Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Червонная Русь

ModernLib.Net / Исторические приключения / Дворецкая Елизавета / Червонная Русь - Чтение (стр. 12)
Автор: Дворецкая Елизавета
Жанр: Исторические приключения

 

 


– Вот и встретились! Раньше-то я только от людей знала, а теперь своими глазами видела, как ты с холопками обнимаешься! – Прямислава говорила строго, но при виде растерянного лица князя Юрия нелепость их положения начала ее смешить. – И жены не стыдишься! Хоть Бога постыдись, он-то все видит!

– Да разве я… – Юрий Ярославич было протянул руки к Забеле, точно она могла как-то посвидетельствовать в его пользу, но та сердито погрозила ему кулаком, и он опять обратился к Прямиславе: – Вячеславна, свет мой, зачем смеешься, зачем сердце мое раздираешь! Наговорили тебе на меня злые люди! Лань моя любезная! Да разве у меня могло хоть в мыслях быть…

– Теперь-то я лань любезная, а в те семь лет где же ты был? На словах ты вон как разливаешься, а в лицо меня не знаешь, оттого и в лужу сел!

– Да ведь узнал же! В первый миг от радости в глазах помутилось, от радости, что наконец-то я с тобой! Звал я тебя с собой в Туров – не захотела ехать, посылал за тобой – исчезла! Гнался я за тобой, как сокол за уточкой, вот, наконец, дал Бог радости!

Он говорил так пылко, увлеченно, что можно было подумать, будто все эти годы его и жену разделяли высокие горы и быстрые реки, а какие-то неведомые враги не позволяли эти препятствия преодолеть. Незнакомый человек ни на миг не усомнился бы в его преданной любви к жене, но Прямислава хорошо знала, что все это время их разделяли всего лишь две берестейские улицы и торг. Ему было очень просто ее повидать, если бы он этого захотел. Она давно не ребенок – если бы Юрий Ярославич помнил свой долг, то ему следовало еще пару лет назад взять ее из монастыря в дом. Теперь у них уже мог бы родиться ребенок…

– Выйди, Юрий Ярославич! – велела Прямислава. – Не одета я, не могу гостей принимать. Батюшка мой будет с тобой говорить, а я не буду.

– С кем же мне говорить здесь, как не с тобой, душа моя? – негромко ответил князь Юрий, и от нежного взгляда его печальных голубых глаз у Прямиславы дрогнуло сердце. Под черными бровями эти блестящие, страстно одухотворенные глаза горели, как два живых сапфира. – Ведь обвенчали нас с тобой, Бог нас благословил быть единым духом и единою плотью. У кого же еще найду я любовь и защиту, как не у тебя, родная моя, березка белая!

Но именно упоминание о Боге и венце привело на память Прямиславе самые непростительные его прегрешения.

– Под какой же березкой ты свой венец обронил? – сурово спросила она, вцепившись в спинку кресла. – Через тебя и я с десятком холопок купленных стала «единым духом и единой плотью».

– Лгут люди! – Юрий Ярославич поднял было руку перекреститься, но отчего-то передумал. – О тебе одной я…

– И игуменья Евфимия лжет? – перебила его Прямислава, которой было противно слушать его ложь. – На торгу твои голубушки хвалятся, совсем стыда не имеют! Сама я такую встречала, у людей не спрашивала! Ты не гнушался за своими же холопами обноски донашивать, да я не такова! Мне от твоих холопок наследства не надо! Ступай отсюда, а то придется мне людей звать!

– Позову! – Пожариха наконец вскочила, и ее ключи загремели, как оружие перед битвой. – Вот ведь упились вчера – не знают, где упали! Тут хоть орда целая ворвется, никто и не пошевелится! Где вы все, лешие? Не видите, кто тут ходит! – во всю мочь заверещала она, открыв дверь в верхние сени.

Князь Юрий окинул взглядом женщин: Прямислава по-прежнему сжимала побелевшими пальцами спинку кресла, Забела приняла боевой вид, Анна Хотовидовна встала с места, точно готовясь защищать свою княжну. Его замысел ошеломить жену внезапным наскоком провалился, и он сам был виноват в своей глупой ошибке, которая все погубила. Не дожидаясь, пока крики Пожарихи кто-нибудь услышит, Юрий Ярославич быстро повернулся и вышел, не перекрестясь на образа и ни с кем не прощаясь.

И только когда шаги его стихли, Прямислава вдруг осознала, какой груз все это время лежал у нее на плечах, и села не глядя, едва не мимо лавки. Ее колотило, хотелось плакать и смеяться. Вот она и познакомилась с мужем! Но в мыслях ее все смешалось: все то, что она раньше знала о нем, и то, что сейчас увидела сама, никак не складывалось в целую картину. Она не понимала, как ей следует относиться к нему и что теперь делать. Легко было отвергать его, пока он был где-то за лесами. Но вот он здесь, ее муж, с которым ее когда-то так торжественно венчал нарочно для этого приехавший в Берестье туровский епископ Симон. И хватит ли у нее духу сказать, глядя ему в глаза, что она отвергает благословение Божие, венчавшее их «честью и славой», соединившее их навеки «во един дух и едину плоть»?

В этот день Юрий Ярославич говорил с князем Вячеславом, но Прямислава вниз не спускалась, и ее не звали. Зорчиха и Забела бегали вниз, слушали у дверей гридницы, о чем идет речь перед княжеским престолом. Вячеслав Владимирович выражал готовность простить князя Юрия и не преследовать его, но вернуть ему Берестье отказался. Перед Юрием Ярославичем вырисовывались два пути: или идти в монастырь, где ему, при его склонностях, едва ли понравится, или искать себе местечко при дворе какого-нибудь сильного князя – таких изгоев держат в чести и сажают за стол, но это не что иное, как почетное нахлебничество.

Раз или два мятежник пытался произнести имя Прямиславы, но князь Вячеслав знаком призывал его молчать. Говорить о ней еще не пришло время.

На другой день Прямислава увидела своего мужа, будучи одетой и убранной как полагается. Происходила встреча в гриднице, в присутствии князя Вячеслава, его бояр и воевод, а также всех знатных туровцев и духовенства во главе с епископом. Ей было отчасти совестно, что ее семейные дела разбирают на глазах у стольких посторонних людей, но, как утешала Анна Хотовидовна, пусть стыдится князь Юрий, по вине которого все это стало необходимо.

Прямислава сидела по левую руку от отца, и на скамье с ее стороны, среди боярынь, поместилась и принаряженная Забела. Чтобы не оскорбить знатных женщин соседством с холопкой, Прямислава объявила ее вольной, а в гридницу с собой хотела взять непременно, как напоминание и укор князю Юрию.

Стрела попала в цель: еще только войдя и обмениваясь приветствиями с князем Вячеславом, Юрий Ярославич скользнул взглядом по череде празднично одетых женщин. Внимательно наблюдавшая за ним Прямислава была уверена: у него это вышло невольно, само собой. Как руки запойного пьяницы не могут не тянуться к чарке, так глаз Юрия Ярославича не мог не косить в сторону женщин. Забелу он заметил: какая-то легкая волна пробежала по лицу, хоть он и старался сохранять благочестивый, строгий, чуть-чуть опечаленный вид. Одет он был еще лучше, чем вчера, – в красную рубаху, с золотой гривной на шее, к которой была привешен маленький золотой образок святого Георгия, его покровителя. Сапоги нам нем сегодня были красные, расшитые золотой нитью сверху донизу; пояс весь усажен золотыми узорными бляшками, меч в раззолоченных сафьяновых ножнах блестел, как молния. В левом ухе под русыми кудрями покачивалась золотая серьга с крупной жемчужиной, и сам он, статный и нарядный, напоминал бы царевича в конце сказки, когда тот женится на заморской царевне, если бы не слегка помятое бессонными ночами и заботами лицо и седина на висках. Этот царевич растратил все силы молодости в погоне за серыми уточками, и теперь ему не хватало сил поймать свою жар-птицу.

Здороваясь с князем Вячеславом, Юрий Ярославич держался тихо и почтительно; вот он перевел взгляд на Прямиславу, и в глазах его засветились тоска и нежность, а поклонился он ей даже ниже, чем тестю. Прямислава старалась держаться невозмутимо, но на самом деле никогда еще она не испытывала такого смятения. Всей душой она жаждала поступить как должно, но не могла решить, вернее ли ей будет простить «блудного мужа» или решительно отвергнуть грешника.

Князь Юрий сейчас был достоин сочувствия: за спиной у него было постыдное поражение, свидетели которого сидели вокруг. Брак с дочерью Вячеслава Владимировича был его последней надеждой сохранить хоть что-то. Останься туровский князь его тестем, он хотя бы ради дочери пожалеет повинную голову и выделит какой-нибудь городок в своих владениях.

– Теперь, княже, мир мы утвердили между тобой и родичем твоим Юрием Ярославичем! – начал епископ Игнатий. – Бог тебя наградит за твое незлопамятство и кротость. Молитесь, сказано, за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного. Ничем так не услаждается Бог, как тем, когда мы не воздаем злом за зло.

– Простил я и забыл злое, отче! – благодушно отозвался князь Вячеслав. – К чему теперь поминать?

– В городе нашем мир, но чтобы истинно утешилась душа моя и спокойствие утвердилось, надо чтоб и в домах ваших был мир, – продолжал епископ. – А дом князя Юрия стоит разорен, как гнездо птичье, что заняла змея! Изгони, Вячеслав Владимирович, змею злопамятства и водвори назад горлицу, дочь твою, князя Юрия жену венчанную!

– Говорил я уже тебе, отче, и князю Юрию скажу: Бог нам заповедал не только избегать людей порочных, но и отвергать их. Если же, говорит Он, правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя. Разве глаз разумел Христос в этой заповеди? Нет, разумел Он друзей, близких к нам и сделавшихся как бы нашими членами, повелевая не дорожить их дружбою, чтобы безопаснее соделывать собственное спасение. И сказано: станем избегать таких людей, хотя бы, – князь Вячеслав поднял палец, призывая к особенному вниманию, – хотя бы это были жены, хотя бы друзья и кто бы то ни было. Ибо не столько вреда причиняют дикие звери, сколько порочные люди! А где жены, там равно и мужья.

– Никогда и никого из согрешивших не должно презирать! – сурово ответил епископ Игнатий, которому было невозможно спорить со словами Господа и Иоанна Златоуста. – Но разве, упав, не встают, говорит пророк, и, совратившись с пути, не возвращаются? Жизнь князя Юрия всем нам известна. – Он повел концом посоха вокруг, и все в гриднице закивали. – Не буду я говорить, будто князь Юрий безгрешен и праведен! Не буду, а при тебе, князь Вячеслав, и при дочери твоей скажу ему: не для того пришла к тебе жена, оставила отца, и мать, и весь дом, чтобы подвергаться оскорблению, чтобы ты принимал вместо нее низкую служанку, чтобы делал ей много неприятностей; ты взял в ней спутницу, подругу жизни, свободную и равночестную. Если ты истратишь приданое, то отвечаешь перед тестем, а если потратишь целомудрие, то дашь отчет Богу, который установил брак и вручил тебе жену!

Он погрозил князю Юрию концом своего посоха, что должно было изображать грядущий Божий суд. Юрий Ярославич слушал все это тихо, скромно, опустив глаза и с самым покаянным видом. Он не спорил с обвинениями, не оправдывался, а только всем своим видом взывал о снисхождении. Он действительно сознавал свои грехи, но вместе с тем имел крепчайший щит – обязанность милосердия, которая лежала на всех его нынешних неприятелях.

– Но ни для кого из кающихся не закрыто милосердие Божие! – продолжал епископ. – Увидел, говорит пророк, Бог дела их, что они обратились от злого пути своего, и пожалел Бог о бедствии, о котором сказал, что наведет на них, и не навел. Покайся, князь Юрий, и от твоего дома Бог отведет разорение!

– Помилосердствуй, Вячеслав Владимирович! – Князь Юрий наконец поднял глаза на тестя, потом посмотрел на Прямиславу и даже протянул к ней руки: – Помилосердствуй, Вячеславна! Помните, люди добрые, как женили нас! – Он обвел глазами гридницу, всех призывая в свидетели. – Княжна была как цветочек нераспущенный, девочка на одиннадцатом году. А я уже овдовел тогда, мне четвертый десяток к концу катил. Ведь и Златоуст учил женить сына, чтобы не впал в блуд, а я, оберегая юность и невинность жены моей, как же мог со страстями бороться? Страсти суть тираны, и попал я, Божиим попущением, в дьявольские лапы! Слаб человек, а грех силен, и кто из вас, люди добрые, никогда того не испытал, пусть отвернется и не смотрит на меня!

Но никто не отвернулся: то ли все на себе испытали силу греховных побуждений, то ли было просто любопытно, что дальше.

– Но теперь все иначе пойдет! Внял я поучениям, – Юрий Ярославич поклонился епископу, – и душа моя ужаснулась тому, что я наделал в помрачении ума, будучи одолеваем бесами. Но теперь жена моя, Прямислава свет Вячеславна, как цветок расцвела, как березка вытянулась, и теперь говорю я ей: приди ко мне, любезная лань и прекрасная серна, и буду я жить с тобой по Закону Божьему, и любить тебя буду, как самого себя!

– Прислушайся, князь Вячеслав, к сердцу кающемуся! – прибавил отец Варфоломей, духовник самого князя Юрия. Работы ему хватало, поскольку мало кому приходилось отпускать своему духовному чаду столько разных грехов, и потому отец Варфоломей всегда имел усталый вид. – Златоуст учил соединять сына с женою целомудренной и мудрой, а разве князь Юрий не сын тебе? Дочь твоя удержит мужа от безрассудства и обуздает его. Оттого и происходят блуд и прелюбодеяния, что юношам дают свободу. Пока дочь твоя была мала, страсти терзали мужа ее, а теперь будет у него разумная жена и станет он заботиться о доме, о славе и чести.

– Это верно, это правильно чернец говорит! – выкрикнул со своего места Перенег, староста туровских кузнецов. – Пока жены нет, вот мужик и блудит! Оттого-то князь Юрий у нас так разгулялся; что увидит девку красивую, так давай ее к нему! Только в нашем одном Ильинском конце если взять…

– Правильно, Перенег, когда без бабы мужик, до греха близко! – с издевкой перебил его староста одной из улиц Тынины, Неядва. – То-то он вдову попову к себе уволок – тосковал больно!

По скамьям пролетел гул, Юрий Ярославич сильно покраснел – то ли от стыда, то ли от досады. За недолгое время, прожитое в Турове, он успел показать себя не с лучшей стороны. И самый неприятный случай состоял в том, что ему приглянулась случайно увиденная на торгу молодая вдова Мануила Нагибы, недавно умершего попа из церкви Святого Ильи. Как оно все вышло, никто не знал, но через два дня вдова Нагибиха оказалась в княжьих палатах, а еще через три дня уехала в дальний Введенский монастырь, где было всего-то четыре монахини, и там постриглась. Туров ужасался тогда распущенности нового князя, и об этом говорилось на вече, когда Воинег Державич призывал туровцев покаяться в измене.

– Оно да! – задумчиво поглаживая бороду, сказал боярин Година Сурович. Он не принадлежал к пылким сторонникам ни того, ни другого князя, поскольку всегда во всем сомневался. – Оставь молодца без жены – еще не одна попова вдова в монастырь пойдет!

– Каков поп, говорят, таков и приход, а каков князь, таков и город! – с места вскочил поп Ахилла, настоятель Власьевой церкви на торгу. – Если князь будет блудить, а мы его жалеть, грешника, и тельцов жирных ему колоть, то какого же благочестия от православных ждать? Я буду Взворыку-плотника журить, что к вдове Прибылихе бегает, геенной огненной грозить, а он мне скажет: куда князь, туда и я! Нет, братья и чада, выньте бревно из глаза, а потом уж черную чадь учите сучок вынимать! – говорил он, стуча для убедительности в пол своим посохом, которым, если случалось, очень ловко орудовал в уличных и вечевых потасовках. – Не надобен нам такой князь, и даже зять княжий не надобен, а не то вместо Турова нашего станет город Аспидов, от грехов смердящий хуже Содома с Гоморрою! На вече я говорил про это и буду говорить!

Поп Ахилла унаследовал не только имя, но и дух древнего ратоборца, за что был прозван в Турове Буяном. На том памятном вече он действительно все это говорил, за что был челядью боярина Самовлада стащен с вечевой степени[54] и даже поколочен, но это не усмирило его пыла и не заставило переменить мнение о князе Юрии. Прямислава с надеждой смотрела на него: слава Богу, нашелся хоть один человек, который не требует, чтобы она пожертвовала своей гордостью и честью ради «спасения» князя Юрия от его собственных страстей!

– Твое ли дело, поп, воевать? Для проповеди удаль побереги! – бросил ему Юрьев воевода Премил Метиславич.

– Спроси у мужиков-ватажников, мое ли дело воевать! – Ахилла еще пристукнул посохом о дубовый пол, гордясь своей ратной удалью, которой ватаги Ильинского конца были обязаны большинству побед над Тыниной и другими частями города.

– Не дело смертных друг друга судить, суд в руках Божиих! – вставил смирный отец Варфоломей, который, не будь он убежден в этом, не задержался бы в духовниках у князя Юрия.

– Когда Немилко с Колодезной улицы к Лазаревой бабе лазит, пока Лазарь в отъезде, его я Божьим судом не пугаю – застанет их Лазарь и сам по хребту наложит, мало не покажется! – отвечал неустрашимый поп. – А вот князь Юрий, – испытанный в боях посох бестрепетно указал прямо на грешника, – с холопками блудил, вдову соблазнил беззащитную, за которую, кроме Бога, заступиться и некому! И мы, если будем с рук ему все спускать, Богу с ним вместе ответим. За каждую душу загубленную! И за Немилко с Лазаревой бабой, и за Взворыку-плотника, и за всех, кого его грехи соблазнили! – И поп Ахилла так решительно ткнул посохом в князя Юрия, точно хотел проткнуть дьяволова пособника насквозь.

Горячие речи отважного попа произвели впечатление: даже епископ Игнатий молчал, не решаясь призывать к прощению того, кто угрожал благочестию всего города.

– Князь Юрий не юноша и знал, как в нем страсти сильны. Не мог их сдержать – искал бы невесту взрослую, на Руси невест много, – сказал тысяцкий Иванко. – Развод по вине прелюбодейства – не грех, а вот прощение такой вины – потакание греху. Мы люди не ученые, а вот так рассуждаем.

– Прав отец Ахилла! – поддержал попа боярин Радомир Ярунович. – Этак каждый мужик начнет гулять хоть с холопками, хоть с черницами, а потом жену Писанием поучать, так что он и прав выйдет! Нет, отцы, кто виноват – пусть отвечает, иначе зачем законы божеские и человеческие? Зачем закон, если милосердием все вины покрывать?

– Ты сама-то что скажешь, княжна?

Неожиданно поп Ахилла обратился к Прямиславе; она вздрогнула, но ответила, радуясь, что общее мнение склоняется на ее сторону:

– Бог его простит. Я ему зла не желаю. Но никто из вас, мужи туровские, не наденет рубаху, которую носил холоп. И мне холопских обносков не надо!

По скамьям пролетел легкий шум. Обе стороны были правы: Бог завещал милосердие, но злоупотребление им было бы потаканием греху, и туровцы, искренне желавшие быть благочестивыми, не знали, как тут следует поступить.

Юрий Ярославич глянул на Прямиславу в упор, и в глазах его вместо прежней нежности была почти ярость: мало того, что он терпит весь этот позор, так еще терпит напрасно!

– Грехи мои на твоей душе будут, Прямислава Вячеславна! – с тихим бешенством сказал он ей. – Раньше я был виноват, так ведь раскаялся! Оттолкнешь меня сейчас – считай, сама в греховный омут толкаешь, и за все, что я дальше совершу, Бог с тебя спросит!

– Так-то ты любишь меня, Юрий Ярославич! – гневно ответила Прямислава. – Тебе бы каяться, тебе бы самому в монастырь идти, а ты на меня все валишь! И в мирской жизни хочешь моей добротой свои грехи прикрыть, и по смерти на меня их перекладываешь! Отпустил бы ты меня по доброй воле – тогда бы я поверила в твою любовь! Тогда бы ты любил меня, тогда бы каялся, когда не желал бы своим грехом мою чистоту очернить! А теперь вижу – никого ты не любишь, кроме страстей своих! И я тебе не подруга! Не дадут епископы развода – в монастырь уйду, постригусь, но женой твоей не буду!

– Хочешь, князь Юрий, вече соберем, у людей спросим: миловать ли твои грехи? – спросил князь Вячеслав. – Пусть народ скажет, верит ли тебе!

– Пусть народ за собой смотрит! – непочтительно отозвался Юрий Ярославич и бросил злобный взгляд на попа Ахиллу.

Он понимал, что такое вече обернулось бы для него лишним позором и туровцы, которым были памятны и вдова Нагибиха, и прочие его приключения, едва ли решат простить князя. Он побежден, а значит, жалости толпы ему ждать нечего.

Прямислава думала, что после такого поражения Юрий Ярославич сразу уедет, но наутро, проглотив обиды и унижение, он снова сидел с князем Вячеславом в гриднице и беседовал, как любезный друг и родич. День за днем он вел себя почтительно и скромно, каждый день присылал к Прямиславе с просьбой принять его. Она неизменно отказывала, но он заговаривал с ней в гриднице, куда она не могла не выходить.

– Что он хочет, горе мое? – говорила она в горницах: – Ведь сказала же: не вернусь я к нему, пусть хоть лоб разобьет!

– А ему надо хоть лоб разбить, а вернуть тебя! – пояснила ей однажды Анна Хотовидовна. – Он ведь вдовцом женился. Значит, два раза венчался, в третий ему нельзя, даже если ты в монастырь уйдешь. А если разведут, то он, прелюбодей, и вовсе в другой раз жениться не сможет. А детей у него нет, только от холопок разве, но это что за дети? Так и проживет жизнь один со своим позором и в роду своем последний будет. Вот и мается.

– Ну, пусть его!

Но в душе Прямислава не была уверена, что поступает правильно. Юрий Ярославич не уставал намекать ей, что «целомудренная и мудрая» жена сумеет обратить его на верный путь, и ее смущало сомнение – а вдруг это действительно так? Вдруг теперь, когда он полной мерой пожал горькие плоды своего злонравия, он и правда хочет вернуться на верный путь? Ведь сама она достаточно хороша, чтобы приковать к себе даже самого любвеобильного супруга!

Но не раз и не два бывало, что она, пристально наблюдая за ним, замечала быстрый, словно бы невольный взгляд, брошенный в сторону женской скамьи. И сразу понимала: ни одному его слову верить нельзя!

– А твой-то пристает ко мне! – однажды шепнула ей Забела, войдя вечером в горницу. – Даром все глаза на меня пялил, а сейчас иду, он за лестницей стоит. Я испугалась сдуру, думаю, домовой! А это он! Так, говорит, полюбилась я ему, прямо с того дня, как увидел, в глазах темно! Оно и видно – за жену меня принял! – Забела хихикнула.

– Неужели и сейчас пристает? – У Прямиславы упало сердце. Она и раньше подозревала, что именно Забелу выискивает взгляд Юрия Ярославича, не совсем уместный для кающегося супруга.

– Да вот только что! – Забела кивнула в сторону сеней, где была лестница вниз. – Говорит, вот прогонит меня жена, тебя вместо нее возьму, буду возле сердца держать! Знакомая песня, видать, поет, не спотыкнется!

– А где он сейчас?

– Вроде в гридницу пошел.

– Ну-ка выйди, погляди, нет ли его там. Зорчиха, пойди вниз, тайком вызови тысяцкого и с ним кого-нибудь. Пусть за дверью встанут.

Забела засмеялась и убежала, Зорчиха ушла за ней. Прямислава вышла в верхние сени и притаилась в тени столба: здесь было совсем темно, и увидеть ее снизу было нельзя, зато она видела нижние сени, освещаемые факелом на дверном косяке. За плечом у нее встала Анна Хотовидовна, придерживая браслеты, чтобы не звенели.

Они ждали, через нижние сени туда-сюда ходили люди: вечерний пир кончался, гости расходились, пока не закрыли ворота из детинца на посад. Через сени прошел Гаврила, сын боярина Воинега, дружески обнявшись с десятником Ярцем, за ними отец Миней, которого заботливо поддерживал староста Перенег, а сзади шел купец-хлебник Ян Трещага и что-то рассказывал, в хмельном возбуждении размахивая руками.

– Нет, слушай! Я пришел за полночь, она уже спало, не видела, а утром она встала, зовет есть, а я одеялом-то морду прикрыл, говорю, ничего не надо, я уже ел. Она смотрит, одежа вся грязная, и кожух мне порвали, хороший, черный, из Полоцка, гады. Спрашивает, что такое, а я говорю, да ничего, матушка, а лицо-то я одеялом прикрыл, она и не видит. Увидела бы она мою морду, я тебе говорю! А сейчас как идти, не знаю. Давай к тебе пойду ночевать, я ей сказал, что по делам поеду… – Ох, детство беспортошное! – Староста ухмылялся, оглядываясь на купца, который и на третьем десятке все еще боялся показаться матери с синяком под глазом, полученным в рыночной драке.

– Иже вся зовый ко спасению, обещания ради будущих благ… – бормотал отец Миней, которому, похоже, мерещилось, что он на церковной службе.

Наконец шумная троица прошла. Из гридницы выскользнула Забела и встала в тени у лестницы, словно бы в раздумье, идти ли наверх. Прямислава прижимала руку к груди, чтобы унять стук сердца: ей было и стыдно, и досадно, что приходится следить за собственным мужем, и горько, что все его нынешние клятвы – ложь и что даже сейчас он продолжает гоняться за девками. До встречи с ним она в душе надеялась, что, утратив необходимость искать жене замену, Юрий Ярославич полюбит ее и они будут жить в ладу и согласии, избавленные от позорной необходимости развода… «К мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою…»

Темнота сеней и любовные помыслы так ясно привели ей на память князя Ростислава Володаревича и ее собственное влечение к нему, что она зажмурилась: ах, как она хотела быть верной женой законному мужу! «Ты, жена, не ожидай доброты от мужа, чтобы после этого показать свою, – в этом не будет ничего важного; и ты, муж, не ожидай благонравия от жены, чтобы после того и самому быть любомудрым, – это уже не будет подвигом; но каждый, как я сказал, пусть первый исполняет свои обязанности. Ибо если и посторонним, ударяющим по одной ланите, должно обращать другую, то тем более должно сносить жестокость мужа…» Мудрые речения Иоанна Златоуста, знакомые еще по монастырю, она теперь перечитывала так часто, что выучила все наизусть. Но он же, святой и мудрец, объявлял равную ответственность за измену для жены и для мужа, а ответственность эта – развод…

Из гридницы вышел мужчина и сразу устремился в тень у лестницы.

– Где ты, лань моя любезная? – долетел снизу шепот, и Прямислава узнала голос князя Юрия. – Не казни меня, я сам в огне сгораю, полюби меня, ничего для тебя не пожалею! Хочешь гривну золотую, хочешь шелков заморских – все твое будет! Не беги от меня!

– Грех тебе, княже, и слушать тебя не хочу! – Забела отбивалась от его протянутых рук. – Жена услышит! И не стыдно тебе – в любви ей клянешься, а сам…

– Да разве могу я другую любить, когда тебя вижу, моя березонька! – Юрий Ярославич догнал ее и обнял, прижав к столбу. – Тебя одну я тогда в горнице увидел, рядом с тобой все прочие – что серые уточки рядом с белой лебедью! Ну ее, не надо мне жены, поедем со мной, ты моей княгиней будешь!

– Ну, молодец, князь Юрий, сам решил! – Из-за дверей вдруг выступил Гаврила Воинежич с факелом в руке, и яркий отблеск упал на ошарашенное лицо Юрия Ярославича, который обернулся, но не выпустил из объятий Забелу. – Не надо тебе жены, и люди про то же толковали, что не надо! Вот и сам сказал, а мы все слышали!

За его спиной стояли староста Перенег и Янко, изумленно вытаращивший глаза. Отец Миней, правда, ничего не видел, потому что дремал стоя, привалившись к плечу Перенега. Но свидетелей было достаточно и без него.

Забела вывернулась из рук князя Юрия и взбежала верх по лестнице; Прямислава отшатнулась и скользнула в горницу, пока ее никто не увидел. Достаточно было того, что увидели Юрия Ярославича. Если он и после этого не уедет, значит, Бог сотворил его без всякого стыда, но никто во всем Турове больше не поверит ни слову из его пылких покаяний. Разве что многотерпеливый отец Варфоломей.

Глава 8

На другой день, к облегчению Прямиславы и тайному торжеству Забелы, которая была рада так пригодиться госпоже, Юрий Ярославич уехал. Отправился он в Ивлянку, куда князь Вячеслав собирался прислать список с грамоты о разводе, когда она будет получена от митрополита. Услышав от уважаемых людей, как мало сам князь Юрий верил в собственные слова, епископ Игнатий без новых возражений взялся составлять просьбу в Киев. Он выполнил свой пастырский долг, пытаясь предотвратить разрыв и водворить мир, но дальнейшие старания и впрямь были бы лишь потаканием грешнику. Исправление князя Юрия под силу только Богу, а пока он не вмешается, смертным следует отступиться.

Но в Ивлянке князь Юрий не задержался. Сильной родни у него не осталось, милостей от киевского князя тоже ждать не приходилось, и единственной надеждой занять хоть сколько-нибудь приличное положение оставался его брак с дочерью Вячеслава туровского. Сохранить его надо было любыми средствами.

Сидя в небогатой ивлянской горнице, где каких-то две недели назад ночевала его жена, он пытался обдумать свое положение. Сосредоточиться было трудно – за стеной спорили и ругались Прибавка и Вьялица. Друзей у него нет, и силы, которой он мог бы привлечь союзников, пока тоже. Надо найти тех, кто имеет свой собственный больной зуб на его врагов. Мономашичи отпадают – если кто из них и забудет родственный долг перед туровским князем, то Владимир киевский быстро приведет их в чувство. Во Владимир, к князю Андрею, следовательно, соваться нечего. Перемышль… Еще того хуже – Прямиславу доставил к отцу князь Ростислав, нынешний перемышльский князь…

Однако! Князь Юрий даже встал и прошелся по горнице. Ведь покойный Володарь Ростиславич оставил Перемышль младшему сыну, а тем сильно обидел старших. Где они теперь? Вроде говорили, что один из них получил Звенигород, а второй Белз… Неплохие города, князь Юрий с радостью взял бы любой из них, но Володаревичам обидно – они, хотя бы старший из них, князь Владимирко, рассчитывали получить Перемышль! Вот оно! Звенигородский князь тоже терпеть не может Ростислава, а это уже кое-что!

За стеной что-то гулко ударило в бревна – похоже, бросили деревянный ковшик. Причем бросали, надо думать, не в стену, да промахнулись. Значит, князь Владимирко…

Крики перешли в пронзительный отрывистый визг – похоже, прекрасные соперницы вцепились-таки друг другу в волосы. Не обращая внимания, князь Юрий вышел в сени и крикнул челядь – готовиться к отъезду в Звенигород. В голове носились какие-то обрывочные замыслы, додумать которые можно и по дороге. Главное – не мешкать, ведь просьба о разводе уже в пути!

Не имея лишних лошадей, в Звенигород он приехал только на седьмой день. Во всех церквах еще справлялись поминальные службы, заказанные благочестивым наследником, а сам князь Владимирко носил черный плащ и черную шапку в знак своей скорби. Черный цвет ему был исключительно не к лицу, как сразу заметил щеголеватый князь Юрий: Владимирко был высок, худощав, на бледном лице с длинными рыжеватыми усами сидело множество желтых веснушек. Но вслух учтивый гость, конечно, ничего не сказал, наоборот, придал своему лицу выражение почтительной и сочувственной скорби.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24