Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Иммануил Великовский

ModernLib.Net / Художественная литература / Деген Ион / Иммануил Великовский - Чтение (стр. 4)
Автор: Деген Ион
Жанр: Художественная литература

 

 


      Сейчас таблички с именами жертвователей можно увидеть на корпусах Еврейского университета в Иерусалиме на горе Скопус и в новом кампусе в Гиват-Раме, на здании библиотеки университета… Имени Великовского вы нигде не найдете.
      Отсюда печальный вывод: журнал «Scripta», который стоял у истоков создания университета, для самого университета значит гораздо меньше, чем несколько тысяч долларов, пожертвованных американским или канадским миллионером. Но даже если современное общество все ценности измеряет в денежном выражении, то следовало бы подсчитать, сколько же сотен тысяч долларов стоят книги, присланные в адрес библиотеки из университетов и академий всего мира в благодарность за 237 томов «Scripta».
      Нет имени Великовских и в Еврейской энциклопедии, изданной в Израиле. Даже в книге о кибуце «Рухама», земля которого куплена на деньги, мобилизованные Шимоном Великовским (среди них – полтора килограмма золота внесены им лично), имя это упоминается вскользь, в сноске, к тому же с ошибкой: местом его рождения почему-то названа Москва. …В те далекие времена о докторе Великовском говорили в Иерусалиме с уважением.
      Знания, а, главное, – сострадание к больному делали незаметным отсутствие опыта на первых шагах его врачебной практики. Интеллигентность и бескорыстие – качества, которые ценились, хоть и в разной мере, всеми слоями общества, – сделали доктора Великовского популярным в Иерусалиме.
      Первого февраля 1925 года у Великовских родилась дочь – Шуламит-Фани. Через год и три месяца в семье родилась вторая девочка – Рут, или Рухама, как по имени кибуца в Негеве, называли ее родные.
      В 1927 году семья переехала в Хайфу и поселилась на горе Кармель. Быт был тяжелым не только в сравнении с Берлином, но даже – с Иерусалимом. Воду доставали из колодца, пищу варили на примусе. Чтобы посетить своих пациентов, Великовский должен был преодолевать немалые расстояния. Иногда единственным транспортом оказывался покорный симпатичный осел. Хороший карикатурист, Великовский представлял себе, как выглядит он, длиннющий, на маленьком ослике: когда расслаблял уставшие мышцы, ноги волочились по земле, пыля, словно повозка на проселочной дороге.
      И все-таки жизнь была великолепной. Девочки росли, не стесняемые бюргерским бытом, как часть окружающей их прекрасной природы. Жаль только, что Элишеве пришлось резко ограничить свою концертную деятельность. Но дома всегда звучала музыка. Среди учеников Элишевы в Хайфе был будущий большой скрипач Иза Гителис.
      Как-то, между двумя визитами к больным, Великовский по делу зашел в Пастеровскую станцию на горе Кармель. Завязалась дискуссия об изменчивости болезнетворных микробов. Присутствующих поразило то, что врач, занимающийся общей практикой, в научных вопросах микробиологии оказался осведомленнее специалистов.
      С той поры, вплоть до переезда Великовских в Тель-Авив, – Пастеровская станция на горе Кармель стала своеобразным клубом интеллектуалов Хайфы. Люди сходились сюда послушать увлекательные рассказы Чудака, как стали называть Иммануила, на различные темы.
      Имя «Чудак» произносили с уважением и любовью. Невероятное бескорыстие и идеализм Великовского послужили тому причиной. Спустя несколько лет выдающийся психиатр профессор Вильгельм Штеккель, лучший ученик Фрейда, скажет о своем ученике Иммануиле Великовском: «…выдающийся представитель медицинской психологии… идеалист первого порядка».- А в письме к Хаиму Вейцману добавит: «…один из наиболее высоко одаренных психотерапевтов».
      Таким уж вылепила Великовского природа – предельным во всем. И ростом он выделялся среди своих невысоких коллег по «клубу интеллектуалов», и разносторонностью интересов, И глубиной знаний, и скромной терпимостью в споре с менее образованным собеседником. Но в дискуссии со специалистом он был жестким, цепким, неуступчивым. Возможно, какие-то из этих качеств и послужили своеобразным поводом для рождения прозвища «Чудак». Хотя, конечно, Великовский заслужил его, в основном, за необычность своих рассказов на Пастеровской станции.
      Необычным был подход Великовского даже к делам злободневным. Говоря об арабских предводителях и представителях английской администрации, Великовский представлял их поступки как проявление некоторого отклонения от нормальной нервной деятельности или явной психической патологии. Собеседникам Великовского в «клубе интеллектуалов» и в голову не приходило, что судьба целых стран и народов порой не меньше, чем от логики объективных условий, зависит от подсознания, от комплексов и их подавления у людей, занимающих ключевые позиции. Великовский иллюстрировал это положение яркими примерами из истории – от глубокой древности до текущих дней.
      Рассказывая о работе головного мозга, Великовский образно называл его фантастическим переплетением десятков километров проводников электрических импульсов, с системой контактов и реле. Эпилепсию, например, он считал «коротким замыканием» в системе этих проводов. Он верил, что токи головного мозга будут обнаружены и записаны, равно как и «замыкание» при эпилепсии.
      Говоря о пяти чувствах человека, Иммануил сравнивал их с потоками электрических импульсов от соответствующих рецепторов к центрам в головном мозгу. Он считал, что, если бы можно было создать устройство, в котором мозаика чувствительных элементов преобразовывала свет в электрические импульсы и эти импульсы поступали в соответствующие клетки зрительного анализатора головного мозга, безглазый человек мог бы видеть. Если бы создали аппарат, в котором колебания воздуха в звуковом диапазоне превращались бы в электрические импульсы, поступающие в нервные клетки слухового анализатора головного мозга, глухой мог бы слышать.
      Чудак он, этот Великовский! В то время такие рассказы можно было считать лишь талантливой научной фантастикой.
      Но пройдет чуть больше года, и в научном медицинском журнале появится первая статья об электроэнцефалографии – была записана электрическая деятельность головного мозга здорового человека. Пройдет еще чуть больше десяти лет, и с помощью электроэнцефалографа станет возможным диагностировать эпилепсию.
      Рассказы Великовского сотрудникам и посетителям Пастеровской станции оказались не фантастикой, а научным предвидением.
 

12. МЕРТВОЕ МОРЕ

 
      Осенью 1929 года Элишева и Иммануил отправились в пешее путешествие в долину Иордана. Позади, в пальмах, прятался Иерихон. Слева зеленела полоса деревьев над мутной рекой. За ней поднимались лиловые горы Моава. А под ногами изнывал от зноя лунный ландшафт – каменная голая пустыня, с подтеками лавы. Впереди, в мареве, едва угадывалась полоска сливающейся с небом лазури – Мертвое море.
      Пешее путешествие по здешним местам в ту пору было предприятием не просто рискованным, но даже неблагоразумным. И не палящий зной был тому причиной.
      Осенью 1929 года еще не высохла кровь евреев Эрец-Исраэль, пролитая во время прокатившейся здесь недавно волны погромов. Арабы, косвенно поощряемые политикой властей английского мандата и обезоруживающим общину поведением «миролюбцев» – евреев-интеллектуалов, – учинили кровавые погромы в Хевроне, Иерусалиме и в других местах.
      Штаб-квартирой «миролюбцев» оказался молодой Еврейский университет в Иерусалиме.
      Великовский все чаще задумывался над тем, не совершил ли он ошибку, отказавшись от предложения Хаима Вейцмана возглавить работу по созданию университета. А, собственно говоря, что бы это изменило? Ведь он не стал бы противодействовать «миролюбцам», пользуясь своей властью. …Пешее путешествие, кроме отдыха и изучения родного края, в какой-то мере было вызовом общественному мнению, носило демонстративный характер и служило ярким доказательством того, что еврей может свободно передвигаться по своей земле.
      Конечно, абсурдно подвергать свою жизнь бессмысленной опасности. Но Элишева и Иммануил даже не обсуждали этого. Сейчас, приближаясь к устью Иордана, Великовский вспомнил, как его вели на расстрел в станице на берегу другой реки.
      Он отогнал от себя это воспоминание и, посмотрев налево, на горы, окаймляющие восточный берег Мертвого моря, сказал:
      – Где-то там могила Моисея. Найдут ли ее когда-нибудь?
      Элишева с интересом слушала рассказ о том, как на этом самом месте около 3500 лет назад воины колен Израилевых уже без Моисея, под водительством Иошуа Бин-Нуна шли в бой за обещанную им землю. Элишева отлично помнила описание этих событий в Библии. Но живой рассказ Иммануила, воочию представшие перед глазами та же опаленная пустыня, Иордан, Мертвое море, горы Моава на востоке и Иудейские горы на западе обострили ее чувства до предела. Элишева как бы перенеслась из сегодняшнего дня на три с половиной тысячи лет назад в стан женщин, оставшихся в лагере за Иорданом…
      Потом Иммануил заговорил о праотце Аврааме, тоже кочевавшем по этим местам, и внезапно умолк. Какая-то, даже не мысль – что-то смутное, едва достигающее подсознания, нарушило плавный пересказ библейского текста. Что это? Элишева не помешала ему вопросом. Она привыкла к подобным паузам в его рассказах. Видимо, какая-то важная мысль или образ рождается сейчас в его мозгу. Он и сам. пожалуй, не мог бы объяснить, почему он вдруг замолчал.
      Но пройдет десять с половиной лет, и эта давняя мысль вырвется из подсознания, как внезапный взрыв, чтобы стать идеей. Идеей, властно овладевшей Великовским. …Густые фиолетовые тени пересекали лилово-розовую громаду гор, четко отражаясь в идеальном зеркале Мертвого моря. Сгущающаяся синева безоблачного неба лишь подчеркивала мягкость тонов… Дух замирал от этой красоты. Не надо было говорить. Не надо было думать ни о чем. Достаточно было смотреть и замирать от восторга перед картиной Великого Художника – природы.
 

13. ЕДИНОДУШИЕ ФРЕЙДА И БЛОЙЛЕРА

 
      Рассказы Великовского в «клубе интеллектуалов» – на Пастеровской станции в Хайфе – о физических аспектах нервной деятельности не были случайной темой, так, между прочим, задетой в развлекательной беседе. Великовский все более и более обстоятельно размышлял об этом предмете.
      В своей врачебной практике он повседневно сталкивался со случаями, в которых психический компонент являлся причиной тяжелых нарушений нормальной функции отдельных систем и всего организма. Нередко кажущиеся органическими нарушения были всего лишь плодом воображения больной психики.
      Молодой врач страдал от своей беспомощности. Он понимал, что лечить таких пациентов должен опытный психиатр. Значит, необходимо изучить психиатрию.
      Сравнивая различные школы в этой области медицины, Великовский все больше убеждался, что на нынешнем этапе развития психиатрии наибольших успехов добились Фрейд, его ученики и последователи. Именно поэтому изучать психиатрию Иммануил поехал в Вену к профессору Вильгельму Штеккелю. В эту пору он познакомился и с его учителем – Зигмундом Фрейдом, который выделил среди других и запомнил молодого врача из Палестины.
      Летний отпуск 1930 года Великовский провел в Цюрихе, считая, что здесь самое лучшее место для обобщения полученного опыта, приобретения новых знаний. К этому времени у Иммануила была готова статья (написанная зимой 1929 года) «О физическом существовании мира мысли», в которой излагались давние «фантазии» о зрительном и слуховом анализаторах. В пору, когда в медицинской литературе была опубликована всего лишь одна статья об электроэнцефалографии, Великовский предлагал для диагностики эпилепсии с помощью электроэнцефалограммы метод вспышек. Этот метод был взят на вооружение годы спустя, применяется он и сегодня.
      Сразу же по приезде в Швейцарию Великовский отправился в Кюснахт, чтобы нанести визит профессору Еугену Блойлеру, признанному главе европейских психиатров. Тому самому Блойлеру, который когда-то помог Фрейду стать знаменитым.
      Великовский прочитал семидесятилетнему профессору свою статью, изложил некоторые положения, туда не включенные. Блойлер слушал молодого врача с вниманием, интересом и даже удивлением. Откуда у этого, по существу, начинающего врача из какой-то Хайфы такое глубокое проникновение в сущность вещей? Мысли о коллективном сознании на низших стадиях развития, о среде, о боли, почти так же сформулированные, иногда возникали и у него. Да, пожалуй, и о физических основах ощущений он стал в последнее время задумываться. Электроэнцефалография при эпилепсии? Об этом он никогда не думал. Но изложено все логично и убедительно, жаль будет убирать это из статьи…
      Блойлер представил себе своих коллег, редактирующих журналы. Он мысленно улыбнулся, предвидя реакцию старых консерваторов на эту работу. Конечно, любой из этих ученых мужей посчитает идеи Великовского сумасшедшими и отвергнет его статью. А жаль! В этом молодом человеке легко разглядеть божью искру.
      – Видите ли, коллега, – сказал потом Блойлер, – я предвижу затруднения, связанные с опубликованием Вашей работы. Возможно, мое вмешательство несколько облегчит этот процесс. Прямо сейчас, под свежим впечатлением от вашей статьи, я напишу к ней вступление…
      Великовский возвращался в Цюрих поездом. За окном в огромном озере отражалось опускающееся к Альпам солнце. Черепичные крыши аккуратных домиков кокетливо выглядывали из зелени садов. Но Иммануил не замечал красот проплывающего мимо пейзажа. Снова и снова он перечитывал предисловие, написанное Блойлером. Мог ли он даже надеяться на это, когда сегодня утром направлялся к профессору? А, главное, – как точно тот уловил суть идеи:
      «Из массы суеверий, иллюзий и обмана были восстановлены факты, для которых абсолютно не существовало так называемого естественного объяснения; эти факты достаточно многочисленны, чтобы заставить науку сделать их объектом очень тщательного изучения. Следовательно, попытка коррелировать их с известными законами природы очень полезна; она может не только стимулировать научное мышление, но также помочь преодолеть страх, несовместимый с наукой, – проникновения в новую и очень необычную область. Идеи автора представляются мне стоящими внимания. Я лично пришел к подобным, в существенных аспектах – идентичным концепциям, даже, если я не могу подписаться под каждой деталью. Если работа будет способствовать только тому, что об этих вещах можно будет говорить без боязни считаться сумасшедшим, или, по меньшей мере, неполноценным, она уже служит науке, независимо от того, как много содержащегося в ней будет подтверждено будущими исследованиями».
      Автор предисловия – большой врач и ученый – зарезервировал себе пути к отступлению. Очень уж необычными и революционными по тем временам казались идеи, излагаемые в статье. Автор статьи был менее осторожным, вероятно, потому, что месяцами продумывал каждое ее положение. Можно только удивляться его научному предвидению. Блойлер считал статью полезной, «независимо от того, как много содержащегося в ней будет подтверждено будущими исследованиями».
      Будущие исследования подтвердили все, написанное в ней!
      Во время пребывания в Цюрихе Великовский познакомился с профессором Карлом Юнгом, бывшим ассистентом Блойлера и учеником Фрейда. Взяв на вооружение метод своего учителя, Юнг не только порвал с Фрейдом, но даже стал его научным противником.
      Во время беседы с Юнгом и потом, читая его труды, Великовский определил в нем неприятие даже христианства, не говоря уж об иудаизме. Язычество гуннов, медь Вагнера и нордические идеи были более созвучны его душе. Не отсюда ли проистекала неприязнь Юнга к Фрейду? …Почти каждый день Великовский посещал клиники, впитывая в себя все новое. Как следопыт, он разыскивал старое, но не описанное; способы и приемы, которых не будешь знать, если не соприкоснешься с ними лично, если не получишь их, как эстафету, из рук старых опытных врачей.
      Почти каждый день, петляя по улочкам старого города, Великовский поднимался в гору к университету, чтобы поработать там в библиотеке.
      Лишь на исходе дня он позволял себе расслабиться, посидеть на берегу Цюрихского озера. Лебеди подплывали к самому берегу, доверчиво брали хлеб из рук. Иногда эти большие грустные птицы внезапно пробуждали в нем что-то забытое. Ему хотелось, чтобы девочки – Шуламит и Рут – сейчас были рядом с ним и кормили лебедей.
      Небо розовело над Альпами. Красива Швейцария, а дома все-таки красивее! Кармель – та же Швейцария. Правда, без озера. Зато какой неповторимый вид открывается на Средиземное море! В такие минуты Иммануил не мог дождаться окончания отпуска.
      Осенью Великовский максимально сократил практику общего врача, все больше времени посвящая психиатрии. Метод психоанализа стал ведущим, если не единственным, в его врачебной деятельности.
      Сразу же по возвращении в Хайфу Великовский отправил статью в журнал. Он имел некоторое представление о стиле работы редакций медицинских журналов. Врачу без имени и без протекции очень непросто опубликовать статью, содержащую нечто принципиально новое. Тем не менее, он был очень огорчен, получив свою статью обратно с обычной отпиской: «…мы прочитали с глубоким интересом… к сожалению, мы не можем ее опубликовать… надеемся на дальнейшее сотрудничество…»
      Он уже решил положить статью в архив, но после нескольких дней колебаний, все же отправил ее в один из самых престижных медицинских журналов Европы «Zeitschrift fur die gesamte Neurologie und Psychiatrie».
      Имя Блойлера, написавшего вступление к статье, на сей раз оказало магическое действие. Рукопись приняли и опубликовали в 1931 году. Само по себе это могло компенсировать огорчение, вызванное предыдущим отказом. Однако «компенсация» оказалась значительно большей. Великовский получил письмо, написанное рукой Фрейда:
      «24 июня 1931 г.
      Дорогой коллега!
      Я полностью согласен с Блойлером по поводу содержания Вашей статьи («Energetik der Psyche»). Я тоже независимо сформировал мое собственное мнение по этому поводу, которое очень близко к Вашему и которое в некоторых частях полностью совпадает с ним. Именно у аналитика должно быть менее всего возражений против энергетической интерпретации процессов мышления. Мой собственный опыт привел меня к предположению, что телепатия является истинной сердцевиной мнимого парапсихологического феномена – и, возможно, только единственным Но по этому поводу я еще не испытал чего-нибудь неотразимого и не нашел его где-либо еще – даже в Вашей статье. Таким образом, ничего не остается нам, кроме ожидания объяснения этой, в основном, физической проблемы, как я надеюсь, не в очень отдаленном будущем. С дружескими приветствиями Ваш Фрейд»
      Великовский обрадовался письму ученого. Еще бы! Фрейд, сам Фрейд написал, что его мнение по некоторым вопросам очень близко, а в некоторых частях полностью совпадает с моим! Естественно, что он не нашел в статье подтверждения предположения о телепатии – нельзя объять необъятное. Да это и не было целью статьи. Письмо от Фрейда… А он хотел положить статью в архив!.
 

14. ТЕЛЬ-АВИВСКИЙ ПСИХОАНАЛИТИК

 
      В 1931 году Великовские переехали в Тель-Авив и поселились в двухэтажном доме на улице Явне. Великовский полностью посвятил себя работе психотерапевта.
      Частым гостем в его доме в тель-авивскую пору был Моше Алеви, двоюродный брат Иммануила по отцовской линии. Режиссер театра «Огель», Моше был отличным собеседником и удивительно чутко реагировал на оригинальные идеи Иммануила. Если не считать отца, Моше оказался в ту пору самым близким другом своего двоюродного брата.
      Квартира на улице Шадель 6, которую вскоре сняли Великовские, не отвечала европейским требованиям. Не такая полагалась знаменитому психиатру. И, действительно, Великовский становился все более знаменитым. Но быт в Тель-Авиве был простым и демократичным. Не пышностью апартаментов определялась социальная значимость человека.
      Почти такой же была их следующая квартира на улице Ахад Гаам 51, где они прожили всего несколько месяцев.
      Элишева преподавала игру на скрипке. Здесь среди ее учеников был Цви Цейтлин – будущая знаменитость.
      Шуламит уже училась в гимназии. Рут посещала начальную школу. Жизнь детей была простой и привольной. Недалеко от дома начинались пустыри и дюны, по которым так приятно было босиком пробежать к морю.
      Жизнь взрослых была куда сложнее. А для тех, кто думал не только о хлебе насущном, кто не мирился в душе с британским мандатом, – еще более трудной.
      Великовский отчетливо представлял, к чему приведут Европу парады гусиным шагом и антисемитское кликушество в Германии в сочетании с самоубийственной политикой неумных лидеров Англии и Франции. Евреям необходимо спасаться в Эрец-Исраэль. Но въезд сюда закрыт все теми же преступными лидерами Англии. Настроения, навеянные таким печальным развитием политических событий, пусть косвенно, но проецировались на научную работу Великовского.
      В 1937 году он принял участие в Интернациональном конгрессе психологов в Париже.
      В ту пору его имя уже было широко известно в кругах психоаналитиков Европы. И среди учеников и последователей Фрейда, и в лагере его противников Великовский признавался вдумчивым психоаналитиком, возможности которого выходили далеко за пределы возможностей даже очень хорошего врача.
      Через 10 лет, в 1947 году, когда в США заинтересуются прошлым необычного доктора из Тель-Авива и станут собирать о нем сведения, президент Венского психоаналитического общества доктор Пауль Федерн напишет, что Великовский «…гений – великий человек. Блестящий психоаналитик, к которому я посылал некоторые из самых трудных моих случаев».
      Воспользовавшись своим присутствием на конгрессе, Великовский предложил издательству университета развернутую аннотацию своей книги по психологии с обильным материалом по биологии и философии – «Маски гомосексуализма». Аннотация представляла несомненный интерес, и издательство согласилось опубликовать книгу.
      Но эта книга никогда не была издана. Только незначительная часть ее, оформленная в статью «Крейцерова соната Толстого и неосознанный гомосексуализм», увидела свет. Она была опубликована во фрейдовском журнале «Imago. Zeitschrift fur Psychoanalitische Psychologie» в 1937 году. Другая статья – «Психическая анафилаксия и соматическое определение аффектов», опубликованная в 1937 году в «The British Journal of Medical Psychology», – не включала в себя материал, который должен был войти в книгу.
      Вскоре после возвращения Великовского домой из Парижа, в декабре 1937 года, скончался его отец. Это была страшная, невосполнимая утрата. Иммануил потерял не только отца, а самого большого друга. Более тяжелого кризиса не было в его жизни.
      Пустота и безразличие овладели им, парализовали интересы и желание работать.
      Великовский знал, как можно вывести из состояния подобной депрессии пациента. Но врач не мог излечить самого себя. Внешне он был как всегда собранным и приятным в общении. У него хватало сил заставить себя добросовестно выполнять профессиональные обязанности медика. Но к научной работе потерял интерес на долгие месяцы.
      Великовский часто приходил на тель-авивское кладбище к скромному надгробью на могиле отца. Настоящий памятник он создаст спустя четырнадцать лет. Это будет посвящение в его книге «Века в хаосе» (Ages in Chaos). Необычное для нашего времени посвящение – в стиле старинных авторов, столетия назад посвящавших книгу королю или меценату. Вот что говорилось в этом посвящении:
      «Этот труд посвящается памяти моего покойного отца. Я хочу в нескольких словах рассказать, кто был Шимон Ихиэль Великовский.
      Со дня, когда в тринадцатилетнем возрасте он оставил дом своих родителей и пешком пошел в один из центров талмудического учения в России, до дня, когда в декабре 1937 года в семидесятивосьмилетнем возрасте он почил в Земле Израиль, он посвятил свою жизнь, свою судьбу, свое спокойствие духа, все, чем он владел, реализации единой цели – возрождения еврейского народа в своей древней стране.
      Он способствовал возрождению языка Библии, развитию современного иврита, опубликовав (под редакцией д-ра И. Клаузнера) коллективный труд по ивритской филологии, и возрождению еврейской научной мысли; публикация основанной им Scripta Universitatis, в чем содействовали ученые многих стран, послужила основанием для Еврейского университета в Иерусалиме. Он первый, выкупивший землю в Негеве, доме патриархов; он организовал там коллективное поселение, названное им Рухама; сейчас это самое большое агрикультурное производство в северном Негеве. Я не знаю, кого мне благодарить за интеллектуальную подготовку к этой реконструкции древней истории, если не моего покойного отца».
      Великий врачеватель – время – медленно рубцевало глубокую душевную рану.
      Летом 1938 года Великовский несколько раз перечитал книгу Фрейда «Моисей и монотеизм». Все больше и больше он думал о фрейдовских героях – Эдипе, Эхнатоне, Моисее. Подход Фрейда к воссозданию личности Моисея позволил Великовскому обнаружить у автора книги те самые комплексы, которые Фрейд открыл и описал.
      Великовский стал психоаналитиком весьма необычного пациента – самого создателя метода психоанализа. В дополнение к тщательному анализу образа мышления Фрейда, в частности, его отношения к еврейскому народу и к своей принадлежности к этому народу, Великовский по методу Фрейда проанализировал шестнадцать его снов.
      Интересная концепция новой книги – «Фрейд и его герои» – отвлекла Великовского от темы, предложенной издательству университета в Париже. Работать над рукописью было в высшей степени интересно. Вот только времени для этой работы, к сожалению, было мало. Врачебная практика почти не оставляла свободных часов. Кроме того, ни в Тель-Авиве, ни в каком-либо другом месте Эрец-Исраэль в ту пору не было библиотеки, в которой Великовский мог бы найти всю необходимую ему литературу.
      Преуспевающий врач. Рядом любимые жена и дети. Жизнь на земле, о которой он мечтал с детства, о которой мечтали его отец и поколения предков. Общение с интересными людьми… Великовский – уже не чужак в европейских научных журналах.
      Статьи его принимают и публикуют. Чего еще желать? Тогда откуда это чувство неудовлетворенности?
      Возможно, будь у него другая жена, она бы удержала его в тихой заводи, если вообще работу врача можно считать тихой заводью. Но Элишева была не такой. Она сердцем ощущала все, что волновало Иммануила. Даже потаенные мысли его проходили сквозь нее и, усиленные, возвращались к мужу, настоятельно требуя разрешения.
      Она считала, что Иммануил должен написать книгу «Фрейд и его герои».
      Избранник, будь то поэт, художник, исследователь или композитор – словом, творец, – не может знать, что ему предстоит сотворить. Он только ощущает неясное томление в сердце, неопределенный зуд в руках или в душе, тягу к тому будущему творению, что ему суждено создать.
      А время идет. Летом Великовскому минуло уже сорок четыре года. Уходят, считал он, самые продуктивные для занятий наукой годы.
      А тут еще в мире неспокойно… Новая страшная война нависла над Европой. Уже сегодня этот континент – не место для научных занятий.
      Психически ненормальный субъект безраздельно владычествует над Германией. Когда-то благоразумные добропорядочные бюргеры впали в состояние массового психоза.
      Безвольные недальновидные лидеры Англии и Франции, вместо того, чтобы набросить на психически больную Германию смирительную рубашку, дают возможность сумасшедшему диктовать свою волю. Европа в быстром темпе катится к страшной катастрофе. Если сейчас, убеждал себя Великовский, пока еще не вспыхнула война, не оставить на время врачевание и не поехать туда, где есть большие богатые библиотеки, конечно, подальше от очагов войны, то после будет уже поздно.
      Поняв, что больше ждать нельзя, усиленно поощряемый Элишевой, Великовский решил поехать со всей семьей на несколько месяцев, необходимых для завершения книги «Фрейд и его герои», в Нью-Йорк.
 

15. ГОРАЦИЙ КАЛЕН – ПРОВОДНИК ПО КРУГАМ НЬЮ-ЙОРКСКОГО АДА

 
      Июль 1939 года. Ленивый зной окутал пароход, и причал, и Лимасол – там, вдали, справа. Продавцы поджаренных на углях кукурузных початков лениво предлагают свой товар пассажирам. Девочки затеяли возню на палубе. Великовский смотрел на них, не вникая в смысл игры и слов, только впитывая звучание ивритской речи. Неясная тревога, назойливая, как эта кипрская муха, упрямо возвращающаяся после каждого взмаха руки, мешала ему думать. Только спустившись в каюту и присев рядом с женой, Великовский, наконец, сумел сформулировать свою мысль.
      – Мрачное время накатывает на мир, – волнуясь, проговорил он. – Европа накануне войны. Этот подонок в бывшем твоем Берлине может начать ее буквально каждую минуту. Время ли сейчас уезжать из Эрец-Исраэль? Имеем ли мы право отрывать девочек от их земли, от их языка?
      – Но ведь мы едем ненадолго. Ты закончишь свою работу, и мы вернемся в Тель-Авив.
      Аргументы и контраргументы… Ему так хочется быть неправым, так хочется, чтобы Элишева продолжала убеждать его в необходимости поездки. В Нью-Йорке библиотеки, без них нечего и мечтать о завершении работы. А как летит время! Надо торопиться.
      Надо собрать воедино обрывки мыслей и образов, обгоняющих друг друга, пересекающихся, сталкивающихся в мозгу, создающих смутное и неприятное, как во сне, ощущение невысказанности. А, может быть, в нем просто бродят неугомонные гены Великовских – дедов, прадедов и прапрадедов, ощущавших потребность разобраться в мироздании, мироощущении и даже во взаимоотношениях с Богом?
      Разобраться и изложить на бумаге.
      Какое счастье, что Элишева умеет быть такой деликатно-настойчивой!
      Раскаленная желтизна становилась все мягче, серые тени все гуще и длиннее.
      Пароход медленно выбрался из бухты и, набирая скорость, поплыл вслед за огромным красным солнцем, быстро погружающимся в Средиземное море.
      В среду, 26 июля 1939 года, задолго до причаливания парохода к берегу, Великовские вышли на палубу. Слева проплыл Стейтен Айленд и еще через несколько минут – островок со статуей Свободы, столько раз виденной на фотографиях, а сейчас задевающей струны сердца даже у них, не эмигрантов. Справа, словно горная гряда, высились небоскребы Манхеттена.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27