Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Пол Бреннер (№2) - В никуда

ModernLib.Net / Триллеры / Демилль Нельсон / В никуда - Чтение (стр. 9)
Автор: Демилль Нельсон
Жанр: Триллеры
Серия: Пол Бреннер

 

 


– Как мне нравится разговаривать с людьми из дома.

Госпожа Уэбер держалась холоднее, чем накануне, что было вполне объяснимо. Стоит отнять спиртное, музыку, свечи и звездное небо, и люди становятся сдержаннее, даже если их вчерашнее свидание закончилось в постели.

Я был в традиционных брюках хаки, но вместо рубашки-гольф в рубашке с короткими рукавами. И поэтому спросил:

– Я нормально одет для церкви?

– Вполне. Вы готовы?

– Только позвольте избавиться от ключей. – Я подошел к конторке и отдал портье ключи от номера.

– Для меня нет сообщений?

Он заглянул в мою ячейку.

– Нет, сэр.

Я повернулся и направился к двери, где меня ждала Сьюзан. Дело с паспортом начинало нервировать. Манг прекрасно знал, что я завтра уезжаю и что не могу оставить Сайгон без документа.

– Я вижу, вы так и не получили назад свой паспорт, – посочувствовала Сьюзан, когда я к ней присоединился. – Ничего, сегодня вернут. Они ведь знают, что вы завтра отбываете.

– Рассчитываю забрать его в штаб-квартире гестапо.

– Обычно документы возвращают в гостиницу. Или сообщают, где получить в аэропорту. Но последнее означает, что вы отправитесь домой раньше, чем рассчитывали.

– Я согласен, хотя и не признавался в этом.

– А виза при вас? – спросила Сьюзан.

– В гостинице.

Она немного подумала и продолжала:

– Надо всегда иметь при себе ксерокопии паспорта и визы.

– Имел, – сообщил я. – Но полиция стащила их из моей сумки в аэропорту.

– Вот как? – удивилась она. – Ну хорошо, я сделаю для вас ксерокопию визы. – Сьюзан подошла к портье и что-то сказала ему по-вьетнамски. Портье порылся в конторке и что-то ответил. – Вашу визу забрала полиция, – перевела она, вернувшись ко мне.

Я ничего не сказал.

– Но из-за этого не стоит беспокоиться.

– Почему?

– Это обычное явление. Никто не собирается вас задерживать. Пошли?

Мы вышли из отеля. На улице мне показалось жарче, чем вчера. Движение в воскресенье было свободнее, чем в будний день. Но велосипедов и велорикш не меньше.

Сьюзан дала швейцару доллар и направилась к красному мотоциклу. Но прежде чем сесть в седло, достала из сумки на заднице сигареты и закурила.

– Мне надо затянуться, перед тем как тронуться. И вам может захотеться, когда мы приедем.

– А почему бы не взять такси? – поинтересовался я.

– Скучно. – Она похлопала ладонью мотоцикл. – Это "Минск". Сто семьдесят пять кубиков. Сделан в СССР. Хорошая машина для города. А еще у меня есть семьсотпятидесятикубовый "Урал". Настоящий зверь. Прекрасно идет и по шоссе, и по бездорожью. Русские умеют делать хорошие мотоциклы. И не знаю уж почему, всегда можно достать нужные запчасти.

– У вас есть лишний шлем?

– Во Вьетнаме шлем не требуют. Вы сами-то водите мотоцикл?

– Водил, когда был в вашем возрасте.

– Когда вы были в моем возрасте, в США не было закона об обязательном ношении шлема. Вы что, его надевали?

– Как будто нет.

Сьюзан затянулась и спросила:

– Вы нашли свою цифру?

– Не сумел.

– Как же так – я сама пометила галкой в кроссворде номер тридцать два.

– Я не настолько сообразителен. Когда у меня был мотоцикл, несколько раз навернулся и ударился головой.

Она рассмеялась:

– Тридцать два. Я специально для вас запомнила. – И спросила: – Что это значит?

– Тридцать два по вертикали? Что-нибудь из съестного.

Сьюзан не оценила шутку. Она докуривала сигарету. А я смотрел на нее и думал, что она выдержала испытание солнцем. Если честно, то Сьюзан выглядела лучше, чем вчера вечером: приятный загар, глаза больше и лучистее, чем при свечах. К тому же рубашка и брюки ей шли.

Она сделала последнюю затяжку и швырнула окурок в сток.

– Да, надо бросать курить. К вашему сведению, я заехала к себе в контору и отправила факс.

– Спасибо.

– Было семь утра. По-тамошнему еще суббота. Но, оказывается, кто бы там ни был, они работают допоздна.

– И что вам ответили?

– Подтвердили получение. Просили информировать и назначить время для конфиденциального ответа, когда мы оба будем поблизости от факса. Я назвала восемь вечера по местному времени. Нормально?

– Вполне. Учитывая, что вам не платят сверхурочных за то, что вы являетесь на службу в воскресенье.

– Я решила, что они вполне могут повременить с ответом двенадцать часов. А вы к тому времени получите либо паспорт, либо выездную визу. Ну что, покатили?

Она оседлала мотоцикл, нажала на стартер и несколько раз прогазовала.

– Забирайтесь. – Достала из кармана эластичную ленту и связала длинные волосы, чтобы не лезли в глаза.

Я сел на заднее седло, которое показалось мне слишком маленьким, и схватился за гнутую ручку. Сьюзан резко взяла с места, пронеслась по боковой дорожке и свернула на улицу Лслой. Я едва успел поставить ноги на подножки, когда она накренила мотоцикл для разворота.

Пять пугающих минут, и мы оказались у собора Нотр-Дам – чужеродного в этом городе готического здания, возведенного, правда, не из камня, а из кирпича. Перед входом была небольшая, покрытая травой площадка. Мы слезли с мотоцикла, и Сьюзан приковала его цепью к велосипедной стойке. Я помнил это место с 1972 года. Здесь почти ничего не изменилось – даже скульптура Девы Марии пережила войну и уцелела при коммунистическом правлении. И я спросил у Сьюзан:

– Как коммунисты относятся к религии?

– Зависит от программы момента, – ответила она. – К буддистам сейчас лояльно. А от католиков не в восторге – считают их провокаторами.

Мы подошли к собору.

– И поэтому вы посещаете храм? – усмехнулся я.

Она не ответила, а продолжала прежнюю тему:

– Протестантов вообще затравили. Миссионерам не давали житья, а потом вышвырнули из страны, а их школы и церкви закрыли. В Сайгоне нет протестантских храмов. Если молятся, только дома. – Мы уже были на ступенях, когда она спросила: – Вы ходили сюда во время войны?

– Был два раза, когда попадал в Сайгон по субботам.

– В таком случае вы добрый католик.

– В окопах не бывает плохих католиков.

Пока мы поднимались по лестнице, Сьюзан поздоровалась с несколькими американцами и, судя по произношению, австралийцами. Я с удивлением заметил много вьетнамцев и сказал ей об этом.

– Отец Туан ведет службу сначала на английском, потом на французском, затем на вьетнамском.

– И мы останемся на все? – ужаснулся я.

Сьюзан не обратила на мои слова внимания. В притворе она опять перебросилась несколькими словами со знакомыми и представила меня. Какая-то женщина покосилась в мою сторону и спросила, как здоровье Билла. Такие всегда и везде найдутся.

Мы вошли под своды готического монстра. Если бы его не украсили цветущими ветвями и кумкватовыми деревьями к празднику Тет, можно было подумать, что мы во Франции. Я смутно припоминал, что вьетнамский Новый год справляют здесь даже католики. И так долго разглядывал сводчатый потолок, что Сьюзан спросила:

– Боитесь, что он на вас рухнет?

– Я же говорил, что мне нужен шлем.

Мы прошли в центральный неф. В прохладном полупустом храме царил полумрак. Мы сели на скамью ближе к алтарю.

– Не исключено, что объявится Билл, – предупредила Сьюзан. – Вчера вечером я с ним разговаривала.

– Вряд ли он был доволен, что вы явились домой после полуночи.

– Билл не из ревнивых. Да и причин для ревности нет, – возразила она. – А если покажется недружелюбным, так это его обычная манера.

– В таком случае почему бы мне не отправиться в гостиницу сразу после службы?

– Тсс... начинается.

Расстроенно скрипнул орган, и в приделе появилась процессия: священник и алтарные служки, все были вьетнамцами, и только человек с крестом – еврей. Забавно, если вдуматься.

Служба началась. Английский преподобного отца Туана оказался еще тем, и я решил, что французский понял бы лучше. Гимны исполнялись по-английски, и я обнаружил, что у Сьюзан красивый голос. Сам я безбожно фальшивил, хотя, подвыпив, неплохо вытягиваю "Розу Трали[35]".

Проповедь была посвящена грехам плоти и соблазнам большого города. Потом говорилось о нищих девушках, которые продают свое тело. И так далее в том же роде. Священник подчеркнул, что без грешников не существовало бы и греха: ни опиума, ни проституции, ни азартных игр, ни порнографии, ни массажных салонов.

Мне казалось, что он все время смотрит на меня. И возникло чувство, будто я герой из романа Грэма Грина[36]: потею в Богом забытой тропической стране от католического сознания вины по поводу любовного проступка, который на поверку оказался полной ерундой.

Служба продолжалась час пять минут, хотя я и не засекал по часам.

Снова скрипнул орган, и процессия направилась обратным путем. Я вышел в центральный проход и где-то потерял Сьюзан. И пока ждал ее у мотоцикла, ощутил, что рад, побывав в храме.

Оказывается, она задержалась у лестницы и болтала с прихожанами, среди которых был и отец Туан.

Видимо, было нечто в этом бегстве с родины. Я имею в виду не в Лондон, не в Париж и не в Рим – это чепуха. А в такое затраханное место, где ты на шесть дюймов выше всех остальных и на десять оттенков светлее – торчишь, словно нарывающий большой палец. И еще лучше, если этот нарывающий палец попадется на глаза властям. Здесь все бледнолицые и не раскосые – твои друзья. Вы собираетесь на коктейли и костерите страну. А дома тебя считают крутым и втайне завидуют. Ты справляешь американские праздники, которые на родине всего лишь три выходных и распродажа в ближайшем супермаркете. Ты даже ходишь голосовать по спискам живущих за рубежом.

Конечно, были и другие типы экспатриантов – люди, ненавидящие свои страны или бежавшие от кого-то или чего-то. Или убегающие от самих себя.

Сьюзан, по собственному признанию, принадлежала к тем, кто считает: жить хорошо там, где американец выделяется из остальных, в то время как родным и близким дома приходится судить о ее успехе по совершенно иным, доселе неизвестным меркам.

Впрочем, во мне не так много цинизма и склонности к анализу, чтобы судить Сьюзан, тем более что она казалась вполне разумной, чтобы понимать, что делала.

Она подошла ко мне в сопровождении мужчины примерно ее возраста. На нем был легкий спортивный тропический пиджак, и сам он недурно смотрелся – высокий, худощавый, с соломенными волосами. Типичный выпускник Принстона. Не иначе Билл.

– Иол, это мой друг Билл Стенли. Билл, это Пол Бреннер, – познакомила нас Сьюзан.

Мы пожали друг другу руки, но ни один из нас не проронил ни слова. И Сьюзан пришлось взять инициативу на себя:

– Пол был здесь в шестьдесят восьмом. И еще... когда?

– В семьдесят втором.

– Тогда здесь, должно быть, было совсем по-другому, – продолжала она.

– Да.

Сьюзан повернулась ко мне.

– Я как раз рассказывала Биллу, что у вас возникли проблемы в аэропорту.

Я промолчал. Она повернулась к Биллу:

– Джим Чепмен, наверное, уже здесь. Попробую позвонить ему домой. – А мне объяснила: – Джим Чепмен в составе нашей новой консульской миссии. Друг Билла.

Билл не удосужился ответить. И я тоже. Разговор явно не клеился. И я предложил:

– Думаю, мне стоит вернуться в гостиницу. Наведу справки оттуда. Спасибо, что сопровождали меня в собор. Не люблю пропускать службу во время путешествий, – и ушел.

У меня хорошее топографическое чутье, и через пятнадцать минут я был на улице Лелой перед отелем. Причем вспотел намного меньше, чем вчера. Видимо, акклиматизировался. В это время на боковой дорожке раздался звук мотоциклетного двигателя и госпожа Уэбер затормозила рядом со мной.

– Садитесь.

– Но, Сьюзан...

– Садитесь!

Я сел. Она газанула и перескочила на улицу через бордюр. Мы неслись вперед, и она то и дело совершала неожиданные повороты.

– Люблю наддать в воскресенье, когда дороги пустые!

На мой взгляд, дороги были очень даже загруженными.

Сьюзан достала из сумочки на заднице мобильник и передала мне.

– Дайте обратно, если он зазвонит или завибрирует. У него есть вибратор.

Я только что вышел из храма, поэтому воздержался от сочного замечания – просто положил телефон в карман.

Аппарат зазвенел и затрясся, и я подал его ей. Сьюзан приложила телефон к уху и держала левой рукой, а правой управляла ручкой газа. Если бы потребовалось срочно остановиться, она бы не сумела воспользоваться передним тормозом. Но это как будто не беспокоило ни ее, ни других наездников с мобильными телефонами.

Судя по всему, она говорила с Биллом или, точнее, слушала Билла, потому что сама почти ничего не произносила. Наконец громко сказала:

– Я почти ничего не слышу. Вечером перезвоню. – Замолчала и добавила: – Когда – не знаю. – Нажала на кнопку разъединения и протянула аппарат мне. – Отвечайте вы, если опять зазвонит.

Я снова опустил телефон-трясун в карман рубашки. Сьюзан продолжала закладывать смертельные виражи – явно снимала раздражение на Билла. Но я-то на Билла не злился и не видел причины, почему я должен быть размазан по мостовой.

– Сьюзан, потише!

– Без советов с заднего седла!

Впереди на круговой развязке стоял полицейский. При нашем приближении он махнул рукой. Но Сьюзан и не подумала остановиться и вильнула в сторону. Я оглянулся – полицейский потирал ладонь.

– Вы чуть не переехали копа!

– Стоит остановиться, и тут же за что-нибудь получишь штрафную квитанцию и два доллара на месте. А если нет прав, и того хуже.

– Он мог заметить ваш номер.

– Я ехала слишком быстро. Но в следующий раз закройте номер рукой.

– Когда это в следующий раз?

– У меня энэнэш номер – по первым буквам. Это означает, что я иностранка – нгуой нуок нгоиа. Иностранка, но не туристка. Туристов штрафуют на десять долларов. Считают, что для них это дешево. Дело не в деньгах, дело в принципе.

– Мне кажется, вы здесь слишком долго живете.

– Может быть.

Мы приблизились к заключенному в ограду Дворцу воссоединения, в прошлом резиденции южновьетнамских президентов. Тогда он назывался Дворцом независимости. Я помнил это место по 72-му году. А потом, в апреле 75-го, увидел по телевизору ставшую знаменитой видеозапись, как коммунистический танк прорывается через кованые ворота.

Мы свернули в боковой проезд, въехали на президентскую территорию и, остановившись на стоянке, слезли с мотоцикла. Сьюзан снова пристегнула мотоцикл к стойке и сняла темные очки.

– Думаю, вам хочется посмотреть бывший президентский дом.

– Нас тут ждут?

– Дворец открыт для посещений.

Она достала из седельной сумки маленькую камеру.

– Уверена, что за нами не следили. Но если даже передали по радио, вы здесь осматриваете достопримечательности с местной девахой, которую успели где-то подхватить.

– Позвольте мне самому позаботиться о своем прикрытии.

– Я здесь, чтобы вам помочь. И к тому же мне нравится показывать людям, что тут к чему. Идите за мной.

Мы обошли по садовой дорожке дворец и оказались перед фасадом массивного здания. Не традиционного витиевато украшенного, а, я бы сказал, сборного железобетонного противоминометного сооружения. В ста метрах, по другую сторону широкого газона, стояли кованые ворота и выглядели явно лучше, чем после того, как их протаранил северовьетнамский танк. Слева от ворот на бетонном постаменте покоился советский "Т-59", и я понял, что это именно та машина.

– Вы знаете, что это за место? – спросила Сьюзан.

– Да. А танк тот самый?

– Тот самый. Я была совсем маленькой, когда все это произошло. Но видела пленку. Внутри вы можете посмотреть ее за доллар.

– Видел по телевизору.

Вокруг танка было много европейцев с фотоаппаратами. Я заметил, что в отличие от ржавого американского танка в музее этот советский "Т-59" огорожен флажками – очень важный танк для страны.

– Я водила сюда очень много американцев, в том числе своих родителей. И запомнила текст экскурсии. Хотите послушать?

– Конечно.

– Тогда следуйте за мной.

Мы поднялись по ступеням дворца и остановились наверху.

– Итак, тридцатое апреля семьдесят пятого года. Коммунисты вошли в Сайгон. Танк выскочил с улицы Ледуан, протаранил ворота, проехал по газону и остановился перед дворцом – именно здесь. Об этом свидетельствует видеопленка, которую снял оказавшийся в нужном месте в нужное время фотожурналист. Через минуту или около того, – продолжала Сьюзан, – в ворота въехал грузовик, тоже пересек газон и застыл рядом с танком. С него спрыгнул северовьетнамский офицер и взбежал по ступеням. А здесь, справа, стоял генерал Мин, который примерно за сорок восемь часов до этого, после того как смылся президент Тьеу, принял пост президента Южного Вьетнама. Его окружали члены нового кабинета. Все волновались, как бы их не расстреляли на месте. Офицер подошел, и Мин сказал: "Я жду здесь с раннего утра, чтобы передать вам власть". "Вы не можете передать то, чем не владеете", – ответил северовьетнамец. Вот и все: конец истории, конец Южному Вьетнаму.

А я про себя добавил: конец кошмару. Когда я увидел по телевизору прорвавшийся к президентскому дворцу танк, то подумал: жизни американцев, пытавшихся защитить Сайгон, были отданы напрасно.

Я попытался вспомнить, что сталось с генералом Мином, но, как все в США после 30 апреля 1975 года, перестал следить за вьетнамским шоу.

– Хотите сфотографироваться на фоне танка? – спросила Сьюзан.

– Нет, – отозвался я.

Рядом со входом находился билетный киоск. Объявление у кассы гласило: "С иностранцев 4 доллара. Для вьетнамцев – бесплатно".

Сьюзан начала спорить с киоскером, и я понял, что дело в принципе, а не в деньгах.

– Скажите им, у меня пенсионная скидка, – предложил я.

– Сегодня все устраиваю я, – ответила моя компаньонка и в конце концов сговорилась на шесть долларов.

Мы получили по бумажному билету и прошли внутрь.

– Выключите телефон, – сказала Сьюзан. – В этом святилище терпеть не могут, когда звонят мобильники.

Дворец не охлаждался кондиционерами, но в нем было прохладнее, чем на улице. Мы оказались в богато украшенном приемном зале и прошли все четырехэтажное здание. Внутри оно выглядело лучше, чем снаружи, – современный дизайн, воздушная архитектура, а мебель – по большей части западный модерн 60-х годов. Но было здесь и национальное вьетнамское, в том числе коллекция отсеченных слоновьих ног.

Во дворце было много посетителей – главным образом американцев, если судить по шортам. Но в каждой части здания был свой гид, который по-английскии требовал у Сьюзан присоединиться к группе. Она отвечала по-вьетнамски и каждый раз выигрывала спор.

Сьюзан не собиралась сдаваться, и я думаю, это была особенность ее натуры – она хотела, чтобы ее считали американкой, а не туристкой. И еще, откровенно говоря, была в ней некоторая стервозность. Я думаю, Билл бы со мной согласился.

Мы поднялись на крышу здания, где десятки туристов снимали панораму города. Вид был бы прекрасный, если бы не пелена смога. Гид-вьетнамка стояла на площадке рядом со старым американским вертолетом и говорила по-английски:

– Вот на этом месте американская марионетка и первый преступник погрузился на вертолет и улетел на американский военный корабль, когда победоносная Народная армия вошла в Сайгон.

Вертолетная площадка прекрасно подходила для курения, и Сьюзан щелкнула зажигалкой.

– С тех пор как сюда попала, я узнала много из истории, – заметила она.

– Намекаете, что я ископаемое?

Сьюзан хоть тут немного смутилась.

– Нет, просто хочу сказать... что вы были очень молоды, когда вас послали сюда. Вы до сих пор молоды, – улыбнулась она.

Сьюзан и Синтия были одного возраста. Так что я с полным основанием мог предполагать, что до сих пор в игре. Видимо, женщин вводит в заблуждение моя недоразвитая личность.

Сьюзан докурила, мы вернулись во дворец и на втором этаже завернули в президентскую приемную. Моя спутница дала охраннику доллар.

– Можете сесть в президентское кресло, а я вас сниму.

Мне вовсе не хотелось, чтобы меня фотографировали на задании, и я ответил:

– Не стоит.

– Но я уже заплатила доллар.

Пришлось садиться в идиотское кресло бывшего президента Южного Вьетнама, и Сьюзан щелкнула затвором. Я почувствовал, что с меня довольно развлечений, и спросил:

– Мы уже все посмотрели?

– Нет, – ответила моя спутница. – Самое интересное я оставила напоследок.

Мы спустились по нескольким пролетам лестницы и оказались в мрачном коридоре со множеством дверей.

– Здесь были бомбоубежище и командный пункт. – Сьюзан привела меня в большое помещение, освещенное допотопными люминесцентными светильниками. Похоже, кроме нас, сюда никто не заглядывал. Стены были отделаны дешевой фанерной имитацией черного дерева, вроде той, какой одно время облицовывали подвалы в Америке.

На стенах были развешаны карты Южного Вьетнама в разном масштабе, отдельные провинции и крупномасштабные карты городов. На них цветные значки – дислокация своих войск и войск противника и сосредоточение вражеских частей на границах.

На каждой карте стояла дата – некоторые относились еще к периоду новогоднего наступления января и февраля 1968 года. И я с волнением заметил место расположения моего пехотного батальона в окрестностях Куангчи – оно было помечено на карте приколотым флажком. Другие карты отражали пасхальное наступление 72-го, во время которого я тоже был во Вьетнаме.

– Вам интересно? – спросила Сьюзан.

– Да.

– Покажите, где стояли вы?

Я показал флажок рядом с Куангчи.

– Мой базовый лагерь. РВ Шарон.

– РВ – это район высадки, – расшифровала она. – Вьетнамцы мне рассказывали, что все базы были названы женскими именами.

– Многие, но не все. – Я показал ей другой флажок. – Это РВ Бетти – штаб бригады, где жил полковник.

– Вы собираетесь посетить все эти места?

– Может быть.

– Думаю, вам надо. А где вы были в семьдесят втором?

– В Бьенхоа, неподалеку от Сайгона. Вы должны знать.

– Конечно. Только не подозревала, что это американская база.

На одной из карт стояла дата "Апрель 1975". Я все еще разбирался в военных значках и понял дислокацию: южновьетнамские войска оборонялись, а северовьетнамские наступали – красная стрела прочертила всю страну. Мне пришло в голову, что последние изменения обстановки не перенесены на карту: отвечавший за это офицер, видимо, понял, что наступил конец.

Словно восстали призраки, а если есть воображение, можно представить, как в апреле 1975-го здесь день за днем заседали военные и политики. И красная стрела не абстракция, это рвущиеся к Сайгону – к ним – сотни тысяч вражеских солдат и танки.

Мы осмотрели подземный штаб – залы заседаний, комнату связи с гроздьями раций и телефонов, хорошо обставленные спальню и гостиную президента – все застывшее во времени.

Наконец мы покинули подземный пункт управления и снова вышли на солнце, где все еще стоял старый "мерседес-бенц" президента Тьеу. Еще один кусочек застывшего времени, который приводил в волнение.

Мы прогулялись по паркам бывшего президентского дворца, и я отметил, что они весьма недурны.

– Ну как, понравилось? – спросила Сьюзан.

– Интересно.

– Никогда не знаешь, что показать людям, но я решила, что вас заинтересует этот экскурс в историю.

– Ну не возить же вам меня по пригородам.

– Когда я жила в Нью-Йорке, никогда не ходила смотреть статую Свободы и Эмпайр-стейт-билдинг – только водила иногородних.

– И я в Вашингтоне точно так же.

– Можете себе представить, я ни разу не была в Вашингтоне!

– Иногда мне хочется, чтобы я тоже ни разу там не был.

– Если я когда-нибудь окажусь в столице, за вами экскурсия.

– По рукам.

Мы продолжили прогулку. В воздухе носились ароматы цветов, что было приятно в январе. Задержались у ларька и купили по пол-литровой бутылке воды. Выпили и пошли дальше.

– Когда ваши родители в первый раз приехали к вам, как они отреагировали? – спросил я.

– Ужаснулись. Хотели, чтобы я немедленно собралась и ехала домой. – Сьюзан рассмеялась и добавила: – Они не могли себе представить, чтобы их маленькая изнеженная девчушка жила в городе "третьего мира". Были подавлены всем: проституцией, коммунистами, попрошайками, едой, жарой, болезнями, тем, что я курю, тем, что хожу в католическую церковь. Остальное можете представить сами. Просто подавлены. – Она опять рассмеялась.

– Вы их катали на мотоцикле?

– Боже мой, нет! Они бы не сели даже на велорикшу. Мы брали такси. Брату и сестре – тем понравилось. Однажды они приезжали без родителей. Брат с вечера пропал, а утром вернулся, весь сияя улыбкой.

– Видимо, ходил на марионеточное представление. Сколько ему лет?

– В то время он учился в колледже.

– Чем занимаются ваши родители?

– Отец – хирург, а мать – школьная учительница. Прекраснейшее сочетание.

– А мой отец был механиком, а мать – домашней хозяйкой. Я вырос в Южном Бостоне.

Сьюзан ничего не сказала, но в уме отметила.

Она явно меня куда-то вела. Мы шли по дорожке сквозь полосу цветущих кустов. Впереди показался травянистый склон. Сьюзан поднялась до половины и села. Сняла туфли и носки, пошевелила пальцами, а затем расстегнула несколько пуговиц шелковой рубашки.

Я устроился в нескольких футах от нее.

Сьюзан отстегнула с пояса сумочку, достала сигареты и закурила. А я извлек из кармана ее сотовый телефон.

– Может быть, стоит позвонить в гостиницу?

Она отобрала у меня аппарат и положила в сумочку.

– Не трепыхайтесь. Потом я сама позвоню. Они отвечают скорее, когда к ним обращаешься по-вьетнамски. – Сьюзан докурила сигарету, закатала рукава, откинулась на траву и закрыла глаза. – Хорошо! Снимите рубашку, подставьте себя солнцу.

Я снял рубашку и растянулся подле нее, но не слишком близко. А под голову подложил рубашку и пустую бутылку.

Солнце приятно согревало кожу. Поднялся легкий ветерок.

– Какой вы бледный, – заметила Сьюзан.

– Только что приехал из зимы.

– А я скучаю по зиме. И по осени в Беркшире.

Мы еще немного поговорили о всяких пустяках, а потом я сказал:

– Конечно, это не мое дело, но меня немного мучает совесть, если вы поругались с Биллом из-за того, что вам приходится возиться со мной в воскресенье.

Никакая совесть меня не мучила, но я хотел послушать ее ответ.

Сьюзан немного помолчала, явно обдумывая правильные слова.

– Я сказала ему, что это часть той услуги, которую я вам оказываю, потому что ему поручили попросить меня это сделать. Сказала, что в понедельник вы уезжаете во внутренние районы и вас необходимо просветить. Он тоже хотел пойти, но я ответила "нет".

– Почему?

– Во Вьетнаме тройка – несчастливая цифра, и если собираются три человека, неудача обеспечена.

– А я всегда считал, что три здесь – счастливое число. Помните, "ба-ба-ба" – счастливое пиво.

– Может быть, я ошибаюсь, – рассмеялась Сьюзан, но так и не ответила на мой вопрос.

На солнце делалось жарко – я вспотел, а она оставалась свежей, как гранат.

– Ну, начинайте просвещать меня, – предложил я.

– Куда вы направляетесь из Сайгона?

– Пока не уверен.

– В таком случае как я могу вас просвещать? И почему вы не знаете, куда едете?

– Поболтаюсь, может быть, навещу места былых боев. Через неделю у меня назначена встреча.

– Где?

– Не могу вам сказать.

– Вы не облегчаете мою задачу.

– Дайте мне общие сведения: транспорт, связь, как работают гостиницы, таможня, валюта и все такое.

– Ну хорошо. Вы знаете, грядет Тет – Новый год. Так что всю следующую неделю с транспортом будет беда. А начиная с первого дня Нового года все закрывается и не очень предсказуемо. Железные дороги не работают четыре дня. Шоссе, самолеты и автобусы пустуют, потому что все сидят дома, пьют, едят и спят. Через девять месяцев кривая рождаемости резко взлетит, но это вас не интересует.

– Большинство людей празднуют в родных городах и деревнях?

– Точно. Я бы сказала, девяносто процентов населения умудряется добраться до отчего крова. Большие города и мегаполисы, где очень много бывших селян, буквально пустеют. Зато деревенские жители целую неделю наслаждаются обществом гостей в своих маленьких хижинах.

Я вспомнил такую же неделю в 68-м: тысячи людей потянулись по сельским дорогам пешком, на велосипедах, в запряженных быками повозках. По армии распространили объяснение, в чем дело, и поступил приказ не вмешиваться в массовое перемещение населения – только следить, чтобы под видом пилигримов в тыл не просочились вьетконговцы. Под вьетконговцами понимались все мужчины призывного возраста с двумя руками и двумя ногами, которые не носили южновьетнамскую военную форму и не имели удостоверения личности.

Сам я не обнаружил ни одного вьетконговца, но, оглядываясь на то время, прекрасно понимаю: толпы паломников были полны просачивающимися в указанное им место людьми, которые готовились выполнить задание в назначенное время. Положение усугубляло то, что вся армия южан была либо в отпуске, либо в самоволке. Северовьетнамский генерал Гиап здорово спланировал начало внезапного наступления в самый священный и в военном смысле беззащитный день года. Я надеялся, что полковник Хеллман, который задумывал мою новогоднюю операцию, был не менее хитроумным.

Сьюзан тем временем продолжала рассказывать об условиях жизни в деревне и подтвердила многое из того, о чем мне говорил Конуэй.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47