Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Светоносец (№1) - Нашествие теней

ModernLib.Net / Фэнтези / Джонсон Оливер / Нашествие теней - Чтение (стр. 7)
Автор: Джонсон Оливер
Жанр: Фэнтези
Серия: Светоносец

 

 


— Приветствую тебя, госпожа моя, и твою красоту.

Таласса, несмотря на снедающий ее страх, невольно улыбнулась его старинной учтивости. Она остановилась, выжидая, когда приходившая за ней женщина скроется за дверью верховной жрицы. Талассе надо было поговорить с Фурталом.

— Маллиана хочет меня видеть, — шепнула она, не сводя глаз с двери, за которую ей предстояло пройти.

— Я знаю, — ответил Фуртал, тоже не глядя на нее и уставив невидящий взор в пространство. — Мужайся — полночь близка.

— Тогда до полуночи, — сказала Таласса, чувствуя, что от сердца чуть-чуть отлегло.

Фуртал тут же заиграл другую мелодию — игривую и скачущую, согласную с образом старого забавника, который он на себя напускал.

Женщины поглядывали на них во время их краткого разговора. Таласса, не обращая на них внимания, целиком сосредоточилась на двери справа от себя, украшенной резьбой из переплетенных тел. Ни в одном из этих взглядов не было дружелюбия, как и за все семь лет ее пребывания в храме. Таласса как-никак была аристократкой из рода Орлиное Гнездо и до войны имела привилегии, которых ни одна из жриц не знала. Все они, наряду с верховной жрицей, радовались ее падению. Но сейчас Талассе не было до этого дела. Утром она или погибнет, или будет свободна, навсегда избавившись от этой позолоченной тюрьмы.

При мысли об этом она воспряла духом. Да, после семи тяжких лет настал момент истины. Как бы ни обернулись события последующих нескольких часов, к старому возврата больше не будет. Свобода или смерть — третьего не дано.

Как только ее нога коснулась последней ступени, снаружи донесся отдаленный раскат грома, а вместе с ним ворвался порыв свежего воздуха, от которого на миг заколебалось пламя свечей. Таласса посмотрела в открытую дверь, за которой горела жаровня, призывно светя тем, кто отважится выйти на улицу после сумерек.

Недоброе предчувствие стиснуло грудь Талассы. Тьму снаружи расколол зигзаг молнии, и новый удар грома прокатился по залу, а свечи заколебались от нового порыва ветра.

В свете жаровни на порог ступила фигура и темном плаще с капюшоном. Ее появление сразу после удара молнии вызнало испуганные крики жриц, но гость, не смущаясь этим и стряхивая плащ от дождя, спокойно пошел в зал. Поворачивая голову из стороны в сторону, он увидел Талассу и сосредоточил на ней затененный капюшоном взгляд. Вошедший держался скрючившись, словно горбун, и потому держал голову под странным углом. Из-под капюшона на Талассу смотрел только один глаз, и этот глаз горел горячечным блеском. Он впитывал красоту Талассы столь же жадно, как умирающий от жажды пьет ледяную воду из колодца. Таласса хорошо знала этот взгляд: незнакомец захаживал в их храм уже три года. За это время он побывал здесь около дюжины раз, так ни разу и не сняв своего капюшона. И каждый раз он спрашивал ее.

Талассе вспомнился его первый приход — в такую же грозовую ночь, как нынешняя. Тогда, как и теперь, в зале все умолкли при его появлении. Он шепнул что-то жрицам у двери, и те указали ему на Талассу. Но одинокий глаз гостя уже и без того нашел ее. Он, видимо, каким-то образом угадал, что это и есть та женщина, которую он ищет. А быть может, он знал ее в лицо. Его же лицо оставалось скрытым, и ничто в этой скрюченной фигуре не напоминало Талассе кого-нибудь знакомого ей по прежней жизни. И невозможно было узнать, кто это, ибо храм уважал право своих гостей не раскрывать свое инкогнито — он мог прятаться под капюшоном сколько ему угодно.

Он поместился в темном углу и во время танцев не спускал с нее своего единственного глаза. А потом положил перед верховной жрицей туго набитый золотом мешок, указав на Талассу как на свою избранницу. Но Маллиана по какой-то причине отказала ему. Мужчина вспыхнул от гнева и схватился за меч, но сдержал себя и с язвительным смехом вышел обратно в ночь, не боясь вампиров и не жалея о золоте, которое заплатил. Поначалу Таласса подумала, что Маллиана просто хитрит, набивая ей цену, — та часто поступала так с наиболее желанными женщинами, отказывая в первый раз, чтобы потом взять с гостя побольше. Но когда тот человек в свой срок вернулся с еще более тяжелым кошельком, Маллиана снова ему отказала. С тех пор повторялось то же самое: гость каждый раз пренебрежительно оставлял храму свой кошелек и уходил в ночь.

Теперь этот загадочный человек явился снова, и Таласса в который раз задумалась, что же гонит его сюда ночью, когда весь Тралл запирается от вампиров и никто не выходит, на улицу. И почему он выбрал именно эту судьбоносную ночь? Прочие гости приходили в храм задолго до заката и дожидались танцев в особой комнате. Он один являлся после наступления ночи.

Между тем дверь справа от лестницы распахнулась, и появилась верховная жрица, с постоянной недовольной гримасой на лице. Зеленое атласное платье придавало ее глазам, тоже зеленым, почти изумрудный тон. Низкий вырез спереди и сзади выставлял напоказ дряблое тело. Черные волосы были собраны в строгий узел, накрашенные брови выгнуты надменно-вопросительно. Глаза, как всегда, окружала густая черная кайма, и щедро намазанный рот с презрительно опущенными углами подчеркивал гордо вскинутый подбородок. На плечи она накинула черный меховой палантин и такой же черный мех держала в руках, но он зашевелился, подняв черную голову, и стало видно что это кот. Зеленые кошачьи глаза смерили пришельца не менее злобно и расчетливо, чем глаза хозяйки.

— Опять ты здесь, — лукаво молвила Маллиана.

— Да, опять, — ответил незнакомец с грозными рокочущими нотами в голосе, — и ты знаешь ради чего. — Палец затянутой в перчатку руки указал на Талассу. — Я пришел к ней.

Ледяная улыбка появилась на губах Маллианы.

— Тогда я дам тебе тот же ответ, что и прежде: нет. Таласса этой ночью занята.

— Я принес золото.

— Ты и раньше его приносил, и за свое золото ты можешь взять себе любую другую, но не Талассу.

— Итак, ты снова отказываешь мне? — спросил мужчина, с оттенком угрозы.

— Мы рады тому, кто отваживается приходить к нам ночью, но Таласса занята.

— Другая мне не нужна, — непреклонно заявил гость. — Я подожду и посмотрю, не передумаешь ли ты. Десять золотых за твое «да». — Он швырнул тяжело звякнувший кошелек на медный поднос у входа, отвесил кособокий поклон и удалился в темный угол.

Маллиану это не тронуло.

— Будем считать это платой за убежище на эту ночь и за любую женщину, кроме Талассы. — Она щелкнула пальцами. — Впустите остальных. — Несколько женщин поспешили к боковой двери, за которой ждали другие посетители; — А ты ступай за мной, — величественно распорядилась Маллиана, обращаясь к Талассе. Та поднялась, с содроганием пройдя, мимо загадочного гостя.

Входя вслед за Маллианой в ее покои, Таласса не переставала чувствовать взгляд незнакомца, устремленный ей в спину. Вири, та самая, что приходила за ней, одна из наиболее преданных Маллиане жриц, нарочито плотно затворила за Талассой дверь.

Таласса с новой силой ощутила, что не властна над собой и что ее жизнью распоряжаются другие. И снова спросила себя, уж не раскрыт ли их заговор. Нет, наверняка нет: она успокаивала себя обещанием освобождения, которое должно наступить в полночь, — ведь не может же это обещание быть нарушено? Избегая взгляда верховной жрицы, она обводила глазами знакомую комнату, один вид которой наводил на нее тоску. Потолок, стены и мебель были щедро обиты красным атласом. Ножки и подлокотники сверкали позолотой. В очаге ревел огонь, но всякое ощущение тепла пропало, когда Таласса встретилась наконец с ледяным взором Маллианы.

— Кто этот человек? — спросила верховная жрица.

Столь неожиданный вопрос принес Талассе почти облегчение, ибо на него она могла ответить со всей откровенностью:

— Я уже говорила тебе: я ни разу его не встречала до его прихода в храм.

Маллиана грозно приблизилась к ней, отшвырнув в сторону жалобно мяукнувшего кота.

— Ты лжешь, разумеется, как и все тебе подобные. — Она стала вплотную к Талассе, вея девушке в лицо смешанным запахом старых духов и нечистого дыхания. — Гость не станет спрашивать каждый раз одну и ту же женщину, не имея на то причины. Так что говори быстро: кто он такой и чего добивается?

Она отвела руку назад, словно собираясь дать Талассе пощечину. Девушка закрылась ладонями от грозящего ей удара.

— Говорю тебе: я не знаю. Бывают такие мужчины... вцепятся в тебя и не отпустят.

Маллиана с саркастической гримасой опустила руку.

— Снова ложь. Никто не станет «вцепляться» в кого-то просто так, даже в такую, как ты, особенно если ради нее приходится выходить ночью на улицу. Ладно, пусть его. — Она повернулась к Талассе спиной. — Я взяла его золото, а больше уж он не придет.

«Почему Маллиана так в этом уверена?» — в смятении подумала Таласса. Уж не намерена ли верховная жрица вызвать храмовую стражу и бросить этого человека вампирам? Вряд ли это воодушевит остальных гостей. Маллиана снова обернулась к ней с необычным блеском в глазах — блеском, не предвещающим ничего доброго. Сложив руки на груди, Маллиана скривила рот в улыбке, словно предвкушая, как девушка отзовется на ее слова:

— Этой ночью ты покинешь храм. Будь готова.

— Покину? — с помутившейся головой повторила Таласса. Нет, это все-таки заговор; их раскрыли. Маллиана помедлила, наслаждаясь минутой.

— Да — Фаран купил тебя, и после полуночи ты перейдешь в его владение.

Вся кровь отхлынула от и без того уже бледного лица Талассы. Она боролась с дурнотой, едва удерживаясь на дрожащих ногах.

— Нет, — пролепетала она, — не может быть. — Но гнев, сменивший ошеломление, придал ей сил, и она подступила к верховной жрице с кулаками. Однако Вири подоспела вовремя, обхватав Талассу сзади. Маллиана не зря выбрала Вири себе в наперсницы: жилистая и мускулистая, та легко управилась с тонкой, как тростинка Талассой. Девушка напрасно билась в ее железных руках. Зеленые глаза Маллианы сверкали в полумраке комнаты; верховная жрица наслаждалась этой сценой.

— Прежде я не отдала бы тебя за сотню золотых, но теперь, когда ты так побледнела и отощала, больше ждать не приходится. К счастью, ты уходишь как раз к тому, кто довел тебя до этого, иначе он бы, чего доброго, мог потребовать деньги назад. — Маллиана вздернула вверх голую руку Талассы, словно подчеркивая ее худобу. Девушка попыталась вырваться, но Вири держала крепко,

— Пусти меня! — вскрикнула Таласса, но ее терзания только увеличивали удовольствие Маллианы.

— У тебя, Таласса, были все возможности; ты могла бы выбрать путь послушания, но нет — у тебя в жилах все та же голубая кровь, хоть ты и стала рабыней. Жаль, что Фаран не узнал о тебе до того, как ты пришла сюда, — сколько еды я на тебя перевела понапрасну.

— А сколько золота тебе переплатил за меня Фаран? — с вызовом бросила Таласса.

Но ее слова еще больше позабавили Маллиану.

— Говори, говори. Больше случая не будет. Ни у тебя, ни у твоей проклятой старой няньки.

Таласса оцепенела.

— Что ты намерена сделать с Аландой?

— А ты как думаешь? Кину ее вампирам. На что она сдалась мне тут без тебя?

Таласса мигом забыла свой гнев в тревоге за судьбу подруги. Аланда погибнет на улице — она слишком стара.

— Делай со мной что хочешь, но пощади ее, — взмолилась девушка.

Ледяная улыбка снова тронула губы Маллианы.

— Может, и пощажу, но потребую от тебя кое-чего взамен. Она задумалась, приложив палец к губам с таким видом, будто сочиняла для Талассы нечто особенно приятное, а не новую унизительную каверзу. Таласса закрыла глаза. Она уже продана Фарану, и ее ожидает смертельный укус — что еще может выдумать Маллиана? — До полуночи будешь служить мне, как обычно, — изрекла наконец та. — А затем отправишься к Фарану.

— А что будет с Аландой?

— Если послужишь хорошо, я ее пощажу. Пригодится выносить помои.

Едва сознавая, что делает, Таласса кивнула в знак согласия. Она почти не надеялась, что верховная жрица сдержит слово, но сделала бы все, чтобы дать Аланде хотя бы малейшую возможность выжить. Быть может, Сереш еще спасет старую даму.

Она позволила вывести себя из комнаты. В голове у нее звенело, и она не слышала ни шума голосов, ни музыки Фуртала. Зал уже заполнили мужчины, ожидавшие до этого в соседней комнате. Старые и молодые, жрецы Исса и Ре, солдаты городской стражи, обедневшие торговцы — все с любопытством пялили на нее глаза: ее бледность выделяла ее среди веселых накрашенных женщин, которые толпились вокруг гостей, стремясь привлечь их внимание. Таласса их почти не замечала. Она шарила глазами вокруг, ища Аланду. Но старушки нигде не было — она, должно быть, осталась в комнате Талассы. Вместо нее девушке снова попался на глаза человек в капюшоне — он сидел в стороне, и на столе перед ним стоял непочатый кубок, увидев Талассу, он встал. Она смотрела на него, прикидывая не сможет ли он ей помочь. Но нет: ведь Малианна уже ему отказала. На эту ночь верховная жрица постарается подобрать ей особого гостя: зачумленный стал бы наиболее достойным предшественником Фарана.

Фуртал, перебирая струны лютни, заиграл торжественную павану. Женщины, оставив гостей, поднялись на помост. Сбрасывая с себя прозрачные накидки и шали, они оглядывались посмотреть, какое впечатление производит на мужчин их едва прикрытая нагота. Взоры всех присутствующих, кроме незнакомца в плаще, обратились на танцовщиц. Разговоры смолкли — мужчины молча пили, глядя на женщин. У Талассы осталось всего несколько мгновений — потом и ей придется присоединиться к остальным.

Тут наконец наверху у лестницы появилась Аланда. Она пристально смотрела на Талассу, чувствуя, видимо, неладное.

Таласса вырвалась от Вири и бросилась к ней. Вири не мешала, наслаждаясь изумлением и ужасом на лице старой женщины, слушавшей торопливый шепот Талассы. Таласса повернулась, сбросила шаль и снова сбежала вниз, поднявшись на помост к другим жрицам.

Танец уже начался, но Таласса сразу попала в ритм — она двигалась как заведенная, но не сбивалась с такта, глядя в пространство перед собой. До полуночи оставалось пять часов. Потом придет Сереш, но также и стражи Фарана. Кто будет первым?

Таласса бездумно переставляла ноги. Снаружи опять сверкнула молния и прокатился гром, заглушив на миг звуки Фурталовой лютни. Таласса молилась о том, чтобы Сереш успел вовремя.

ГЛАВА 10. ПРУД СЛЕПЦОВ

Уртред сидел один на каменном парапете за Прудом Слепцов — на самом краю света, как могло показаться. Скалы под ним уходили на тысячу футов вниз, в туман, укрывший равнину. Только что взошедшая луна висела в мглистом небе. Сверкнула молния — приближалась гроза.

Пруд остался позади, футов пятидесяти в длину и ширину, матово-черный и гладкий, несмотря на близкую бурю; лишь луна смутно отражалась в нем да красное зарево Священного Огня. Некогда сюда приходили такие же, как Уртред, странствующие монахи — поклониться Ре. Уртред слышал, как наиболее фанатичные из них смотрели на солнце с рассвета до заката, пока не слепли, навеки запечатлев в своей памяти славу Ре.

Уртред, как и они, многим пожертвовал ради Ре, но, в отличие от них, отдал все, кроме зрения. Руки, которыми он прикрыл лицо восемь лет назад, спасли его глаза — вот, пожалуй, и все, что уцелело. Сами руки превратились в обгорелые култышки — Уртред мог владеть ими лишь благодаря перчаткам.

«Ослепшие во славу Ре», — говорили форгхольмские монахи об этих подвижниках. Уртред когда-то, до ожога даже завидовал таким слепцам, но теперь довольствовался собственным увечьем. Он достаточно отдал своему богу

По траве, буйно проросшей среди камней вокруг пруда, он мог судить, что теперь тут бывает немного его собратьев по вере: в эти последние дни меркнувшего солнца можно часами глядеть на красный диск без всякого ущерба для зрения — так умалилась сила Ре.

Да, конец света близок. Верно, Ре и вправду заблудился в подземельях своего брата Исса, и золотая нить, данная ему Галадриан, чтобы найти рассвет, порвалась где-то меж колонн темного царства.

И он, Уртред, умрет вместе с солнцем на этом месте, где молились правоверные в золотые дни мира.

Погони пока не было видно, и сердце Уртреда успокоилось после суматошного бега. Гнев и горе теперь наполняли его почти в равной степени. Сначала у него на глазах убили брата. Уртред отомстил, но довольно ли такой мести? Ему хотелось бы перебить всех предателей в храме. Уртред скрипнул зубами. Теперь, со смертью Рандела, он никогда не узнает, зачем его вызвали в Тралл. Больше он не знает в городе ни единой души. Без друзей он обречен и вряд ли доживет до рассвета.

Между ним и городом простиралась чернильная гладь пруда. Пруд был вырыт на мысу, откуда открывался широкий вид на восток, на юг и на запад. До дальнего парапета нельзя было добраться, не пройдя по воде. Уртреду это давало преимущество — упыри в воду не сунутся. Их плоть, иссохшая за многие века погребения, от влаги размокает и сползает с костей. Только живые способны убить его. Это к лучшему: он будет драться и погибнет, не рискуя получить укус вампира. Мертвые зубы не вопьются в него, и он не станет упырем, душой без огня, навеки прикованной к распадающемуся телу.

Ветер крепчал, срывая клубы тумана с равнины и принося их наверх к Уртреду. Влажный воздух оседал на одежде, уже и так промокшей насквозь после перехода через пруд. Уртред стучал зубами, сам того не замечая. Долго ли еще ждать часа, когда он совсем окоченеет? Он уже приготовился мысленно к смерти от холода: форгхольмские монахи говорили, что такая смерть часто сопровождается странными видениями и снами. Когда они посетят его, он будет знать, что конец близок;

Но теперь, на трезвую голову, события дня представлялись ему ничуть не менее странными, чем любые видения, вызванные холодом: сначала старик и разбойники на горном перевале, возвращение волшебной силы после восьми бесплодных лет, потом изнурительный переход до города, храмовая площадь, колодки, вампиры, потом жертвоприношение, гибель брата и Вараша, появление жрецов перед вечерней службой. И, наконец, прыжок в окно.


Все должно было бы кончиться тогда же: стекло сыпалось вниз разноцветным градом, и камень сухого рва летел навстречу, обещая сокрушить каждую кость в его теле.

Но жизненный инстинкт победил стремление к смерти: падая, Уртред увидел торчащую на карнизе чуть пониже окна голову горгульи, и его рука сама ухватилась за нее. Как ни странно, он до мелочей запомнил это изваяние, не упустив ни одной щербинки в старом камне было нечто среднее между драконом и собакой, с маленьким языком пламени, исходящим изо рта. Он разглядел все это в ту долю секунды, когда его правая рука вцепилась в шею горгульи, а левая, поспешив на подмогу правой, сомкнулась с ней в крепком кольце вокруг камня — обе руки едва не вылетели из суставов, влекомые вниз силой падения. Уртред закачался туда-сюда, болтая ногами над бездной. Изваяние глядело на него своими выпученными глазами, выставив змеиный язык и вздыбив чешую. Потом размах его качаний сократился, и когти перчаток утвердились глубоко в раскрошенном камне.

Следовало бы передохнуть хоть немного, но руки жгло огнем, сердце едва не выскакивало из груди, а над головой слышались крики жрецов. Искушая бога и бездну внизу Уртред протянул руку влево, к краю карниза, нащупывая новую неверную опору. Рука нащупала резной край карниза, но тут же прошла сквозь него — ветхое каменное кружево осыпалось вниз в облаке пыли. Другая рука, цеплявшаяся за шею статуи, потеряла опору — Уртред отчаянно ухватился левой за карниз, и на сей раз камень выдержал. Уртред нашарил обутыми в сандалии ногами выбоины в стене и повис на вытянутых горящих руках, повернув голову к окну верховного жреца.

Массивная голова горгульи скрывала его из виду. Жрецы вскоре должны были догадаться, что с ним произошло, но время у него еще было. Он посмотрел вниз — там пульсировала пустота, соблазняя его сдаться, уступить силе притяжения. Зажмурив глаза, Уртред поборол головокружение. Снова открыв их, он увидел в густеющем сумраке то, на что надеялся: толстую узловатую лозу, ползущую через карниз вверх. Он стал передвигать руки одну за другой, крест-накрест, царапая стену ногами. Карниз опять начал крошиться. Еще одно движение — и цель будет достигнута...

Карниз рухнул как раз в тот миг, когда левая рука Уртреда ухватилась за толстую, в фут толщиной, плеть. Лоза, давно и надежно вросшая в камень храма, выдержала его. Уртред закачался на ней, а карниз обвалился в ров и разбился на тысячу кусков. Собравшиеся у окна возбужденно завопили: теперь они поняли, что беглецу удалось уйти. Не теряя ни минуты, Уртред полез вниз по лозе, вонзая в нее свои железные когти, отрывая ее от замшелого камня и исторгая из нее тучи пыли. Он весь взмок от пота, но вот наконец его ноги коснулись земли. Вскарабкавшись по куче обломков, Уртред вылез из рва. Перед ним торчали почерневшие от огня руины цитадели, позади высилась ступенчатая громада пирамиды, у подножия отвесно обрывавшаяся в ров пятидесятифутовой глубины; у выбитого окна метались жрецы, наконец-то заметившие беглеца. Направо, у главных ворот, уже толпились преследователи в оранжево-красных одеждах, дико озираясь по сторонам. Эти увидели Уртреда почти сразу и помчались к нему.

Но он уже нырнул в темные, увитые плющом развалины цитадели. В ней когда-то размещались десять тысяч солдат, и она занимала почти половину вершины утеса. Уртред несся через заваленные обломками дворы, вспугивая летучих мышей, и крики погони приближались с каждым мгновением.

Он оказался перед входом в коридор, ведущим вниз; в стенах через равные промежутки были пробиты бойницы, в которые лился красный вечерний свет. Уртред бросился туда и постоял в темноте, пока погоня не пробежала мимо. Отдышавшись немного, он двинулся дальше и нашел сорванную с петель калитку, выходящую в темный, мощенный булыжником закоулок. Крики преследователей в руинах делались все слабее. Вскоре их поглотила великая тишь, упавшая на город с наступлением ночи. Теперь до Уртреда стали доходить новые звуки: странные скрипы и шорохи из подвалов цитадели. Вампиры? Он не стал задерживаться, чтобы выяснить это, и быстро вышел в калитку. В закоулок, лежащий за ней, наверное, никогда не проникало солнце. Здесь всюду рос мох и воняло гниющей растительностью.

Дойдя до его конца, Уртред посмотрел вправо и влево вдоль более широкой улицы, идущей на восток у подножия пирамиды Ре. Он совершил почти полный круг и, хотя бы на время, сбил свою погоню со следа. Уртред напряг глаза, и так уж стесненные прорезями маски, и побежал по улице. Вскоре она уперлась во внутреннюю крепостную стену и повернула вдоль нее на юго-восток. Вокруг лежал призрачный город: оплетенные плющом безглазые дома с проваленными кровлями отбрасывали темную зловещую тень. Даже здесь, на большой высоте, собирались уже пряди тумана. Уртред продолжал двигаться на юг, где еще брезжили последние отблески заката. Просвет впереди подсказывал беглецу, что он близится к краю утеса. Там, в мертвенном свете только что вставшей луны, Уртред увидел берег пруда и черные кипарисы, стоящие вокруг, как мрачные часовые.

Уртред прокрался туда, держась у стен разрушенных домов. К пруду вели железные ворота. Уртред услышал плеск и увидел бьющую над чернильной водой струю фонтана. За прудом земля обрывалась; справа над горами дотлевала огненная черта заката, с равнины поднимался туман, в котором белела костяная дорога; мерцание пирамиды черепов будто усиливалось по мере того, как сгущался мрак.

Уртред обдумал положение, в котором оказался. Скоро все люди Фарана вкупе с изменниками из храма Ре пустятся на его поиски. В числе слуг Фарана будут живые мертвецы, а он слышал, будто вампиры чуют человечью кровь на пятьдесят ярдов. Как раз на расстояние ширины пруда. Невелика защита, но выбирать не приходится: на улицах его ждет верная смерть, здесь же он может дотянуть до утра.

Уртред перелез через ворота, подобрал полы и шагнул в пруд. Ледяная стужа поднялась сперва до колен, потом до пояса. Вскоре Уртред брел уже по грудь в воде — тьма покрывала его, как шлем, и туман клубился над головой. Потом дно ушло из-под ног, и он погрузился с головой, уходя все глубже и глубже в бездонный омут. Снизу давила вода, пробивающая сквозь толщу камня из артерий широкой болотистой равнины, из ревущих горных потоков... Когда легкие Уртреда уже готовы были лопнуть, его вытолкнуло на поверхность, он вцепился перчатками в камень берега и вылез из воды, ловя ртом воздух.

Он увидел, что на самой кромке утеса. В тысяче футов под ним лежала сумрачная равнина, и блуждающие по ней голубые огни казались не больше светляков. Уртред лег на холодный камень, глядя на восходящий Эревон, созерцая небо, охваченное грандиозным амфитеатром гор, тускло-красное от храмового огня, с хищными птицами, черными на фоне зарева.

Это происходило два часа назад. Теперь Уртред молился сквозь клацающие от холода зубы за своего брата, за то, чтобы кости Рандела благополучно упокоились в огненном раю Солнца. Окончив молитвы, он стал твердить священную мантру:


О заветное семя огня,

Спаси и согрей меня.

Да не угасит ночь и зло

Святое твое тепло.


Он почти не вспоминал этих слов со времен своего Ожога в Форгхольме, но бог, видно, услышал его в час его великой нужды и зажег заветную искру в его жилах: Уртред ожил, приободрился, и желание отомстить этому городу запылало в его душе. Городу, убившему Рандела. Бог очнулся в нем от восьмилетней спячки. Он согрелся, несмотря на холод, и почувствовал, как энергия брызжет из кончиков его пальцев. Сила, которой он лишился после Ожога, возврата которой он не ожидал, но сегодня — сперва в горах, а потом на площади — его руки вновь породили огонь, впервые за все эти годы.

Откуда это? Манихей обещал, что сила Уртреда вернется, но тот, даже покидая Форгхольм, не надеялся на это. Лишь при стычке с разбойниками на перевале Уртред испытал давно забытое ощущение: неистовое пение в жилах и жар праведного гнева, чья магма льется из сердца и бьет из пальцев перед собственным неверящим взором. Он вновь обрел силу прежних дней — в точности так, как предсказал Манихей.

Уртред сидел у пруда в немом размышлении о чуде, находясь между сном и явью: ни разу со времен Ожога он не чувствовал Ре так близко. Он смотрел на восходящую луну, и на синие огни, блуждающие в тумане на болотах, и на все более частые вспышки молнии над горами.

Но холод уже брал верх над недолговечным жаром экстаза. Зубы Уртреда выбивали все более частую дробь, и он ждал, когда же придут видения, предвещающие смерть.

Как там говорили монахи? Сначала тебе мерещится всякое, потом перед тобой проходит, до боли ярко, вся твоя жизнь. И память, точно по сигналу, увлекла Уртреда к его первым воспоминаниям и в еще более ранние времена, которых он сам не помнил и лишь по рассказам монахов знал о своем странном прибытии в Форгхольмский монастырь в день еще холоднее этого, двадцать лет назад...

ГЛАВА 11. ОЖОГ

День середины зимы двадцать лет тому назад. Форгхольмский монастырь высоко в Огненных Горах, где кончается линия, лесов и начинаются снега. Он укрыт в потаенной долине, укрытой снегами и почти невидимой в белой сумятице склонов и скал вокруг. Картину венчает исполинский вулкан, который монахи зовут Старым Отцом. С его вершины высотой в двадцать тысяч футов поднимается дым, сливаясь с окутавшими кратер облаками. Старый Отец ни разу не пробуждался на памяти живущих, но история повествует об извержениях, погребавших под пеплом всю округу на много миль. Рассказывают, будто монастырь затем и построили, чтобы умолить бога не наказывать бедных крестьян на равнине. Но если это и правда, то она давно забыта всеми, как забыт почти совсем и сам Форгхольм в своей глухой долине.

Перевалы, ведущие к монастырю, уже несколько недель были перекрыты лавинами, навалившими там снега в человеческий рост, но путник верхом на коне вдруг возник неведомо откуда на зимней белизне, точно призрак.

Он ехал не по западной дороге, ведущей к равнинам Суррении. — единственной, которой пользовались монахи и немногочисленные паломники, — но по старой северной тропе, огибающей подножие Старого Отца, уходящей куда-то к далеким Палисадам. Поначалу монах-привратник, не сводивший глаз с Сурренской дороги, не мог взять в толк, откуда взялся всадник, и лишь потом разглядел цепочку лошадиных следов, пролегших по нетронутому снегу на север.

Монах поджидал путника, готовясь обрушить на него целый град вопросов. Лицо всадника скрывал грубый шерстяной капюшон, весь заиндевелый. Виднелась лишь побеленная снегом борода да черные как уголь глаза. Что-то грозное было в этом обличье, и вопросы замерли на губах привратника. Конь нетерпеливо плясал на снегу у ворот, и монах заметил, что бока и круп скакуна покрыты кольчужной попоной, точно у рыцарских коней. К луке седла была привязана плетеная корзина. Всадник снял ее, и монах увидел, что это колыбель. Всадник вручил ее привратнику. Тот, слишком ошарашенный, чтобы отказаться, безмолвно принял увесистую корзину. В ней лежали двое младенцев, завернутые в множество одеял. Одному было несколько месяцев, другому около двух лет.

Всадник со странным, незнакомым монаху выговором назвал имена детей — Рандел и Уртред — и их родовое имя, Равенспур. Ни сам привратник, ни кто-либо из его собратьев, опрошенных им позже, никогда не слыхали о таком месте. Затем всадник, не дав монаху опомниться, повернул коня и уехал в ту сторону, откуда явился. Монах, едва не оглохший от крика младенцев, глядел ему вслед, а тот все уменьшался на снежной равнине, пока не превратился в крохотное пятнышко на склоне Старого Отца, а после и конь, и наездник пропали из виду. Если бы не колыбель у него в руках, монах мог бы подумать, что все это ему пригрезилось.

Он бросился на главный двор, созывая других монахов. Мало-помалу все они высыпали на снег, дивясь на младенцев в колыбели. В монастыре давным-давно уже не бывало таких малых детей — послушникам, которых приводили сюда, было лет по двенадцать, а то и больше. Никто толком не знал, что делать с малютками. Иные предлагали бросить их стервятникам — пищи в монастыре мало, а зима долгая. Другие возражали — мальчишки, мол, здоровые и со временем будут пасти стада и рубить дрова вместо стареющих монахов. Последняя точка зрения возобладала, хоть и с весьма незначительным перевесом.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30