португальский порт, мы прибегли бы к фокусу с ящиком. Халлорсен поехал бы пароходом, а Джин и я встретили бы его в гавани с самолетом и настоящими костями. Вызволив Хьюберта, Джин села бы в машину, - она прирожденный пилот, - и улетела в Турцию.
      - О последнем мы догадались, - вставила Динни.
      - Как?
      - Неважно. А другие варианты?
      - Если бы выяснилось, что захода в гавань не будет, дело усложнилось бы. Мы подумывали о ложной телеграмме. Ее вручили бы охране Хьюберта, когда поезд придет в Саутгемптон или в другой порт. В ней предписывалось бы отвезти арестованного в ближайший полицейский участок и ожидать там дальнейших распоряжений. По дороге Халлорсен на мотоцикле врезался бы в такси с одной стороны, я - с другой. Хьюберт выскочил бы, сел в мою машину и удрал туда, где ожидает самолет.
      - Н-да! - промычала Динни. - Все это прекрасно на экране, но так ли уж легковерна полиция в действительности?
      - В общем, мы этот план всерьез не разрабатывали. Больше рассчитывали на первый.
      - Деньги ушли целиком?
      - Нет, еще осталось триста. Аэроплан тоже можно перепродать.
      Динни глубоко вздохнула, посмотрела на него и сказала:
      - Знаете, вы, по-моему, дешево отделались.
      Ален усмехнулся:
      - Я думаю! Кроме того, если бы похищение удалось, я уже не мог бы так просто заговорить с вами. Динни, я сегодня должен уехать. Согласны вы...
      Динни мягко перебила его:
      - Разлука смягчает сердце, Ален. Когда приедете в следующий раз, я решу.
      - Можно вас поцеловать?
      - Да.
      Девушка подставила ему щеку. "Вот теперь, - подумала она, - мужчине полагается властно целовать вас в губы. Нет, не поцеловал! Кажется, он и в самом деле уважает меня". Динни поднялась:
      - Поезжайте, мой дорогой мальчик, и огромное вам спасибо за все, что вы, к счастью, не сделали. Честное слово, я постараюсь и перестану быть недотрогой.
      Он сокрушенно посмотрел на нее, видимо раскаиваясь в своей" сдержанности, затем ответил ей улыбкой на улыбку, и вскоре треск мотоцикла растаял в беззвучном дыхании тихого дня.
      Динни, по-прежнему улыбаясь, пошла домой. Ален чудный! Но неужели нельзя подождать? Ведь даже в наши дни люди на досуге начинают жалеть об упущенном.
      После легкого и раннего завтрака леди Черрел отбыла в "форде" с конюхом за рулем на поиски тучного тельца. Динни уже собралась обшарить сад и конфисковать там все цветы, которые может предложить ноябрь, когда ей подали карточку:
      Мистер Нейл Уинтни,
      Мастерские Фердинанда,
      Орчард-стрит.
      Челен.
      "Караул! - мысленно вскричала Динни. - Молодой человек дяди Лоренса!"
      - Где он, Эми?
      - В холле, мисс.
      - Проведите его в гостиную и попросите минутку обождать. Я сейчас.
      Она освободилась от садовых перчаток и корзинки, осмотрела нос с помощью карманного зеркальца, вошла в гостиную через балконную дверь и с удивлением увидела "молодого человека", который уселся на стул, поставив рядом с собой какие-то аппараты. У него были густые седые волосы и монокль на черной ленточке, а когда он встал, девушка увидела, что ему по меньшей мере шестьдесят. Он осведомился:
      - Мисс Черрел? Ваш дядюшка сэр Лоренс Монт заказал мне вашу миниатюру.
      - Я знаю, - ответила Динни, - только я думала...
      Она не закончила. В конце концов, дядя Лоренс, наверно, доволен своей шуткой. А может быть, у него просто уж такое представление о молодости?
      "Молодой человек" вставил на место свой монокль, прижав его щекой приятного красного оттенка, и его большой голубой глаз пристально посмотрел на девушку через стекло. Затем он наклонил голову набок и сказал:
      - Если мне удастся схватить общий рисунок лица и у вас найдется несколько фотографий, я не стану долго докучать вам. Вы останетесь в вашем голубом платье - цвет великолепен. На заднем плане, за окном - небо. Не слишком голубое, скорее белесое. Это ведь Англия. Не начать ли нам, пока светло?..
      И, не прерывая разговора, он занялся приготовлениями.
      - Характерная черта английской леди, по сэру Лоренсу, - глубокая внутренняя, но скрытая культура. Повернитесь немножко в профиль. Благодарю вас... Нос...
      - Что, безнадежен? - вздохнула Динни.
      - О нет, напротив, очарователен! Насколько я понимаю, сэр Лоренс хочет приобщить вас к своей коллекции национальных типов. Я уже написал для него две миниатюры. Не будете ли любезны опустить глаза? Нет, не так. Теперь смотрите прямо на меня. Ах, какие великолепные зубы!
      - Пока еще собственные.
      - Очень удачная улыбка, мисс Черрел. Она дает ощущение шутливости, но не чересчур сильное, в меру. Это как раз то, что нам нужно.
      - Надеюсь, вы не заставите меня все время улыбаться так, чтобы в каждой улыбке было ровно три унции шутливости?
      - Нет, нет, моя милая юная леди. Попробуем ограничиться одной. Теперь повернитесь, пожалуйста, в три четверти. Ага! вижу линию волос, цвет у них восхитительный.
      - В меру рыжие? Не слишком?
      "Молодой человек" промолчал. Он с поразительной быстротой рисовал и делал заметки на полях бумаги.
      Брови Динни приподнялись, но шевелиться ей не хотелось. Он остановился, кисло-сладко улыбнулся и объявил:
      - Да, да. Вижу, вижу.
      Что он видел? Жертва занервничала и стиснула руки.
      - Поднимите руки, мисс Черрел. Не так. Слишком похоже на мадонну. В волосах должен прятаться чертик. Глаза прямо на меня.
      - Взгляд радостный? - спросила Динни.
      - Не слишком. Просто... Словом, английские глаза: искренние, но сдержанные. Теперь поворот шеи. Ага! Чуть выше. Да, да, как у лани... Немножко такого, знаете... Нет, не испуга, а тревоги.
      Он снова принялся рисовать и делать заметки, с отсутствующим видом уйдя в работу.
      "Если дяде Лоренсу нужна неуклюжая застенчивость, он ее получит", решила Динни.
      "Молодой человек" прервал работу и отступил назад. Голова его склонилась набок так сильно, что монокль заслонил от девушки все лицо.
      - Дайте выражение! - бросил он.
      - Вам нужен беззаботный вид? - спросила Динни.
      - Нет, отрешенный, - уточнил "молодой человек". - И более подчеркнутый. Можно мне поиграть на рояле?
      - Разумеется. Но боюсь, что он расстроен - его давно не открывали.
      - Ничего, сойдет.
      Он сел, открыл рояль, подул на клавиши и заиграл - Он играл сильно, нежно, умело. Динни подошла к роялю, прислушалась и мгновенно пришла в восторг. Это несомненно Бах, но что? Чарующая, мирная и прекрасная мелодия, наплывающая снова и снова, монотонная и в то же время взволнованная, - такое бывает только у Баха.
      - Что вы играли?
      - Хорал Баха, переложенный для фортепьяно, - указал моноклем на клавиши "молодой человек".
      - Восхитительно! Дух витает в небесах, а ноги ступают по цветущему полю, - прошептала Динни.
      "Молодой человек" закрыл рояль и встал:
      - Вот это мне и требуется, юная леди.
      - А! - сказала Динни. - Только и всего?
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Вместо отца (лат.).
      2. Здесь иронич. - благородный атлантический человек (лат.).
      3. Согласен! (франц.)
      4. Непременное условие (лат.).
      5. Прекрасные глаза (франц.).
      6. Высокий титул (франц.).
      7. Отдельный кабинет (франц.).
      8. Самолюбие (франц.).
      9. До свидания (франц.).
      10. Сумасшедший дом (франц.).
      11. "Сельский Меркурий" (лат.).
      12. Английский закон о защите личности от административного произвола.
      13. Это всем молодцам молодчина! (франц.).
      Джон Голсуори
      Цветок в пустыне
      (Конец главы)
      Изд. "Знаменитая книга", 1992 г.
      OCR Палек, 1998 г.
      I
      В 1930 году, вскоре после того как был опубликован бюджет, неподалеку от вокзала Виктория можно было наблюдать восьмое чудо света - трех совершенно непохожих друг на друга англичан, одновременно предававшихся созерцанию одного из лондонских памятников. Каждый пришел сам по себе и стоял на некотором расстоянии от других в юго-западном углу площадки, где не было деревьев и не бил в глаза медлительный предвечерний свет весеннего солнца. Группа состояла из девушки лет двадцати шести, молодого мужчины, которому можно было дать года тридцать четыре, и пожилого человека в возрасте от пятидесяти до шестидесяти. Девушка была тоненькая и на вид далеко не глупая; она стояла, слегка склонив голову на плечо, подняв подбородок, полураскрыв губы и улыбаясь. Мужчина помоложе, в синем пальто, с тонкой талией, плотно схваченной поясом, словно его владельца знобило на свежем весеннем ветру, был желт от сходящего загара; его презрительно сжатый рот явно противоречил устремленным на памятник глазам, в которых читалось подлинно глубокое чувство. Пожилой мужчина, человек очень высокого роста, одетый в коричневый костюм и коричневые замшевые ботинки, стоял в небрежной позе, засунув руки в карманы брюк, и на его длинном обветренном красивом лице застыла маска проницательного скептицизма.
      Памятник, который представлял собой конную статую маршала Фоша, возвышался среди деревьев еще более молчаливо, чем смотрели на него трое зрителей.
      Молодой человек неожиданно сказал:
      - Он выручил нас.
      Двое остальных по-разному восприняли такое нарушение этикета. Пожилой мужчина слегка приподнял брови и направился к постаменту, словно намереваясь повнимательней разглядеть ноги коня. Девушка обернулась, непринужденно взглянула на заговорившего, и лицо ее немедленно выразило изумление.
      - Уилфрид Дезерт? Молодой человек поклонился.
      - В таком случае мы с вами встречались, - объявила девушка. - На свадьбе Флер Монт. Если помните, вы были шафером - первым, которого я видела в жизни. Мне тогда было только шестнадцать. Меня вы, конечно, не помните. Я - Динни Черрел, в крещении Элизабет. Мне пришлось быть подружкой невесты - в последнюю минуту выяснилось, что больше некому.
      Рот молодого человека утратил свою надменность.
      - Я превосходно помню ваши волосы.
      - Почему все запоминают только мои волосы?
      - Неправда! Я и сейчас не забыл, как мне тогда пришло в голову, что вы могли бы позировать Боттичелли. Вижу, что и теперь можете.
      Динни подумала: "Его глаза впервые взволновали меня. В самом деле, очень хороши!"
      Упомянутые глаза снова устремились на памятник.
      - Он действительно выручил нас, - повторил Дезерт.
      - Вы ведь были на фронте? Кем?
      - Летчиком, и сыт по горло.
      - Вам нравится памятник?
      - Лошадь нравится.
      - Да, - согласилась Динни. - Это настоящая лошадь, а не гарцующее чучело с зубами, ногами и холкой.
      - Сделано ловко. Сам Фош тоже.
      Динни наморщила лоб:
      - По-моему, статуя поставлена очень удачно. Она так спокойно возвышается между деревьев.
      - Как поживает Майкл? Насколько помнится, вы его двоюродная сестра.
      - С Майклом все в порядке. По-прежнему в парламенте. У него такое место, которое нельзя потерять.
      - А как Флер?
      - Цветет. Вы знаете, у нее в прошлом году родилась дочка.
      - У Флер? Гм... Значит, у нее теперь двое?
      - Да. Девочку назвали Кэтрин.
      - Я не был в Англии с тысяча девятьсот двадцать седьмого. Черт возьми! Сколько воды утекло после этой свадьбы!
      - У вас такой вид, как будто вы долгое время провели на солнце, сказала Динни.
      - Без солнца для меня нет жизни.
      - Майкл рассказывал мне, что вы живете на Востоке.
      - Да, обретаюсь в тех краях.
      Лицо его потемнело еще больше, он слегка вздрогнул.
      - У вас в Англии дьявольски холодно весной.
      - А вы по-прежнему пишете стихи?
      - Ого! Вам известны даже мои слабости?
      - Я читала все ваши книжки. Последняя мне особенно понравилась.
      Дезерт усмехнулся:
      - Благодарю. Вы погладили меня по шерстке. Поэтам, знаете, это нравится. Кто этот высокий? По-моему, я с ним встречался.
      Высокий мужчина обошел памятник и возвращался обратно.
      - Он и мне почему-то помнится. Тоже в связи со свадьбой, - негромко бросила Динни.
      Высокий мужчина подошел к ним.
      - Подколенные жилы не удались, - объявил он.
      Динни улыбнулась:
      - Я всегда радуюсь, что у меня не подколенные жилы, а просто поджилки. Мы только что пытались выяснить, откуда мы вас знаем. Вы не были на свадьбе Майкла Монта лет десять назад?
      - Был, юная леди. А вы кто такая?
      - Мы все встречались там. Я - Динни Черрел, его двоюродная сестра по матери. Мистер Дезерт был его шафером.
      Высокий мужчина кивнул:
      - Да, верно. Меня зовут Джек Масхем. Я двоюродный дядя Майкла по отцу.
      Он повернулся к Дезерту:
      - Вы как будто восхищаетесь Фошем?
      - Да.
      Динни с удивлением увидела, как помрачнело лицо молодого человека.
      - Что ж, - сказал Масхем, - он был хороший вояка. Таких мало. Но я-то пришел взглянуть на коня.
      - Это, конечно, весьма существенная деталь, - вполголоса вставила Динни.
      Высокий мужчина подарил ее скептической улыбкой:
      - За одно мы во всяком случае должны быть благодарны Фошу: он не бросил нас в трудную минуту.
      Дезерт неожиданно в упор взглянул на собеседника:
      - У вас есть особые причины сделать подобное замечание? Масхем пожал плечами, приподнял шляпу, поклонился Динни и ушел, небрежно покачиваясь.
      Наступило глубокое, как омут, молчание.
      - Вам в какую сторону? - спросила наконец Динни.
      - В ту, куда пойдете вы.
      - Чувствительно признательна, сэр. Удовлетворит ли вас такой ориентир, как моя тетка, проживающая на Маунт-стрит?
      - Вполне.
      - Вы должны ее помнить. Это мать Майкла. Она - чудная. Самый законченный образец непоследовательности: говорит так, будто прыгает с камушка на камушек, и вам тоже приходится прыгать, чтобы поспеть за ней.
      Они пересекли улицу и по Гросвенор-плейс направились к Букингемскому дворцу.
      - Простите меня за смелую попытку завязать разговор, но вы, наверное, находите в Англии большие перемены всякий раз, как возвращаетесь?
      - Порядочные.
      - Разве вы "не любите родимую страну", как принято выражаться?
      - Она внушает мне отвращение.
      - А вы случайно не из тех, кто хочет казаться хуже, чем есть на самом деле?
      - Абсурд. Спросите Майкла.
      - Майкл ни про кого не скажет плохо.
      - Майкл - как ангелы: он живет за пределами реальности.
      - Нет, - возразила Динни. - Майкл - типичный англичанин и большой реалист.
      - Это его счастье и его беда.
      - Зачем вы поносите Англию? Старо.
      - Я поношу ее только при англичанах.
      - Уже лучше. А зачем вы ее поносите при мне?
      Дезерт рассмеялся.
      - Затем, что вы такая, какой мне хотелось бы видеть Англию.
      - Сильной и справедливой, без самодовольства и спеси?
      - Больше всего меня раздражает наша вера в то, что Англия до сих пор выше всех.
      - Разве это не так?
      - Так, - согласился озадаченный Дезерт. - Но у нее нет оснований так считать.
      Динни подумала:
      - Брат Уилфрид, упрям ты и спорщик большой, - Сказала девица ему.
      Зачем вверх ногами и вниз головой
      Ты ходишь - убей, не пойму.
      Вслух же сказала:
      - Если Англия все еще выше всех, а мы верим в это, хотя и не имеем для этого оснований, значит, у нас, по крайней мере, есть интуиция. Вы, например, интуитивно невзлюбили мистера Масхема.
      Затем взглянула на него и сообразила: "Я ляпнула лишнее".
      - С чего вы взяли? Обычный твердолобый англичанин, помешанный на охоте и скачках. Просто мне такие до смерти надоели.
      "Нет, здесь что-то другое!" - решила Динни, все еще глядя на него. Какое необычное и несчастное лицо: на нем отражен глубокий внутренний разлад, словно добрый и злой ангелы непрерывно борются за эту душу. Но его глаза по-прежнему ее волнуют - как в то давнее время, когда она, шестнадцатилетняя девочка с косами, стояла подле него на свадьбе Флер.
      - Вам серьезно нравится скитаться по Востоку?
      - На мне проклятие Исава.
      "Когда-нибудь он мне расскажет - почему. Только я, наверно, больше его не увижу", - подумала Динни, и холодок пробежал у нее по спине.
      - Интересно, знаете ли вы моего дядю Эдриена? Он был на Востоке во время войны. Сейчас служит в музее - ведает костями. А с Дианой Ферз знакомы? Он женился на ней в прошлом году.
      - Я не знаю никого, о ком стоило бы говорить.
      - Значит, у нас одна точка соприкосновения - Майкл.
      - Не верю в то, что посторонние могут служить точкой соприкосновения. Где вы живете, мисс Черрел?
      Динни улыбнулась:
      - По-видимому, мне пора дать краткую биографическую справку. Моя семья с незапамятных времен осела в Кондафорде, Оксфордшир. Мой отец генерал в отставке, я - старшая из двух его дочерей, брат у меня один. Он военный, состоит в браке и скоро приедет в отпуск из Судана.
      - Вот как! - произнес Дезерт, и лицо его снопа помрачнело.
      - Мне двадцать шесть, я не замужем, детей у меня пока нет. Моя слабость - устройство чужих дел. Откуда она у меня, не знаю. Приезжая в Лондон, я останавливаюсь у леди Монт на Маунт-стрит. Хотя я получила скромное воспитание, наклонности у меня разорительные, а средств для удовлетворения их нет. Думаю, что умею понимать шутки. Теперь ваш черед.
      Дезерт улыбнулся и покачал головой.
      - Рассказать за вас? - предложила Динни. - Вы - второй сын лорда Маллиена; вам осточертела война; вы пишете стихи, склонны к кочевому образу жизни и сами себе враг. Последнее свойство ценно лишь своей новизной. Вот мы и на Маунт-стрит. Не зайдете ли повидаться с тетей Эм?
      - Благодарю вас, не стоит. Что вы делаете завтра? Давайте позавтракаем вместе, а потом пойдем на дневной спектакль.
      - Хорошо. Где?
      - В половине второго у Дюмурье.
      Они обменялись рукопожатием и расстались. Входя в дом тетки, Динни дрожала всем телом. Странное ощущение! Она остановилась у дверей гостиной и улыбнулась.
      II
      Шум, доносившийся из-за дверей, стер улыбку с ее губ. "Боже правый! Я совсем забыла, что сегодня у тетя Эм "прием" по случаю дня рождения".
      Рояль, игравший в гостиной, умолк; беготня, толчея, скрип передвигаемых стульев, несколько возгласов, тишина, - и музыка зазвучала снова.
      "Играют в "кто лишний", - догадалась Динни и тихо открыла дверь. Диана Ферз сидела за роялем. Восемь ребятишек в ярких бумажных колпаках и один взрослый держались за восемь стульев, составленных попарно спинками друг к другу. Семеро уже вскочили, двое еще сидели - разом на одном стуле. Динни увидела слева направо: Роналда Ферза; маленького китайчонка; Энн, младшую дочь тети Эдисон; Тони, младшего сына Хилери; Селию и Динго - детей Селии Мористон, старшей сестры Майкла; Шейлу Ферз и - на одном стуле - дядю Эдриена и Кита Монта. Затем в поле ее зрения попали тетя Эм в большом ярко-красном бумажном колпаке, которая, несколько запыхавшись, остановилась у камина, и Флер, уносившая первый стул из того ряда, где только что сидел Роналд.
      - Кит, вставай. Ты лишний.
      Кит не пошевельнулся. Поднялся Эдриен:
      - Ладно, старина, выйду я, а ты уж оставайся с ровесниками. Ну, играй!
      - Не держаться за спинки! - надсаживалась Флер. - У Фын, пока не кончилась музыка, садиться нельзя, Дишо, не цепляйся за крайний стул.
      Музыка оборвалась. Шарканье ног, возня, визг, - маленькая Энн, самая крохотная из всех, осталась стоять.
      - Вот и хорошо, детка, - сказала Динни. - Иди сюда и бей в барабан. Когда музыка перестанет, перестань и ты. Вот так. Теперь опять. Наблюдай за тетей Ди.
      Снова, и снова, и снова. Наконец вышли все, кроме Шейлы, Динго и Кита.
      "Ставлю на Кита!" - подумала Динни.
      Шейла лишняя! Предпоследний стул убран! Динго, похожий на шотландца, и Кит, со светлых волос которого свалился бумажный колпак, кружат вокруг последнего стула. Вот оба плюхнулись на сиденье, потом вскочили и опять забегали кругом. Диана старательно отводит глаза. Флер стоит чуть поодаль и улыбается, лицо тети Эм разрумянилось. Музыка оборвалась, на стуле сидит Динго, Кит оказался лишним. Он вспыхнул и насупился.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53