Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Личные воспоминания о Жанне д'Арк сьера Луи де Конта, её пажа и секретаря

ModernLib.Net / Зарубежная проза и поэзия / Твен Марк / Личные воспоминания о Жанне д'Арк сьера Луи де Конта, её пажа и секретаря - Чтение (стр. 1)
Автор: Твен Марк
Жанр: Зарубежная проза и поэзия

 

Загрузка...

 


Твен Марк

Личные воспоминания о Жанне д'Арк сьера Луи де Конта, её пажа и секретаря

Марк Твен

Личные воспоминания о Жанне д'Арк

сьера Луи де Конта, её пажа и секретаря,

В ВОЛЬНОМ ПЕРЕВОДЕ

СО СТАРОФРАНЦУЗСКОГО НА СОВРЕМЕННЫЙ АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК

ЖАНА ФРАНСУА АЛЬДЕНА

С НЕОПУБЛИКОВАННОЙ РУКОПИСИ,

ХРАНЯЩЕЙСЯ В НАЦИОНАЛЬНОМ АРХИВЕ ФРАНЦИИ,

В ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ОБРАБОТКЕ МАРКА ТВЕНА

Переводчик: З.Е.АЛЕКСАНДРОВА

Из всех моих книг я больше всего люблю "Жанну д'Арк"; это

лучшая из них; я это прекрасно знаю. А кроме того, она доставила мне

в семь раз больше удовольствия, чем все остальные; двенадцать лет я

ее готовил и два года писал. Для других подготовки не требовалось...

Может быть, книга не будет продаваться, - но это не важно: ведь

я писал ее для души.

МАРК ТВЕН

ОГЛАВЛЕНИЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Сьер Луи де Конт своим внучатным племянникам и племянницам

КНИГА ПЕРВАЯ. В ДОМРЕМИ.

Глава I. Когда по Парижу рыскали волки

Глава II. Волшебное дерево Домреми

Глава III. Наши сердца горят любовью к Франции

Глава IV. Жанна укрощает бесноватого

Глава V. О том, как Домреми разграбили и сожгли

Глава VI. Жанна и Архангел Михаил

Глава VII. Жанна объявляет о своей великой миссии

Глава VIII. Почему смолкли насмешки

КНИГА ВТОРАЯ. ПРИ ДВОРЕ И НА ВОЙНЕ.

Глава I. Жанна прощается с родной деревней

Глава II. Правитель снаряжает Жанну в путь

Глава III. Паладин кряхтит, но хвастает

Глава IV. Жанна проводит нас в тыл противника

Глава V. Мы прорываемся через последнюю засаду.

Глава VI. Жанна убеждает короля

Глава VII. Паладин во всей своей славе

Глава VIII. Жанна убеждает своих инквизиторов

Глава IX. Жанну назначают главнокомандующим

Глава X. Меч и знамя Девы

Глава XI. Кампания начинается

Глава XII. Жанна воодушевляет войско

Глава XIII. Как нам мешала глупость мудрецов

Глава XIV. Что ответили англичане

Глава XV. Моя превосходная поэма пропадает даром

Глава XVI. У нас появляется Карлик

Глава XVII. Сладкие плоды горькой истины

Глава XVIII. Боевое крещение Жанны

Глава XIX. Бой с привидениями

Глава XX. Жанна превращает трусов в смелых победителей

Глава XXI. Жанна мягко укоряет свою подругу

Глава XXII. Судьба Франции решается

Глава XXIII. Жанна воодушевляет ничтожного короля

Глава XXIV. Дворянская мишура

Глава XXV. Наконец-то вперед!

Глава XXVI. Последние сомнения рассеиваются

Глава XXVII. Как Жанна взяла Жаржо

Глава XXVIII. Жанна предсказывает свою судьбу

Глава XXIX. Грозный Тальбот становится осмотрительным

Глава XXX. Кровавое поле Патэ

Глава XXXI. Франция возвращается к жизни

Глава XXXII. Добрые вести летят на крыльях

Глава XXXIII. Пять великих деяний Жанны

Глава XXXIV. Бургундские шутки

Глава XXXV. Коронование наследника французского престола

Глава XXXVI. Жанна получает вести из дому

Глава XXXVII. Снова к оружию

Глава XXXVIII. Король командует: "Вперед!"

Глава XXXIX. Мы побеждаем, но король упрямится

Глава XL. Жанна побеждена предательством

Глава XLI. Дева не пойдет больше в бой

КНИГА ТРЕТЬЯ. СУД И МУЧЕНИЧЕСТВО

Глава I. Дева в цепях

Глава II. Жанна продана англичанам

Глава III. Сеть стягивается

Глава IV. Все готовы осудить

Глава V. Пятьдесят ученых против одного неученого

Глава VI. Дева ставит в тупик своих противников

Глава VII. Тщетные хитрости

Глава VIII. Жанна рассказывает о своих видениях

Глава IX. Жанне предсказано избавление

Глава X. Инквизиторы становятся в тупик

Глава XI. Убийцы в новом составе

Глава XII. У Жанны отнимают ее главный козырь

Глава XIII. Третье судилище кончается ничем

Глава XIV. Жанна борется против 12 лживых обвинений

Глава XV. Жанна не страшится костра

Глава XVI. Жанна не страшится пыток

Глава XVII. На краю гибели Жанна предстает во всем своем величии

Глава XVIII. Осуждена, но не сломлена

Глава XIX. Наши последние надежды рушатся

Глава XX. Предательство

Глава XXI. Казнь отсрочена для новых пыток

Глава XXII. Жанна дает роковой ответ

Глава XXIII. Час близится

Глава XXIV. Жанна - мученица

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

КОММЕНТАРИИ

Жене моей - Оливии Ленгхорн Клеменс - эту книгу в день

двадцатипятилетней годовщины нашей свадьбы (1870-1895) в знак

благодарного признания ее неутомимой и бессменной службы в качестве

литературного советчика и редактора ПОСВЯЩАЮ.

Автор

Источники, по которым проверялась достоверность повествования: [Твен предпосылает своему роману этот список использованных им источников]

Ж.-Э.-Ж. Кишера, Осуждение и оправдание Жанны д'Арк.

Ж. Фабр, Осуждение Жанны д'Арк.

Г.-А. Валлон, Жанна д'Арк.

М. Сепэ, Жанна д'Арк.

Ж. Мишле, Жанна д'Арк.

Берриа де Сен-При, Семья Жанны д'Арк.

Графиня А. де Шабанн, Девственница из Лотарингии.

Монсеньёр Рикар, Блаженная Жанна Д'Арк.

Лорд Рональд Гауэр, Жанна д'Арк.

Джон О'Хаган, Жанна д'Арк.

Джэнет Таки, Дева Жанна.

ОСОБЕННОСТЬ ИСТОРИИ ЖАННЫ Д'АРК

Жизнеописание Жанны д'Арк имеет одну особенность, отличающую ее

от всех других биографий: это единственная история человеческой

жизни, дошедшая до нас в свидетельских показаниях, данных под

присягой. Официальные протоколы Великого Судилища 1431 года и

Оправдательного Процесса, состоявшегося четверть века спустя, доныне

хранятся в государственных архивах Франции и с необычайной полнотой

отражают все события ее жизни. Ни одна человеческая жизнь тех

отдаленных времен не известна нам с такой достоверностью и такой

полнотой.

Сьер Луи де Конт[1] в своих "Личных воспоминаниях" не

расходится с ее официальной биографией, и все содержащиеся в ней

факты подтверждают правдивость его повествования; что же касается

множества сообщаемых им дополнительных подробностей, то здесь мы

вынуждены полагаться лишь на его слово.

ПЕРЕВОДЧИК [Марк Твен]

Обратим внимание на одну важную особенность. С тех пор как

пишется история, Жанна д'Арк является единственной среди женщин и

мужчин, кто когда-либо занимал в семнадцать лет пост

главнокомандующего вооружёнными силами страны.

ЛАЙОШ КОШУТ[2]

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

[Согласно своему замыслу - описать жизнь Жанны Д'Арк от лица ее

современника - Твен выступает как "переводчик" якобы найденной им

французской рукописи; свои примечания он подписывает поэтому:

"примечания переводчика". (Ред.)]

Чтобы правильно оценить знаменитую личность, надо подходить к ней с меркой не нашей эпохи, а той, когда она жила. Самые благородные личности былых веков в значительной степени блекнут, и ореол их тускнеет, если смотреть на них с точки зрения иных, позднейших времен; едва ли хоть один из людей, прославившихся четыре-пять столетий назад, мог бы выдержать проверку по всем пунктам, если бы мы стали судить о нём согласно сегодняшним нашим взглядам. Но Жанна д'Арк - личность исключительная. Ее смело можно мерить меркой любых времен. Согласно любому критерию и всем им взятым вместе, она остается безупречной, остается идеалом совершенства и вечно будет стоять на высоте, недосягаемой ни для кого из смертных.

Если вспомнить, что ее век известен в истории как самый грубый, самый жестокий и развращенный со времен варварства, приходится удивляться чуду, вырастившему подобный цветок на подобной почве. Она и ее время противоположны друг другу, как день и ночь. Она была правдива, когда ложь не сходила у людей с языка; она была честна, когда понятие о честности было утрачено; она держала свое слово, когда этого не ожидали ни от кого; она посвятила свой великий ум великим помыслам и великим целям, в то время когда другие великие умы растрачивали себя на создание изящных безделиц или на удовлетворение мелкого честолюбия; она была скромна и деликатна среди всеобщего бесстыдства и грубости; она была полна сострадания, когда вокруг царила величайшая жестокость; она была стойкой там, где стойкость была неизвестна, и дорожила честью, когда честь была позабыта; она была непоколебима в своей вере, как скала, когда люди ни во что не верили и над всем глумились; она была верна, когда вокруг царило предательство; она соблюдала достоинство в эпоху низкого раболепства; она была беззаветно мужественна, когда ее соотечественники утратили мужество и надежду; она была незапятнанно чиста душой и телом, когда общество, даже в верхах, было развращено до мозга костей, - вот какие качества сочетались в ней в эпоху, когда преступление было привычным делом вельмож и государей, а столпы христианской религии ужасали даже развращенных современников своей черной жизнью, полной неописуемых предательств, жестокостей и мерзостей.

Из всех личностей, известных светской истории, она, вероятно, является единственной абсолютно чуждой своекорыстия. Ни в одном ее слове или. поступке мы не находим и следов эгоистических стремлений. Когда она спасла своего бесприютного короля и возложила на его голову корону, ей были предложены награды и почести; но она все их отвергла и ничего не захотела принять. Все, чего она просила для себя, - если будет угодно королю, - это дозволения вернуться в свою деревню и снова пасти овец, вернуться в объятия матери и по-прежнему ей помогать. Вот все, о чем мечтал этот неиспорченный успехом вождь победоносного войска, соратник принцев, кумир восхищенного и благодарного народа.

Дела, свершенные Жанной д'Арк, могут быть причислены к величайшим в истории подвигам, если учесть условия, в каких она действовала, препятствия, какие ей встретились, и средства, какими она располагала. Цезарь завоевал немало земель, но с ним были испытанные и бесстрашные римские ветераны, да и сам он был опытным воином. Наполеон сметал на своем пути лучшие армии Европы, но и он был опытен в военном деле и начал свои походы с войском патриотов, воспламененных и вдохновленных новым, чудотворным дыханием Свободы, которым дохнула на них Революция; с пылкими юношами, жадно постигавшими великолепную науку войны, а не со старыми, разбитыми, отчаявшимися солдатами, уцелевшими от нескончаемых поражений. А Жанна д'Арк, ребенок по годам, невежественная, неграмотная деревенская девочка, никому не известная, без всяких связей, застала свою великую страну в оковах, беспомощно простертую под пятой чужеземца; казна была пуста, солдаты разбежались, умы оцепенели, отвага угасла в сердцах за долгие годы чужеземного ига и междоусобной борьбы, король был запуган, покорился своей участи и готовился бежать за рубеж. Жанна возложила руки на этот труп нации - и он воскрес, поднялся и последовал за ней. Она повела французов от победы к победе, она повернула ход Столетней войны, нанесла смертельный удар английскому могуществу и погибла, заслуженно нося звание ОСВОБОДИТЕЛЬНИЦЫ ФРАНЦИИ, которое принадлежит ей и поныне.

И вместо награды французский король, которого она возвела на трон, безучастно смотрел, как французские попы схватили благородную девушку самое невинное, самое прекрасное и удивительное создание, когда-либо являвшееся в мир, - и сожгли ее живою на костре.

Сьер Луи де Конт своим внучатным племянникам и племянницам

Сейчас у нас 1492 год; Мне восемьдесят два года. То, что я вам расскажу, я видел своими глазами в детстве и юности.

Во всех песнях, рассказах и хрониках о Жанне д'Арк, которые вы и весь свет поете, читаете и изучаете по книгам благодаря новому искусству книгопечатания, упомянуто мое имя - имя Луи де Конта. Я был ее пажом и секретарем, я был с ней от начала до конца.

Мы с ней выросли в одной деревне. Когда мы были детьми, я каждый день играл с ней, как вы играете с вашими сверстниками. Теперь, когда мы поняли все ее величие, когда ее имя гремит по всему миру, мои слова могут показаться странными. Это все равно как если бы грошовая свечка сказала о вечном солнце, сияющем в небесах: "Мы с ним дружили, когда еще оба были свечками". И все же это правда. Я был товарищем ее игр, а потом сражался, рядом с нею. Я до сих пор ясно сохранил в памяти ее милую маленькую фигурку: пригнувшись к шее коня, она ведет в бой французские войска; волосы ее развеваются на ветру; серебряные доспехи мелькают в самой гуще боя, скрываясь по временам за разметавшимися конскими гривами, поднятыми мечами, пышными султанами на шлемах и заслонами из щитов.

Я был с нею до конца. В тот черный день, который лег вечным позором на ее убийц - на французских попов, продавшихся англичанам, - и на Францию, ничего не сделавшую для ее спасения, моя рука была последней, которую она пожала.

С тех пор прошли годы и десятки лет; теперь, когда образ необыкновенной девушки - яркого метеора, пролетевшего по небу Франции, чтобы угаснуть в дыму костра, - отступает все дальше и дальше в глубь прошлого, становясь все более таинственным, волнующим и чудесным я наконец постиг вполне, что это было самое благородное подвижничество, которое когда-либо было на земле, кроме только Одного.

КНИГА ПЕРВАЯ. В ДОМРЕМИ.

Глава I. Когда по Парижу рыскали волки

Я, сьер Луи де Конт, родился в Нефшато, 6 января 1410 года, то есть ровно за два года до того, как родилась в Домреми Жанна д'Арк. Родители мои бежали в это захолустье из окрестностей Парижа в первые годы нашего столетия. По своим политическим убеждениям они были арманьяками[3] - то есть патриотами; они стояли за нашего, французского короля, хотя он и был слабоумный. Бургундская партия, которая стояла за англичан, начисто обобрала моих родителей. У отца моего отняли все, кроме дворянского звания, и он добрался до Нефшато нищим и духовно сломленным человеком. Зато тамошний политический дух ему понравился, и это было уже немало. Он нашел относительное спокойствие, а оставил край, населенный фуриями, бесноватыми и дьяволами, где убийство было обычным делом, и где никто не чувствовал себя в безопасности. В Париже каждую ночь грабили, жгли и убивали беспрепятственно и безнаказанно. Солнце всходило над дымящимися развалинами; на улицах валялись изуродованные трупы, догола раздетые ворами, которые собирали свою жатву следом за убийцами. Никто не осмеливался хоронить эти тела - и они разлагались, заражая воздух и порождая болезни.

Действительно, вскоре появилась и моровая язва. Люди гибли как мухи, и их хоронили тайком, по ночам; хоронить открыто было запрещено, чтобы не обнаружить подлинных размеров бедствия и не вызвать еще большей паники. В довершение всего зима выдалась необычайно суровая, какой Франция не знала лет пятьсот. Голод, мор, резня, стужа, снег - все это разом обрушилось на Париж. Мертвецы грудами лежали на улицах, а волки приходили в город средь бела дня и пожирали их.

Да, Франция переживала тяжелое время! Уже более трех четвертей века английские клыки глубоко вонзались в ее тело, а войско ее до того пало духом от постоянных поражений, что было принято считать, будто один вид английских солдат обращает французов в бегство.

Мне было пять лет, когда Францию постигло страшное бедствие поражение при Азенкуре. Английский король отправился к себе домой праздновать победу, оставив Францию во власти бродячих "вольных шаек"[4], служивших бургундской партии; одна из них однажды ночью появилась в Нефшато и подожгла наш дом; в зареве пожара я видел, как убивали всех моих близких, - кроме старшего брата, вашего предка, который находился в то время при дворе. Я слышал, как они молили о пощаде, а убийцы насмехались над их мольбами. Меня не заметили, и я уцелел. Когда злодеи ушли, я выполз из своего укрытия и всю ночь проплакал на пожарище; я был один среди трупов и раненых - все остальные убежали или попрятались. Потом меня отдали в Домреми, к священнику; его ключница заменила мне мать. Священник обучил меня грамоте; мы с ним были единственными грамотеями на всю деревню.

Мне шел шестой год, когда меня приютил добрый священник Гийом Фронт. Мы жили возле церкви; а позади церкви находился огород, принадлежавший родителям Жанны. Их семья состояла из отца - Жака д'Арк, его жены Изабель Ромэ, трех сыновей: десятилетнего Жака, восьмилетнего Пьера и семилетнего Жана, и дочерей - четырехлетней Жанны и годовалой малютки Катрин. Эти дети стали постоянными товарищами моих игр. Были у меня и еще приятели, особенно четверо мальчишек: Пьер Морель, Этьен Роз, Ноэль Рэнгессон и Эдмон Обри его отец был в деревне мэром, - и две девочки, сверстницы Жанны и любимые ее подруги: одну звали Ометта, вторую - Маленькая Менжетта. Это были простые крестьянские девочки, как и сама Жанна. Обе они вышли впоследствии замуж за простых крестьян. Как видите, они были самого низкого звания; но настало время, когда каждый проезжий, как бы он ни был знатен, шел поклониться этим двум смиренным старушкам, которые в юности имели счастье быть подругами Жанны д'Арк.

Все они были славные, самые обыкновенные крестьянские ребятишки, не слишком развитые, - этого трудно было ожидать, - но добрые и общительные; они слушались родителей и священника, а подрастая, без раздумий переняли от старших все их предрассудки. И религиозные верования, и политические убеждения они получили по наследству. Ян Гус и его приверженцы объявили в то время войну Церкви, но в Домреми это никого не заботило; а когда произошел раскол - мне было в ту пору четырнадцать лет - и у нас стало сразу трое пап[5], в Домреми не возникло ни малейших сомнений: кто в Риме тот и настоящий, а папа вне Рима вовсе не считался нами за папу. Все жители нашей деревни были арманьяками - патриотами, и для нас, детей, самыми ненавистными словами были "англичанин" и "бургундец".

Глава II. Волшебное дерево Домреми

Деревня Домреми ничем не отличалась от других деревушек тех давних времен. Кривые и узкие улочки вились в тени нависших соломенных кровель, между домов, похожих на сараи. Свет скудно пробивался в них через окошки, вернее - отверстия в стенах, прикрытые деревянными ставнями. Полы были земляные, а мебели не было почти никакой. Главным занятием жителей было разведение овец и коров; все дети пасли стада.

Местность была очень живописна. Перед деревней, до самой реки Мёз, расстилалась цветущая долина; позади подымался пологий травянистый холм, поросший наверху густым дубовым лесом; этот темный лес особенно манил к себе нас, детей: там когда-то жили разбойники и совершались убийства, а еще раньше там водились огромные драконы, извергавшие из ноздрей пламя и ядовитый дым. Один из них дожил до наших дней. Он был длиной с дерево, а толщиной в хорошую бочку и покрыт чешуей, как черепицей; у него были ярко-красные глаза, каждый величиною с широкополую шляпу, и хвост, раздвоенный наподобие якоря, величиной - не знаю во что, но только очень большой; такой редко встречается даже у дракона, как говорили сведущие люди. Говорили также, будто цветом этот дракон был лазурный, в золотую крапинку; наверное сказать было нельзя, так как никто его не видел, но такое составилось о нем мнение. Я его не разделял; я считаю, что бессмысленно составлять о чем-нибудь мнение, когда не имеешь никаких фактов. Можно смастерить человека без костей и даже красивого на вид, но, раз держаться ему не на чем, он будет валиться набок; так и с мнениями: для них тоже нужен костяк, - иначе говоря, факты. Как-нибудь в другое время я еще вернусь к этому вопросу и постараюсь доказать свою мысль. Что касается дракона, то я всегда считал, что он золотой, без всякой лазури, - как полагается быть дракону. Бывало, что этот дракон выходил почти на опушку, однажды Пьер Морель был там и распознал его по запаху. Страшно подумать, до чего близка бывает смертельная опасность, а мы и не подозреваем о ней.

В старину сотни рыцарей из дальних краев пошли бы в лес один за другим, чтобы убить дракона и получить положенную награду, но в наши дни это уже было не принято; истреблением драконов ведали священники. Нашим драконом занялся отец Гийом Фронт. Он прошел по опушке с крестным ходом, со свечами, кадилами и хоругвями, и изгнал дракона особым заклятием; после этого дракон исчез, хотя многие считали, что запах остался. Не то чтоб его кто-нибудь ощущал, просто было такое мнение, - но и этому мнению недоставало фактов. Я знаю, что дракон жил в нашем лесу до заклятия, а остался ли он там после - этого я сказать не могу.

На холме, обращенном к Вокулеру, на поляне, выстланной пышным травяным ковром, рос могучий бук с раскидистыми ветвями, дававшими густую тень, а возле него бил из земли чистый и холодный родник; в летние дни сюда собирались дети, - так повелось уже лет пятьсот; они часами пели и плясали вокруг дерева, пили свежую воду из родника и чудесно проводили время. Они часто сплетали венки из цветов и вешали их на дерево и над ручьем - в подарок лесовичкам, которые там обитали. Тем это нравилось, потому что лесовички, как и феи, большие причудники и любят все красивое, например венки из полевых цветов. В благодарность за это лесовички оказывали детям много услуг: они заботились, чтобы родник не иссяк и всегда был чист и холоден; они отгоняли от него змей и всяких кусачих насекомых. Целых пятьсот лет, - предание говорит, что даже тысячу лет, - ничто не нарушало согласия между детьми и лесовичками; у них царила взаимная любовь и полное доверие. Когда кто-нибудь из детей умирал, лесные человечки горевали о нем не меньше его товарищей, и вот как они это выражали: на рассвете в день похорон они вешали иммортели над тем местом, где умерший обычно сидел под деревом. Это я знаю не по слухам, а видел собственными глазами. Мы знали, что это делали лесовички, потому что цветы были черные, какие не водятся во Франции.

С незапамятных времен все дети, выросшие в Домреми, назывались Детьми Дерева и любили это название, - оно давало им некое таинственное преимущество, какого не имеет больше никто в целом мире: когда наступал для них смертный час, то среди смутных видений, встававших перед их угасающим взором, являлось Дерево во всей его красе; но только тем, кто умирал со спокойной совестью. Так говорили одни. Другие говорили, что дерево является дважды: в первый раз - года за два до смерти, как предостережение тому, кто погряз в грехах, - при этом дерево являлось обнаженным, каким оно бывает зимой, и грешника охватывал ужас; если он после этого раскаивался, дерево являлось ему снова, одетое пышной летней листвой, а если нет - видение не повторялось, и грешник умирал, зная, что обречен на вечные муки. А иные говорили, что видение является только раз, и только тем праведным, которым приходится умирать на чужбине, в тоске по родине. Что может лучше напомнить им родные края, как не Дерево - любимый товарищ их игр в счастливые, невозвратные дни детства.

Таковы были местные предания; одни верили одному, другие - другому. Я-то знаю, что достовернее всех последнее. Я ничего не хочу сказать против других, - может быть, и в них есть доля правды; но уж про последнее я знаю точно; а я считаю, что лучше держаться того, что знаешь, и не браться судить о вещах, в которых ты не уверен, - так-то будет надежней. Я знаю, что когда кто-либо из Детей Дерева умирает на чужбине и перед смертью примиряется с Богом, он обращает мысленный взор к далекой родине, и тогда небесная завеса приоткрывается для него, и ему является Волшебный Бук, одетый золотым сиянием; он видит цветущий луг, сбегающий к реке, и вдыхает сладостный аромат родных цветов. Потом видение бледнеет и гаснет, но умирающий уже знает - и, глядя на его преобразившееся лицо, вы тоже поймете, - что ему было небесное знамение.

Мы с Жанной были об этом одинакового мнения. Но Пьер Морель, Жак д'Арк и многие другие верили, что видение является дважды - и только грешнику. Они уверяли, что это известно им достоверно. Должно быть, так думали их отцы и так им внушили, - ведь почти все в этом мире мы получаем из вторых рук.

Кое-что действительно говорит за то, что видение является дважды. С незапамятных времен у нас в деревне повелось, что если кто-нибудь вдруг бледнел и цепенел, точно от тайного страха, о нем говорили шепотом: "Видно, он согрешил, и ему было предостережение". А собеседник содрогался и отвечал тоже шепотом: "Да, бедняга! Он увидел Дерево".

Это, конечно, веские доказательства, и от них так просто не отмахнешься. Если что-нибудь повелось от века, оно постепенно становится все достовернее и в конце концов превращается в бесспорную истину, а уж бесспорная истина - это такая твердыня, которая стоит нерушимо.

За мою долгую жизнь мне несколько раз приходилось видеть, как Дерево задолго предвещало человеку смерть, но ни в одном из этих случаев человек не был грешником. Видение было, напротив, особым знаком Божьей милости; благую весть об искуплении грехов, обычно возвещаемую душе лишь в смертный час, видение приносило заранее, а с нею приходил блаженный покой. Я сам, старый и немощный, жду своего часа с миром в душе: я видел Дерево, и я спокоен.

С незапамятных времен дети водили вокруг Волшебного Дерева хоровод и пели песню, которая так и называется "Волшебный Бурлемонский Бук". Она поется на особый мотив - причудливый и приятный, который всегда слышится мне, когда я засыпаю, чем-нибудь опечаленный или измученный, и убаюкивает меня, и словно переносит на родину сквозь даль и ночную мглу. Чужому человеку не понять, чем была в течение столетий эта песня для Детей Дерева, скитавшихся в чужих землях, среди чуждых им языков и обычаев. Вам она может показаться простой и незатейливой. Но вспомните, чем она была для нас и какие картины вызывала в нашей памяти, - тогда вы поймете, почему при последних словах этой песни наши глаза туманятся слезами, а голос дрожит:

В годину бед, в краю чужом

Явись нам, старый друг!

Вспомните также, что Жанна д'Арк ребенком пела эту песню вместе с нами, когда ходила в хороводе вокруг Дерева, и что она всегда ее любила. А это делает ее священной.

Волшебный Бурлемонский Бук

Что так свежа твоя листва,

Волшебный Бурлемонский Бук?

От детских слез ты зелен стал!

Ты наши слезы осушал,

Ты наше горе врачевал;

И где струился слез поток,

Ты влажный раскрывал листок

Откуда мощь твоих ветвей,

Волшебный Бурлемонский Бук?

Питала их любовь детей!

Из века в век в тени твоей

Плясал и пел их дружный круг;

Тебе он сердце веселил,

Тебе он юность сохранил.

Навеки зеленей для нас,

Волшебный Бурлемонский Бук!

Напоминай нам в трудный час

О нашем детстве золотом.

В годину бед, в краю чужом

Явись нам, старый друг!

Во времена нашего детства лесовички еще водились в наших местах, но мы их никогда не видели, потому что за сто лет до нас приходский кюре отслужил под деревом молебен, проклял лесовичков - как кровную родню дьявола, которой отказано в спасении, - и под страхом вечного изгнания запретил им показываться на глаза людям и вешать на дерево венки из иммортелей. Все дети просили тогда за лесовичков и говорили, что это их друзья, которые никогда не делали им ничего худого, но кюре не стал и слушать: он сказал, что иметь таких друзей грешно и стыдно. Дети были безутешны; они условились по-прежнему вешать на дерево венки, чтобы лесные человечки знали, что их еще помнят и любят, хотя и не видят.

Но однажды ночью стряслась большая беда. Мать Эдмона Обри проходила мимо нашего Дерева, а лесовички украдкой вышли поплясать, думая, что их никто не увидит, - и так увлеклись пляской, до того охмелели от радости и от медвяной росы, что ничего не замечали. А матушка Обри дивилась и умилялась на уморительных крошек - их там собралось более трехсот, и они, взявшись за руки, водили хоровод шириной с полкомнаты, и закидывали головки, и хохотали, и громко пели, широко разевая рты, и вскидывали ножками на целых три дюйма от земли, - до того они разошлись! Такой потешной и удалой пляски матушка Обри в жизни своей не видала. Но прошла минута-другая, и бедные маленькие создания увидали ее. Они испустили громкий вопль ужаса и горя и бросились врассыпную, плача и прижимая к глазам крошечные смуглые кулачки, - и все исчезли.

Злая женщина - нет, вернее - глупая; тут была не жестокость, а легкомыслие - пошла домой и все рассказала соседкам; а мы, друзья лесовичков, спали и не чуяли беды, не знали, что надо встать и унять кумушек. Наутро все уже знали о происшествии, и беда была непоправима; когда знают все - знает, конечно, и кюре. Мы толпой пошли к отцу Фронту со слезами и мольбами; он и сам заплакал при виде нашего горя, потому что был человек добрый. Он был бы рад не изгонять лесовичков, - он нам так и сказал, - но ничего не мог поделать; ведь так было постановлено: если они покажутся на глаза людям, то должны навеки уйти из наших мест.

И надо же было случиться, что Жанна в ту пору болела лихорадкой и лежала в жару, а что могли сделать мы, - разве мы умели убеждать, как она? Мы гурьбой прибежали к ее постели и закричали: "Очнись, Жанна! Встань! Время не терпит! Иди, заступись за лесовичков, спаси их, ты одна это можешь!" Но она была в бреду и не слышала нас, и мы ушли ни с чем, понимая, что все пропало. Да, пропало, погибло навеки! Те, кто пятьсот лет были верными друзьями детям, должны были теперь уйти и больше не возвращаться.

Горький это был для нас день, когда отец Фронт совершил богослужение под нашим деревом и изгнал лесовичков. Мы не смели надеть траур, - если бы это заметили, нам бы не позволили, - пришлось просто привязать черные лоскуты к одежде там, где это было незаметно; но в сердце у нас царил настоящий, глубокий траур. Сердца были наши; туда никто не мог вторгнуться и не мог нам ничего запретить.

Наше Дерево - его звали так красиво: Волшебный Бурлемонский Бук после этого уже не было прежним, но все еще было дорого нам. Оно мне дорого и теперь, в старости, и я каждый год прихожу посидеть в его тени; я воскрешаю в памяти давно ушедших друзей моего детства, собираю их вокруг себя, гляжу на них сквозь слезы и горюю. Боже мой!.. И все же наше любимое местечко очень изменилось. И не мудрено: без присмотра лесовичков родник потерял свою чистоту и свежесть и почти иссяк, а изгнанные змеи и кусачие насекомые вернулась и расплодились; они там кишат и до сих пор.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24