Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Дерзкие мечты

ModernLib.Net / Современные любовные романы / Блейк Дженнифер / Дерзкие мечты - Чтение (стр. 21)
Автор: Блейк Дженнифер
Жанр: Современные любовные романы

 

 


— Он тебя бросил.

— Не по своей воле, — сухо сказала она.

Необходимость сдерживаться ради получения важных для себя сведений становилась непосильной задачей для Вайолетт. Вспыхнувший гнев вытеснял все соображения благоразумия.

— По чьей же? Что еще могло оторвать его от женщины, которая носит его ублюдка?

Джованни вскочил, шагнул к Гилберту и, схватив его за галстук, поднял на ноги. Вайолетт не успела даже поднять руку, чтобы остановить его. Глядя прямо в глаза Гилберта, итальянец сказал:

— Извинитесь перед мадонной. Быстро.

Тот молча смотрел на Джованни. Его лицо покраснело, а на лбу вздулись налившиеся кровью сосуды. Он начал задыхаться и хрипеть.

— Джованни, прошу тебя, — сказала Вайолетт, с трудом поднявшись на ноги. — Ради меня.

Джованни не произнес ни слова, но не ослабил хватки.

— Да, я… погорячился, — с трудом прохрипел Гилберт. — Я не должен был так говорить о леди.

Но Джованни не отпускал его, а, наоборот, встряхнул как следует. Гилберт испуганно переводил вылезшие из орбит глаза с Вайолетт на итальянца и обратно.

— Что касается Массари, то я его не видел.

Джованни разжал руку. Гилберт плюхнулся на свой стул, едва дыша. Молодой итальянец отступил и, взяв Вайолетт за руку, встал рядом с ней.

— Мне кажется, — спокойно сказал он, — здесь мы уже сделали все, что могли.

Глаза Вайолетт потемнели от отчаяния.

— Да, — согласилась она. — Едем домой.

22

В тот день дул теплый мартовский ветер, светило ослепительно яркое солнце. В наполненном ароматами воздухе трава, казалось, росла на глазах, а фруктовые деревья развернули белые и розовые соцветия, словно вывесили флаги в честь наступления весны.

Тень каменных оград виллы еще удерживала зимний холод. Вайолетт с дневником в руках вышла в сад ближе к полудню, когда там стало теплее. Джованни подставил ей под ноги скамеечку, чтобы не отекали лодыжки, и набросил на плечи шаль на случай, если в прозрачной тени оливы станет прохладно.

— Вам так удобно? — спросил он. Молодой человек стоял перед ней в непринужденной позе, заложив руки за спину, но взгляд его выражал озабоченность.

— Очень, — улыбнулась она.

Джованни просиял в ответ, но лицо его снова стало серьезным, когда он заговорил:

— Я должен вам сообщить — возможно, это ничего не значит и совершенно не о чем тревожиться, — но вчера кто-то видел возле виллы чужого человека.

За последние несколько месяцев Вайолетт поняла, что их соседи тесно связаны между собой; почти все они приходились друг другу близкими или дальними родственниками, и мало что из происходившего в округе могло укрыться от их взоров. Если Джованни говорит, что люди видели незнакомца, значит, это действительно был незнакомец.

— И что он делал? — спросила она.

— Ничего. Просто шатался. И ушел, когда с ним заговорили.

Все же в тесных отношениях с соседями были определенные преимущества.

— А сегодня он появлялся? Джованни покачал головой.

— Насколько я знаю, нет, но вы не беспокойтесь. Я буду здесь, за стеной, сажать бобы. Позовите меня, если вам будет что-нибудь нужно или вы захотите уйти в дом.

Она улыбнулась, в который раз удивляясь такому участию, но в то же время была растрогана.

— Да, ты всегда приходишь, когда я зову.

— Всегда, — сказал Джованни, и его темные глаза были серьезны.

Когда он ушел, Вайолетт занялась дневником, стараясь придумать, что можно написать, кроме жалоб на бесконечные боли и недомогания, естественные в ее положении: она была на девятом месяце и уже начинала волноваться, ведь приближались роды.

Она написала о недавней неожиданной смерти царя Николая от простуды и о том, как это событие может повлиять на возможность установления мира в Крыму. Скончавшийся русский самодержец прослыл жестоким и деспотичным правителем. На протяжении всего его царствования, с того самого момента, как он взошел на престол после таинственной смерти своего старшего брата Александра, было предпринято множество попыток свергнуть его, но все они заканчивались поражениями с последующими кровавыми репрессиями. Сдавалось, что теперь, когда можно не принимать в расчет амбиции непопулярного царя, русские дипломаты найдут способ прекратить войну. Вероятно, скоро начнутся переговоры.

Окончание войны, конечно, будет радостным событием, но вряд ли оно как-нибудь скажется на жизни Вайолетт. В ее судьбе ничего не изменится — как жила, так и будет жить на этой вилле эксцентричная американская леди, пожелавшая делать духи. Единственное, что изменится, — скоро у нее появится ребенок.

Вайолетт открыла висевший у нее на цепочке драгоценный флакончик, который она всегда носила с собой, и вдохнула аромат духов. Это подействовало на нее успокаивающе. Она улыбнулась. Исходившее из флакончика благоухание окутывало ее, становилось частью ее существа, двигалось вместе с ней, проникало во все поры ее тела, казалось, что это она сама источает его. Горлышко флакона пахло сильнее, наполняя ее душу миром и покоем.

Наверное, она должна была думать о своем будущем, о том, что станет с ней и с ребенком, как они проживут череду последующих лет, если Аллин не вернется никогда. Но не могла. Она уже вступила в то состояние безропотного приятия всего происходящего, в какое впадают все женщины перед родами. Сейчас она ничего не могла сделать, чтобы хоть что-нибудь изменить, и у нее не было сил на бесплодные размышления.

День клонился к закату. На каменные стены легли золотисто-розовые отблески, окрасив их в волшебные тона картин Тициана и Микеланджело. По зеленой молодой траве протянулись длинные тени. В тишине нежно журчал фонтан. Из дома вышла Мария, набрала в кувшин воды из фонтана, улыбнулась Вайолетт и вернулась в дом.

Где-то неподалеку, на холме, звякнул овечий колокольчик. Ему ответили колокола деревенской церкви, оглашая округу вечерним звоном.

Вайолетт почти не могла уже рассмотреть страницы. Пора было идти обратно, но она все медлила. Сумерки были так прекрасны. Она устала, и ей казалось, что подняться самой из глубокого кресла ей будет не под силу. Если подождать, придет Джованни и поможет ей.

Она услышала его тихие шаги со стороны садовой калитки, но продолжала сидеть неподвижно, впитывая покой окружающего мира, не желая его нарушать. Он опустился перед ней на колени, теплыми руками обняв ее ноги.

— Посмотри на меня, прости меня, — услышала она низкий и взволнованный шепот Аллина. — Дай мне услышать твой сладкий голос, не то умру от любви.

Вайолетт медленно повернула голову, и, когда их взгляды встретились, ее глаза блеснули слезами, которые сумерки окрасили в цвет лаванды. Держащими руками она стала гладить его лицо и волны густых волос.

— О, мой Аллин, — прошептала она, — где же ты был? Где ты был?

— Старался спасти нашу любовь. Я понимаю, что моя жизнь не стоила бы таких усилий, если бы у меня не было тебя. Я вернулся, потому что знаю — твое время подходит. Я не мог иначе.

Вайолетт подумала, что Мария была права и нужно было слушать ее. Но какое теперь это имеет значение, раз он с ней.

— Помоги мне встать, — попросила она, опуская ноги со скамеечки и протягивая ему руки.

Аллин отбросил трость, наклонился, теплыми, сильными руками обхватил ее талию, и через секунду она была уже в его объятиях. Он ласково гладил ее живот, она уткнулась лицом ему в плечо; счастье захлестывало ее медленными волнами, долгий вздох облегчения вырвался из ее груди.

Наконец Вайолетт подняла голову. Он коснулся ее губ так нежно, словно боялся, что она разобьется, а потом стал целовать страстно, отчаянно, буйно, прижимая к себе все крепче и крепче, пока она, протестующе вздохнув, не отвела губы.

Спрятав лицо в ее волосах, Аллин стал бормотать слова прощения так неистово, что видно было: ему с трудом удается сдерживать бурю своих чувств.

В этот момент из сгущавшихся теней сада вышли четыре человека с саблями и ножами, которые сверкали серебром в отблесках заката. Их лица были скрыты черными масками, под широкими полями низко надвинутых шляп белели только круглые отверстия для глаз. Вайолетт первая увидела их из-за плеча Аллина, ее предостерегающий крик был полон ужаса.

Аллин резко повернулся, подхватил с земли свою трость и со свистом обнажил спрятанный в ней стальной клинок. Затем шагнул между Вайолетт и нападавшими, приняв оборонительную позицию.

— В дом, — бросил он ей через плечо так тихо, словно не хотел, чтобы они его услышали.

Но они услышали. Один из нападавших отделился от остальных, стремясь уйти в сторону на недостижимое для клинка Аллина расстояние. Аллин отступил на шаг-другой, чтобы не допустить этого.

Вайолетт тоже подалась назад, освобождая ему путь. Ее сковал леденящий ужас, куда более болезненный, чем удар сабли. Она понимала, что сейчас ей нельзя мешать Аллину. Вайолетт не представляла, как он один сможет расправиться с ними. Надо что-то придумать, как-то помочь ему. Но ей ничего не приходило в голову. Она услышала за спиной крик Марии и, обернувшись, увидела ее в дверях виллы с прижатыми к губам руками.

Аллин оборонялся, красиво и умело нанося удары. Быстрыми неуловимыми движениями он сдерживал сразу троих, парируя, уклоняясь, делая выпады, и при этом не допускал, чтобы четвертый из нападавших подобрался к Вайолетт. В меркнущем свете дня его лицо выглядело мрачным и сосредоточенным.

Один против четверых! Сабли со свистом скрещивались, клацали, градом сыпались удары. Противники Аллина делали выпады и отступали, толкаясь, сбиваясь в кучу, вскрикивали, ругались, отдавали команды друг другу и вопили от боли, ощутив жалящие уколы его сабли. На рукавах их одежды тут и там появлялась кровь, тяжелое сопение от ярости и усилий переходило в хрип.

Аллин дрался с исключительным мастерством. У него была твердая и точная рука, он искусно пользовался приемами, которым научился у лучших мастеров фехтования Парижа и Рима. Хотя его противники и были сильны, они отнюдь не обладали такой выверенной точностью движений и блистательно рассчитанной стратегией. И вот один из них, издав предсмертный крик, упал, пронзенный сверкающей саблей Аллина.

Пока Аллин вытаскивал клинок из тела, четвертый из нападавших, скользнув за его спиной, устремился к Вайолетт. Двое других накинулись на Аллина, стремясь совместными усилиями одолеть его, поэтому некоторое время ему пришлось яростно защищаться.

Вайолетт неуклюже побежала к арке, увитой виноградом, пытаясь обогнуть стол так, чтобы он оказался между нею и ее преследователем. Но тот с жестоким смешком протянул через стол левую руку к е груди. Она отпрянула, однако он успел схватить драгоценный флакон, висевший на цепочке, и рванул его на себя. Вайолетт качнулась вперед и ударилась животом об угол стола. С ее губ сорвался стон, колени подкосились, и, чтобы не упасть, она ухватилась руками за столешницу. Мужчина неспешно, почти лениво замахнулся саблей — настолько он был уверен в себе.

Вспышка ярости вдруг ослепила Вайолетт. Не раздумывая, она приподняла стол за крышку и толкнула его вперед.

Цепочка ожерелья оборвалась. Человек в маске отскочил, но недостаточно проворно — стол обрушился ему на ногу. Он выругался, высвобождая ее. Вайолетт же отступила назад, пытаясь сохранить равновесие. В ярости оскалив зубы, мужчина с саблей отшвырнул стол и, хромая, начал снова приближаться к Вайолетт.

Отражавший удар за ударом Аллин увидел это и испустил крик отчаяния. Но тут со стороны садовой калитки донесся боевой клич, и Джованни с искаженным яростью лицом кинулся к противнику, размахивая серпом. Остро заточенный серп представлял собой грозное оружие, но уступал сабле в длине и боевых качествах.

Нападавший повернулся лицом к новой опасности. У Джованни был единственный шанс — быстрота: приблизиться к противнику, пока тот не успел пустить в ход саблю. Пригнувшись, он ринулся вперед, вращая перед собой серп, как оружие древних богов. Они схватились врукопашную. Удары сыпались градом. Хромой оступился и упал, увлекая Джованни за собой. Оба рухнули на плитки сада.

В схватке человек в маске выронил саблю, Джованни отбросил ее, и, клацнув, сабля упала к ногам Вайолетт. Она быстро наклонилась, чтобы поднять ее, но, застонав от боли, снова выпрямилась. В этот момент Вайолетт увидела, как противник извернулся, сунул руку под плащ, и в руке у него блеснул стилет.

Она предостерегающе крикнула. Джованни услышал и тотчас схватил запястье человека в маске сильными пальцами. Рыча, они покатились по земле — сила против силы, решительность против ярости.

Вайолетт с саблей в руке быстро шагнула вперед, напрягая зрение в сгустившейся темноте, готовая вмешаться. Но боровшиеся двигались слишком быстро, и она боялась промахнуться.

Они снова оказались на ногах, через мгновение отделились друг от друга и двинулись по кругу. Отблески последних лучей света голубыми звездами вспыхивали на серпе Джованни; клинок стилета в руке его противника сверкал, словно жало.

Как по безмолвному сигналу, они подскочили друг к другу, яростно рыча, задыхаясь от напряжения, пытаясь то так, то эдак захватить друг друга, скользя и спотыкаясь. Вдруг раздался глухой звук удара, и в ту же секунду Джованни тяжело взмахнул серпом.

Нападавший упал, из огромной дыры у него на шее хлестала кровь. Джованни постоял мгновение, глядя вниз, потом поднял на Вайолетт глаза, потемневшие от боли и раскаяния.

— Я должен был прийти раньше, мадонна, — прошептал он. — Я услышал ваш крик, но был без оружия…

Он взялся за ручку стилета, торчавшего у него из груди, и рухнул на колени. Вайолетт зажала рот обеими руками, пытаясь подавить поднимающуюся изнутри волну боли и отчаяния.

— В дом! Беги в дом, Вайолетт! — выдохнул Аллин ей в затылок, и эти слова тотчас заглушило клацанье его сабли — он загонял в угол сразу двоих противников.

Клинки скрещивались, звеня, высекая снопы оранжевых искр. Слышалось затрудненное, тяжелое дыхание. Нападавшие то шли вперед, то отступали, время от времени спотыкаясь об упавшее безжизненное тело одного из них. Они топтали ровные грядки трав, и воздух наполнился резкими запахами базилика, мяты, шалота и раздавленных роз.

Вайолетт, терзаемая болью, страхом и ужасом, не могла заставить себя отойти в безопасное место. Дерущиеся мужчины оказались между нею и телом упавшего Джованни, и у нее не было возможности помочь ему. Она стояла, сжимая в руках саблю, пытаясь придумать, чем может быть полезной.

Аллин взглянул на Вайолетт и удвоил свои старания. Тесня более высокого из нападавших назад своим безжалостным мастерством и сдержанной, сквозящей в каждом движении силой, он увернулся от клинка другого, миновав его. Раздался вопль — Аллин нанес молниеносный удар, вонзив и вытащив шпагу столь стремительным движением, что за ним невозможно было уследить. Не успел его противник упасть, как он уже развернулся к последнему из четверых.

У того было преимущество в несколько мгновений, пока на него не обращали внимания; он использовал их, чтобы бросить шпагу наземь и, сунув руку под жилет, вытащить пистолет. Направив его на Аллина, он резко дернул курок.

Прогремел выстрел, оглушительно громкий в замкнутом пространстве огороженного сада. Из дула вырвалось пламя и голубовато-серый дымок. Аллин упал навзничь, словно кукла-марионетка с обрезанными веревочками, прижимая руку к багровому пятну на манишке, чуть выше жилета. Ударившись о землю, он перевернулся и замер, грациозно раскинув руки и ноги. Ветер шевелил завитки волос и траву вокруг его головы.

С торжествующим видом последний из нападавших швырнул однозарядный пистолет на землю, быстро оглянулся в поисках своей шпаги и, наклонившись, схватил ее. Затем он повернулся и направился к Вайолетт.

В этот момент в дверях кухни показалась Мария с тремя соседями, вооруженными граблями и вилами. Увидев их, мужчина резко остановился, обвел диким взглядом своих поверженных компаньонов и попятился назад, споткнувшись о валявшийся в траве дневник Вайолетт. Легкий ветерок перелистывал забрызганные кровью страницы. Быстро подхватив тетрадь, мужчина оглянулся на Вайолетт в последний раз и выбежал через раскрытые ворота.

Вайолетт вдруг показалось, что она стала видеть все необычайно ясно и четко — кристально ясно, до боли в глазах. Очертания сада, серебристое сияние колыхавшихся на ветру листьев оливы были слишком совершенны, слишком прекрасны. Запахи растений на грядках и измятой травы, смешавшись с запахом теплой крови, струившейся по мозаичным плиткам у ее ног, стали тошнотворными. Мягкий весенний ветерок словно кнутом хлестал ее кожу. Любое прикосновение, даже самое нежное, показалось бы ей сейчас ударом.

Мария бросилась к Джованни и с горестным стоном опустилась на колени рядом с ним. Она приподняла тело своего сына, нащупала ручку стилета и выдернула его из раны, в то время как юноша продолжал улыбаться, глядя ей в глаза. Соседи помогли убитой горем Марии поднять раненого и унести в дом.

Одна добрая пожилая женщина подошла к Вайолетт и слегка коснулась ее руки, подталкивая к вилле. Вайолетт покачала головой. Она собрала все силы, чтобы заставить свое тело двигаться, выполнять ее команды, и медленно двинулась туда, где лежал Аллин. Кровь, насквозь пропитав его манишку, просачивалась в траву. Неуклюже опустившись рядом с ним, она взяла его руку и прижала к своей щеке его слабые, вялые пальцы. Чуть покачнувшись, Вайолетт закрыла глаза, но не смогла удержать слез, теплые капли которых увлажняли затверделые мозоли его большого и указательного пальцев, а потом и его ладонь.

Веки Аллина дрогнули и приоткрылись; его серые глаза (взглянули на нее с такой любовью, что, казалось, он хочет запечатлеть в них ее образ, прекрасное предсмертное видение. Он слегка поморщился и спросил так тихо, что она скорее угадала, чем услышала:

— Ушли?

Вайолетт лишь кивнула. Она не могла выговорить ни слова, словно комок застрял у нее в горле.

— Это я виноват. Они следили за мной. Я должен был вести себя осторожнее.

Его рука холодела. Вайолетт попробовала совладать со своим голосом.

— Пожалуйста, — сказала она, — пожалуйста, не надо.

Что она имела в виду — то ли не позволяла ему говорить, то ли просила не покидать ее, не умирать? Она и сама этого не знала.

Его взгляд слегка затуманился, но вновь прояснился, словно подчиняясь усилию воли. Он попытался улыбнуться, однако у него это плохо получилось.

— Я… принес бы тебе цветы… но из-за спешки…

— Неважно, — прошептала она.

— Розмарин… — Его тихий голос плыл по воздуху, словно легкая паутинка. — На память. Дай бог, любовь моя…

Он умолк, глаза закрылись. Из уст Вайолетт вырвался пронзительный крик, полный боли, но она не могла его остановить. Боль пронзила все ее тело, сокрушая и разрушая все на своем пути, накрыла ее темной волной нестерпимой муки, скрутила, смяла, вынесла к какому-то дальнему берегу ее сознания, где оставила — страдающую и беззащитную. Раздавленная этой безжалостной болью, когда каждое прикосновение добавляет страданий и каждый звук усиливает юс, она пыталась оттолкнуть руки, которые подняли ее и понесли прочь от того места, где она хотела остаться. Она слышала чьи-то голоса, но не узнавала их, чувствуя лишь влажность своей горячей крови, вытекающей из нее, словно из раны.

Потом пришло спасительное забытье, к которому она так стремилась, умоляюще простирая руки, потому что больше не могла вынести этих мук…


— Ваша дочка такая прелесть. Bella, molto bella.

Вайолетт повернулась к Марии и улыбнулась, увидев трогательную картину, которую являл собою крошечный младенец в мягком белом вязаном одеяльце, лежавший на коленях у Марии. Маленькое личико малышки было ангельски спокойно во сне, прелестно очерченный розовый бутон ротика еще влажен от молока. Крошечные веки, прикрывающие темные глазки, опушены густыми ресницами, изящно изогнутые тонкие дужки бровей придавали им выразительность; розовое личико обрамляли мягкие завитки светло-каштановых волос. Да, девочка прелестна, она будет ей радостью и утешением.

— Bella Giovanna, — негромко продолжала Мария, — я так горжусь, что вы дали ей это имя. Она, — Мария еще понизила голос, — она очень похожа на итальянского младенца.

Вайолетт прикрыла глаза от боли. Теперь она, хотя и с трудом, могла выносить ее, потому что знала: рано или поздно она пройдет.

— Да, — отозвалась Вайолетт так же тихо.

Она обратила свой взор к дневнику, лежавшему на столе, уже новому, в красивой обложке из темно-красного бархата, украшенной тисненым узором и окантованной медной рамкой. Этот альбом племянник Марии отыскал для нее во Флоренции. Все последние дни Вайолетт заполняла его, стремясь восстановить прежние записи, старательно воссоздавая те дни, переживая их заново, иногда всецело переносясь в прошлое, что давало ей возможность ускользнуть от неизбежного настоящего.

Заполнение дневника, воспоминания занимали ее время, давали ей какое-то занятие. Но более всего Вайолетт хотела запечатлеть в своем дневнике все события прошедшего года. Она не могла отказаться от подробного описания дней, проведенных с Аллином, только лишь из страха перед злобой наемных убийц. Она делала это не только для себя, но и для дочери Аллина.

Мария кашлянула и, продолжая смотреть на ребенка, заговорила снова:

— Я не рассказала вам о похоронах. Заупокойную мессу отслужили очень торжественно, священник сказал хорошие, добрые слова, дающие утешение. Пришло много скорбящих… и было много цветов.

Вайолетт глубоко вздохнула и задержала в груди воздух, борясь с собой. Не желая давать волю слезам, она поспешно спросила:

— Где его похоронили?

— На холме у церкви, среди могил моих родственников. На его могиле установили большую красивую плиту, украшенную гравированными розами и побегами розмарина, а над плитой — фигурку стоящего ангела.

Вайолетт не могла говорить, они долго молчали. В окно дул ласковый весенний ветерок, шевеля занавески над постелью. Холмы вдали были подернуты туманом, но лучи солнца делали яркими их приглушенные охряные, ржавые, пыльно-зеленые тона.

После нескольких вздохов Мария заговорила снова:

— Врач сказал, что сегодня вы можете немного пройтись.

— Правда?

Днем раньше Вайолетт разрешили немного посидеть в кресле у окна. Роды были трудные, она потеряла много крови; ее жизнь была в опасности — по крайней мере, так ей сказала Мария, сама Вайолетт не помнила ничего. Опасались также за ребенка, но Джованна вступила в этот мир с яростным криком протеста против того, что ее слишком рано вытолкнули из ее теплого убежища. Поначалу девочка была бледной, но скоро порозовела и, совершенно как дети, родившиеся вовремя, с первого же раза стала сосать грудь, предложенную ей три недели назад, и каждое кормление жадно ела до тех пор, пока не засыпала.

— Вы должны постараться, — сказала Мария. — Он нетерпеливо ждал вас все это время. Он хочет видеть вас сегодня, и если вы не придете, он сам встанет, а этого ему нельзя делать, по крайней мере, еще неделю.

— Да, он так и сделает, даже если это его убьет. — Голос Вайолетт прервался, и улыбка медленно угасла, словно выгоревшая свеча.

Мария дотронулась до руки Вайолетт и пожала ее, хотя глаза ей застилали невыплаканные слезы.

— Да, мужчины глупы. Но мы ведь любим их именно такими, правда? Так пойдемте же. Я уложу малышку и помогу вам.

Мария, поддерживая, вела ее до дверей спальни, пока Вайолетт не перестала ощущать предательскую слабость в коленях и не почувствовала себя увереннее. Было так странно, что она снова может двигаться с привычной гибкостью и грацией, так странно класть руку на живот и чувствовать, что он плоский. Впервые за долгое время ей стало интересно, как она выглядит. Мария расчесала ей волосы и просто распустила их, и они золотисто-каштановым водопадом струились по ее спине, но Вайолетт не смотрелась в зеркало и не знала, выглядит ли она болезненно бледной или разрумянилась от затраченных усилий.

Впрочем, это неважно, хотя то, что ее стало интересовать, как она выглядит, уже само по себе хороший признак. Она действительно начала поправляться. Мария открыла дверь спальни, слегка подтолкнула ее, ободряя, и ушла.

Путаясь в кружевных и батистовых складках рубашки и халата, Вайолетт вошла в комнату. Мужчина на кровати дремал. Вдруг его ресницы затрепетали, он открыл глаза и увидел ее. Улыбка, зародившаяся в уголках рта, постепенно осветила все его лицо и засияла в глазах. Дотронувшись до стоявшего рядом стула, он протянул к ней руку и низким, нежным голосом сказал:

— Подойди. Сядь вот сюда, поближе ко мне.

Сердце Вайолетт дрогнуло, ей захотелось заплакать, но она сдержалась. Слишком много слез было пролито в последнее время, слишком много.

Вайолетт сделала так, как он просил. Когда она положила руку на его ладонь, он в ответ сжал свои пальцы, как будто не желая отпускать ее никогда.

— Я хочу, — сказал он голосом, дрожавшим от желания, — чтобы ты легла рядом. Чтобы я мог утешить тебя.

— Да, — прошептала она.

— Если этого нельзя, поговори со мной. Расскажи мне, как ты живешь, как ты себя чувствуешь. Расскажи мне о Джо-ванне — я видел ее, она хотя и маленькая, но такая же прелестная, как и ты. Я хочу слышать твой голос и ощущать твое присутствие. Ведь был такой ужасный момент, когда мне показалось, что я не смог защитить тебя и навсегда потерял…

Он замолчал, потому что Вайолетт, придвинувшись к нему, коснулась рукой его рта. Чувствительными кончиками пальцев она ощутила движение его губ, складывавшихся в улыбку, потом его поцелуй.

— Скажи мне, что теперь будет с нами? — спросил он. Она проглотила ком в горле.

— Когда мы оба поправимся, мы уедем отсюда. Может быть, в Египет, если хочешь.

— Это достаточно далеко, чтобы ты оказалась в безопасности.

— И ты тоже.

Он снисходительно улыбнулся.

— Пока я с тобой, моя безопасность не имеет значения.

— Там ты снова окрепнешь и загоришь на солнце.

— Это как раз то, о чем можно мечтать. А потом?

— Бог знает. Не могу сказать.

Он не ответил — просто лежал, играя ее пальцами. Так прошло несколько минут. Вдруг, быстро и сильно сжав ее руку и тотчас отпустив ев чтобы не сделать ей больно, он прошептал:

— Назови меня по имени. Произнеси это слово. Я хочу его услышать сейчас из твоих уст.

— Я… не могу, — ответила она, и слезы наполнили ее глаза, вопреки всем усилиям.

— Ты должна, ради меня. Пожалуйста. Как могла она отказать ему? Это было невозможно. Все же ей хотелось оттянуть этот момент, и она спросила:

— Ты просишь свою мадонну?

— Да… конечно, всегда будет так, как ты хочешь. Пожалуйста, мадонна, моя мадонна.

От его слов у Вайолетт болезненно сжалось сердце, губы дрожали, когда она наконец согласилась:

— Ну, хорошо. Да, любовь моя, да…

— Джованни, — закончил он за нее с нежностью и мольбой в голосе.

— Да, Джованни, — повторила она ласково и певуче.

Не выпуская его ладонь из своих рук, она опустилась на колени у кровати и положила голову на его здоровое плечо, стараясь не потревожить забинтованную рану. Волосы ее рассыпались, закрыв лицо, и горячие слезы словно живой водой оросили его грудь.


4 апреля 1855 года

Сегодня ко мне с визитом явился Гилберт. Он пришел выразить свои соболезнования, как он сказал, по поводу смерти художника. Об этом он узнал, когда приехал во Флоренцию. Я спросила его, как давно он приехал. Он утверждает, что два дня назад. Интересно.

Он меня удивил: предложил вернуться в Новый Орлеан вместе с ним. А пока не наступит изначально установленное время возвращения, он планирует продолжить свои дела. Мне же можно будет жить как заблагорассудится. Через год мы отправимся на корабле домой. А до тех пор мне позволяется делать все, что мне нравится.

Я склонна принять это предложение. У меня возник план. В Новом Орлеане Гилберт тотчас зарегистрирует ребенка, которого я родила, на свое имя, и никогда не раскроет рта, чтобы сказать что-то другое. Он подарит мне городской дом, в котором будет время от времени навещать меня в дневные часы, а взамен я должна делать вид, что между нами все осталось по-прежнему.

Какой циничной я стала и какой жестокой. Я согласилась. Почему бы и нет? Это так упрощает дело.

Гилберт выглядит укрощенным. Бедняга. Он думает, что наши отношения могут наладиться. Но я-то лучше знаю. Я знаю гораздо лучше.

23

Джолетта прижала к груди дневник и вытерла глаза, в которых стояли слезы. Она уже читала раньше последние страницы одиссеи Вайолетт, но не в Италии, где разворачивались события. Почему-то теперь все воспринималось гораздо острее. Ей было очень жаль Вайолетт, но также немного и себя. В ее жизни тоже было немало потерь. И последняя из них — тот, кто при других обстоятельствах мог бы стать ее возлюбленным, как Аллин для Вайолетт.

Нет, она не будет об этом думать.

Последняя загадочная запись в дневнике не давала ей покоя, как и тогда, когда она прочла ее в первый раз. Все это было совсем не похоже на ее родственницу. Она никак не могла понять, почему Вайолетт после всего, что случилось, так легко согласилась вернуться домой с Гилбертом. Однако Джолетта знала, что Вайолетт это сделала: все, что она когда-либо слышала о своей прапрапрабабушке, подтверждало подлинность этих событий.

Может быть, Вайолетт согласилась на воссоединение, чтобы вернуться домой, в Новый Орлеан, к родственникам и друзьям, без каких бы то ни было объяснений причин разрыва? Ради ребенка, чтобы маленькая Джованна имела незапятнанное имя и сплоченную семью со всеми вытекающими отсюда преимуществами? Или, может быть, для безопасности — своей и ребенка? Или ей просто хотелось оставить позади все те трагические события, которые произошли с нею в Европе?

Что случилось в Египте в течение последующего года? Почему Вайолетт не осталась в Италии — ведь она писала в дневнике, что могла там остаться? И почему Гилберт предложил ей вернуться с ним? Потому что любил ее или просто хотел спасти свою честь? Из желания восторжествовать над ней или проверить, так ли уж сильна ее привязанность к Италии, поставив ее перед выбором: Европа или прежний образ жизни?


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24