Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Урук-хай, или Путешествие Туда…

ModernLib.Net / Фэнтези / Байбородин Александр Владимирович / Урук-хай, или Путешествие Туда… - Чтение (стр. 18)
Автор: Байбородин Александр Владимирович
Жанр: Фэнтези

 

 


Жёлто-зелёным глазом варга подмигивала с облачного неба луна. Клубился над болотом разноцветный туман. Медведи, если они и были где-то неподалёку, нам не помешали. Мы о них даже не вспомнили… Гхажш был прав. Буургха нам пригодились. Оба.

Утро ур-уу-гхай начинается за час до рассвета. О том, что уже утро, я узнал, когда со стороны дороги раздался громкий переливчатый свист. Глаза слипались, спать хотелось немилосердно, но Мавка высунула голову из-под буургха, приподнялась и также заливисто и громко просвистела что-то в ответ.

Через минуту между деревьев обозначился чей-то тёмный призрак и сказал голосом Гхажша: «Одевайся, Чшаэм, уходим». И я стал одеваться, от спешки и темноты путая сапоги и не попадая руками в рукава. Мавка, закутавшись в свой буургха, стояла рядом, босыми ногами на мокрой траве.

— Ты вернёшься? — тихо спросила она, когда я поднялся.

— Не знаю, — так же тихо ответил я.

— Я буду плакать о тебе.

На это я не нашёлся, что ответить, и лишь поцеловал её. Губы у неё были солёные. Щёки и глаза тоже.

Я не люблю прощаний. Не любил тогда и не полюбил за прошедшие с тех пор двадцать лет. И я ушёл, не сказав ей даже «до свидания».

«Моё сердце в твоих руках», — донеслось до меня, когда я был уже далеко. Я хотел оглянуться, но жёсткие пальцы шедшего позади Гхажша, взяли меня за затылок и повернули голову на место. «Не надо, — сказал он. — Когда уходишь, своё сердце надо забирать с собой. Чтобы оно не погибло от тоски в разлуке». Помолчал и добавил: «Хорошо, когда кто-то плачет о тебе, пока ты в дороге. Значит, кто-то очень хочет, чтобы ты остался жив».

Ухожу, только ночь — в глаза.

Ухожу — оглянуться нельзя…

Ухожу, не оставив след…

Впереди — боль утрат и бед…

Я купался в глазах голубых…

Билось сердце в ладонях моих…

А теперь по речному песку

Ухожу я, глотая тоску…

Ухожу, только ночь — в глаза…

Ухожу — оглянуться нельзя…

Ухожу, не оставив след…

Впереди — боль утрат и бед…

Были веселы дни и светлы…

Были ночи темны и теплы…

Мне осталась на память о них

Соль слезы на ресницах твоих…

Ухожу, только ночь — в глаза…

Ухожу — оглянуться нельзя…

Ухожу, не оставив след…

Впереди — боль утрат и бед…

Ухожу, ускоряя шаг…

Впереди — неизвестность и мрак.

Я не взял обещания ждать,

Я не знаю, приду ли опять…

Ухожу, только ночь — в глаза…

Ухожу — оглянуться нельзя…

Ухожу, не оставив след…

Впереди — боль утрат и бед…

Глава 28

Не погибнуть от тоски, после того, как мы покинули Болотный остров, мне помог Гхай. Меньше всего от него можно было ожидать сочувствия, да он и не стремился его проявлять, но от грустных размышлений он меня отвлёк. Гхая занимали «приёмчики», которыми я одолел его в схватке у колодца. Перед его молодецким напором я не устоял, и уже весь первый переход мне пришлось ему рассказывать о брызге-дрызге. А на вечернем привале и показывать. Шли мы, не особенно торопясь, останавливались засветло, поэтому силы для плясок ещё оставались. Когда я спросил Гхажша, почему мы так не торопимся, он ответил, что до Реки нам спешить опасно, а на Реке мы своё наверстаем. Так что времени для моих занятий с Гхаем было в избытке.

Брызга-дрызга, однако, получалась у Гхая плохо. Надо отдать должное его упорству занимался он: старательно, но ему не хватало гибкости и мягкости. О прыгучести я даже не говорю. Самые простые коленца получались у него коряво. Гхай, однако, надежды не терял и мужественно терпел удары моего прута и насмешки зрителей.

Зрителями были Огхр и десяток молодых уу-снага, что на своих плечах тащили дли нас две лодки, до Реки. Постепенно зрителям надоело просто смотреть, и они тоже начали принимать участие в наших с Гхаем забавах. Вот тут пришло время посмеяться и Гхаю. У молодых снаг всё получалось получше, чем у него, хоть и недостаточно хорошо, а у Огхра пляска выходила такой неуклюжей и забавной, что однажды краешками губ улыбнулся даже корноухий гхама.

Да. Эльф-раб тоже шёл с нами. Он нёс Угхлуука. Оказалось, что высохший старичок с когтистым взглядом самостоятельно может только разговаривать. Всё остальное за него делал раб. Эльф нёс Угхлуука на переходах, у него для этого была сделана особая сбруя, кормил мелко крошеным мясом и хлебом и поил из баклаги через полую камышинку, при необходимости носил в кусты и, вообще, делал всё, что Угхлууку было необходимо. Каждый вечер, на привале, он клал страшноватого старца на буургха и сильными пальцами разминал, разглаживал бессильно болтающиеся плети рук и ног, дряблую спину и сгорбленные плечи. Окончив, эльф усаживал Угхлуука, привалив его спиной к паре походных мешков, а сам присаживался где-нибудь неподалёку, в ожидании. Через мгновение его уже трудно было заметить: до того он сливался с окружающим. Тогда я очень удивлялся, почему корноухий просто не сделает шаг в сторону и не исчезнет в зарослях.

Угхлуук заботы эльфа принимал равнодушно. Как нечто должное и происходящее само собой. Казалось, он даже не замечал корноухого раба. Иногда создавалось впечатление, что эльф не имеет самостоятельной воли, а действует в согласии с мыслями и волей Угхлуука, подчиняясь еле заметным движениям глаз, бровей и губ.

По вечерам Угхлуук беседовал с Гхажшем. Говорили они по особому, молча не издавая ни единого звука и угадывая слова по движениям губ. Я, было, как-то попытался понять, о чём они говорят, но когда занят обучением дюжины олухов, читать по губам трудновато. Тем более, если никогда до того не занимался этим

Обучение брызге-дрызге шло между тем своим чередом. Молодые снаги преуспевали на удивление быстро. Сложные коленца были им не под силу, для их освоения требуется изрядное количество труда и времени, но простые они делали вполне сносно. Уже на второй день они вместо прутьев взяли в руки свои прямые чингхри, и для меня в пляске неожиданно открылись совершенно новые, незнакомые смыслы. То есть я уже и раньше начал понимать, что далеко не всё знаю о брызге-дрызге, но молодые снаги открыли мне, что едва ли не каждое движение нашего буйного танца может быть смертельно опасным. Я даже, было, подумал, что они случайно поубивают друг друга. Но движения мечей в их руках были гораздо точней и уверенней, чем движения прутьев. Молодые уу-снага веселились в бесшабашном хороводе, и клинки их радостно свистели, вычерчивая в воздухе сложные петли.

Хмурый Гхай, отойдя в сторонку, поглядел на неудержимое буйство молодняка и заявил, что ему этому никогда не научиться, а вернее, не переучиться, потому что у него всё тело возмущается, когда приходится тратить столько сил на один удар. Стоявший рядом расстроенный Огхр только головой покивал.

На следующем привале, уже в степи, оба они отказались от очередного урока. Но мне удалось их уговорить. Я решил попробовать научить их «старческой» брызге-дрызге. У стариков сил меньше, чем у молодых, поэтому в «старческой» пляске почти не надо сходить с места и совсем не требуется прыгать и скакать. Весь сложный рисунок танца рождается из сочетания простых шагов, поворотов и неглубоких приседов. То, что «старческая» брызга-дрызга не требует больших сил, конечно, не означает, что её могут плясать только старики. Но в ней необходимо изощрённое чувство движения, которое приходит с опытом, и которого у молодых обычно нет, потому что они надеются на свою молодость и силу.

Гхая с Огхром назвать стариками было трудно, но по меркам урр-уу-гхай оба они были вполне зрелыми мужчинами, и я надеялся, что им хватит жизненной мудрости понять, в чём суть.

Я не ошибся. Они довольно быстро сообразили, в чём дело. Куда только подевалась давешняя неуклюжесть. Перемещения у обоих стали чёткими и стремительными, а клинки при выпадах стали расплываться в воздухе. И я почувствовал, что имею подходящих напарников для неплохой пляски.

Мы и Гхажша к себе позвали, но он, оторвавшись на пару мгновений от беззвучного разговора с Угхлууком, заявил, что ему и без наших забав забот хватает, а мечом он и так владеет сносно. Мы же не были ничем озабочены, и на каждом привале втроём увлечённо гоняли молодняк, доказывая снагам, что опыт и знание имеют преимущество перед молодостью и грубой силой.

Так продолжалось до самых оврагов. Точнее, до оврага. В лесу и степи Гхажш ни о чём не беспокоился, но когда мы дошли до мест, где начинаются ведущие к Великой реке овраги, и спустились в один из них, Гхажш приказал прекратить разговоры, песни и пляски и держать уши растопыренными, а глаза распахнутыми. Огня вечером не разводили.

Причину его беспокойства я понимал. Бъёрнинги. Не понимал только, зачем мы выбрали именно этот путь к Реке. Можно было и по степи идти. И я спросил Гхажша об этом.

— Жара, — коротко ответил он. — В середине лета все родники в степи пересыхают. Вода только в оврагах. А нам ещё три дня идти.

— А бъёрнинги? — спросил я.

— А куда ж от них денешься? — пожал плечами Гхажш. — Удачно они себе местечко выбрали. Кругом степь, а не обойдёшь.

— Значит, драться будем? — и под ложечкой у меня противно засосало, едва я вспомнил могучие плечи «медвежат». Пляски плясками…

— Надеюсь, нет, — загадочно усмехнулся Гхажш. — Ты не волнуйся зря. Не о чем пока беспокоиться.

Да, не волнуйся. Я его уже достаточно знал, чтобы видеть, что сам он озабочен.

Загадка усмешки Гхажша разъяснилась уже на следующий день.

Мы осторожно шли вдоль ручья, по дну оврага, когда тянувший нам навстречу ветерок принёс запах. Я его сначала не почувствовал. Просто вдруг услышал, как шумно начал втягивать воздух идущий рядом Гхай. Я посмотрел на него. Ноздри У Гхая раздувались, а на лице читалась смесь страха и недоумения. Я тоже принюхался. Слабенький ветерок пах чем-то мучительно знакомым. Через десяток шагов я понял, что это был за запах.

Вечный запах войны, если Вы понимаете, о чём я. Запах смерти. Запах разлагающейся плоти.

Уже все вокруг вертели головами, тянули в себя воздух, и кое-кто начал вынимать из ножен клинки. Лишь Гхажш да ещё эльф с Угхлууком на спине шли спокойно. С эльфом понятно, эльфы не боятся смерти. А вот напускное спокойствие Гхажша, начавшего посвистывать, словно какая-то пичуга, раздражало. Тем более что запах стал уже совсем отчётливым, и не почувствовать его было нельзя.

Через полсотни шагов к запаху добавился звук. Жужжание. Сытое, самодовольное жужжание сотен, если не тысяч, мух. Но Гхажш по-прежнему изображал спокойствие, хотя мечи обнажили уже все, включая меня.

Впереди в кустах зашуршало, и на тропе появился тот, кого я меньше всего ожидал здесь увидеть. Тулагх, отец Гхая.

— Привет, Азогхан, — сказал он и почесал волосатую грудь в распахнутом вороте рубахи. — Чего это они у тебя все с мечами наголо? Мертвяков боятся?

— Привет, — сказал Гхажш, но на вопросы отвечать не стал, а спросил в свою очередь: — Как тут у тебя?

— Ты ж знак видел, — пожал плечами Тулагх. — Раз по оврагу идёшь, чего спрашивать. Легче, чем свиней резать. Они здесь обнаглели совсем, бояться перестали. Даже сторожей по оврагу не ставили, только в степи. Три дня мы за ними смотрели, три дня они свою медовуху по вечерам глушили. А нынче ночью мы их сторожей в степи сняли. Ну а потом — в землянку. По тихому. Сорок две головы как заказывал.

— Точно сорок две? — хмуро спросил Гхажш. — Я пересчитаю.

— Обижаешь, — лениво протянул Тулагх. — По пять голов на брата и две лишних. Хочешь считать — иди, считай. Они в землянке все. Парни хотели обрушить, засыпать их, чтобы не воняло, да я не дал. Знаю, что захочешь работу принять.

— Все ждут здесь, — приказал Гхажш, оглянувшись на нас. — Я скоро приду.

— Я с тобой, — крикнул я ему в спину.

Гхажш оглянулся, смерил меня холодным, жёстким взглядом и сказал так, что я не посмел возразить: «Тебе незачем».

И ушёл вверх по склону вместе с Тулагхом. Через некоторое время над краем оврага раздался приглушённый грохот. Надоедливое жужжание почти исчезло, и запах будто бы стал ощутимо слабее.

Когда Гхажш вернулся, с ним был не только Тулагх, но и ещё семь воинов, навьюченных огромными, исполинскими тюками.

— Жратвы «медвежьей» прихватили на дорожку, — ответил Тулагх на вопросительный взгляд Гхая. — Жратва у них знатная. И вам на Реке будет, чем закусить. А мы вас проводим и обратно побежим. Нам на обратном пути ещё вещички ихние прихватить надо будет. Столько добра всякого. Жалко бросать.

В тот вечер я на привале плясать не стал. Остальные тоже. Грустный какой-то получился привал. Несмотря даже на обильную, совсем непоходную, кормёжку.

Вечером следующего дня, когда лодки уже качались на речной волне, когда Тулагх со своими уруугх и молодыми уу-снага уже ушёл, а остальные стали располагаться на ночлег, я сидел и смотрел, как прихотливо пляшут крохотные огоньки по углям затухающего костра. Волны накатывались на речной песок, и в темнеющем небе протяжно и печально кричали чайки.

— Грустишь? — Гхажш умеет появляться неожиданно, это я уже говорил.

Я не ответил.

— Ясно, — Гхажш поворошил веткой угли, подёрнутые серым пеплом, и над костром столбом взвились искры и оживилось пламя. — Тогда ответь мне на вопрос. Ты пойдёшь дальше с нами?

— А я могу выбирать? — вместо ответа спросил я.

— Не можешь, — покачал головой Гхажш. — Должен. Может быть, ты не понял, но я считаю тебя одним из нас. И парни так считают. Уу-гхой огхров было нелегко с этим согласиться, но и они сочли, что ты можешь быть урр-уу-гхай. Даже Угхлуук с этим согласен. А ему больше лет, чем всем нам тут вместе взятым, кроме корноухого. Он помнит, как сто лет назад твои сородичи были его врагами. Но он тоже считает, что ты можешь быть урагхом. Воином народа урр-уу-гхай. Значит, ты должен сделать свой выбор.

— Прямо сейчас?

— Да. Утром мы поплывём на юг. К Чёрной пустыне. Ты должен решать сейчас.

— А если я захочу уйти?

— Тогда мы дадим тебе еды и монет в дорогу. Переправим через Великую реку. Дальше тебе придётся идти самому.

— А если я захочу вернуться на Болотный остров?

— У Тулагха будет двухдневный привал в верховьях оврага. Ты их догонишь. На острове есть кому радоваться твоему возвращению.

— Я хочу спросить тебя кое о чём.

— Спрашивай. Я отвечу.

— «Медведей» обязательно было убивать?

— Нет. Можно было обойти. Но это заняло бы больше времени.

— Если можно было обойти, зачем ты приказал их убить? Они же с вами не воюют.

— Да, — Гхажш печально усмехнулся. — Они с нами не воюют. На нас с тобой они просто охотились. Для развлечения. Бэрол, он умел развлекаться не хуже моего подонка-брата. Я бы мог тебе об этом много рассказать, но не хочу.

— Не надо. Я просто хочу знать, почему ты приказал их убить.

— Мы жестокий народ, Чшаэм. Жестокий, подлый, коварный и хитрый. Нам ещё очень далеко до того, чтобы быть людьми. Людьми, такими, какими их задумал Единый. Но тех, кто отказывает нам даже в возможности стать добрее, мы тоже добрыми не считаем. Для Бэрола и таких, как он, мы всего лишь звери, на которых приятно охотиться. Он забыл, что у зверей бывают зубы.

— Ты и Гхажшура поэтому убил?

— Да.

— Но он был твоим братом.

— Он остался моим братом. Мы с ним двойняшки. Только он перестал расти в десять лет. Я такой же, как он. Мы различаемся лишь тем, что он любил властвовать, а я нет, хотя обладаю в нашем народе немалой властью. Я помню, что кроме власти есть ещё и ответственность. Но я такой же, как он, и мне также бывает трудно смирять мои прихоти.

— Если я уйду, как вы будете открывать башню Барад-Дура?

— А для чего я взял Огхра? Рано или поздно мы это сделаем. Может быть с тобой раньше, может быть, без тебя позже. Но мы это сделаем. Мы терпеливый народ.

— Вы можете все погибнуть.

— Мы и с тобой можем все погибнуть. У каждого из нас смерть стоит за левым плечом, но её не стоит принимать в расчёт. Рано или поздно этот солнечный мир покидают даже бессмертные эльфы.

— Мне надо подумать.

— Думай. Но когда взойдёт солнце, я должен услышать твоё слово.

И он поднялся и ушёл, оставляя на песке чёткие отпечатки подкованных сапог.

Всю ночь я смотрел на багровые угли.

Когда на небе стали меркнуть звёзды, и сгустилась предрассветная тьма, я толкнул Гхажша в бок.

— Просыпайся, — сказал я ему. — Через час взойдёт солнце. Нам пора в путь.

Глава 29

«Солнце спустилось к далёким горам,

Тени легли у овражного края».

У поющего был звучный, приятный баритон. Петь он умел, и эту песню пел явно не в первый раз, очень уж выверен был каждый звук.

«Время скоту возвращаться к домам, -

вкрадчиво протянул запевала, и сотня лужёных глоток рявкнула мощно, заглушая всё вокруг: -

Поторопитесь, уже по холмам

Ватага крадётся хмельная».

И снова вступил баритон:

«Нас не услышать и не увидать,

Тихо скользим, как летучие мыши.

И не дано нашим жертвам узнать».

И лужёные глотки опять подхватили:

«Где и когда суждено запылать

Стенам, заборам и крышам.

Мы приближаемся, тише шаги,

Дружно навалимся дикой ватагой.

Жги, убивай, здесь для нас все враги,

Больше хватай да быстрее беги,

Глупость не путай с отвагой!»

Вот уж чего я меньше всего мог ожидать в таверне крепости Осгилиат, так это песни вольных орочьих ватаг в исполнении стрелков короля Гондора!

«Кто угадает, какой из ночей

Кончится счастье для нашей ватаги?

Значит, сегодня гляди веселей, -

вывел весёлый баритон, и сотня глоток так же весело закончила: -

Жизнь прожигай и о ней не жалей,

Радуйтесь воле, бродяги!»

Звук сдвигающихся кружек подтвердил, что «бродяги» намерены «порадоваться» немедленно. Они и другие песни орали в тот вечер, но я почему-то запомнил только эту. Может быть, потому, что я её уже и раньше слышал.

— Я думал, — толкнул я жующего Гхажша локтем в бок, — это орочья песня.

— Угу, — Гхажш не счёл нужным отрываться от свиных ножек с луковой подливкой ради ответа.

— А почему они поют? — кивнул я на переполненный стрелками зал таверны.

— Нравится она им, — Гхажш проглотил кусок, вытер жирную ладонь о плащ на моём плече и протянул руку к кружке с пивом, — вот и поют. Чего бы им не петь? Живы, с добычей, жалованье получили. Напоются, напьются, и опять на войну. А пока чего бы и не порадоваться?

— Занятно, — подумал я вслух. — Кто-то же эту песню на Всеобщий должен был перевести.

— Неа, — вынул нос из кружки Гхажш. — Великий Гимбагх изначально сочинял свои песни на Общем, некоторые из них потом перевели на Тёмное наречие, но для этой я перевода не слышал.

И он снова присосался к пиву.

Замечу, что пиво в Осгилиате отвратительное. То пойло, что продают здесь под этим названием, с настоящим пивом роднит только цвет. Да и то, я бы назвал это родство очень отдалённым. Брендибэковский бралд тёмен, но он в то же время и прозрачен, а осгилиатское пойло цветом смахивает на жижу болот Лихолесья или слегка разбавленный дёготь. Пахнет оно тоже отвратительно. Хуже, чем шагху. Но шагху — честный напиток, его невозможно пить ради удовольствия, но можно пить ради опьянения. К тому же это не относится к шагху болотному, он-то своим изысканным вкусом может очаровать любого ценителя и не будет лишним даже на королевском столе. От осгилиатского же пива удовольствие способны испытывать только королевские стрелки. Им, по-моему, всё равно, что пить, лишь бы голова наутро болела.

В Осгилиат я попал из-за Гхажша. Вернее, из-за того разговора, что состоялся между нами на правом берегу Андуина, когда он высадил меня из лодки.

— Прощай, — сказал он мне. — Мы вряд ли ещё увидимся. Я понимаю, что это трудно — быть одним из нас. Напрасно я тебя втянул во всё это. Но в этом деле всё с самого начала пошло не так, как задумывалось. Я удивляюсь, почему мы оба до сих пор живы. Угхлуук был прав, когда говорил о вашей удачливости. Пусть твоя удача и дальше будет с тобой. Я тебя проводить не смогу. Возьми.

И он протянул мне туго набитый кожаный кисет.

— Не надо, — сказал я, — я же их не заработал.

— Это не награда, — ответил он. — Это в дорогу. В степи ни к чему, а когда уйдёшь к населённым местам — пригодятся. Куда ты сейчас?

— На запад, — я махнул рукой. — Обойду Фангорн, выйду на южный тракт и — домой.

— Лучше на север иди, — посоветовал Гхажш. — Если будешь обходить Фангорн с юга, можешь наткнуться на роханцев, они на южную опушку своих каторжников гоняют лес валить. Да и в степи легко на разъезд наскочить. Тебя никто и спрашивать ни о чём не будет, зарубят, с коня не слезая, или расстреляют издалека. На севере пойдёшь вдоль Серебряни. Если что, легко в кустах на берегу или в камышах спрятаться. Еду добывать проще при надобности. С водой легко. А Фангорн обогнёшь с запада, вдоль гор. Как раз к Хельмовой пади выйдешь. Там рынок есть, народ всякий-разный толчётся. Тебе легко будет. Наймёшься к каким-нибудь купцам в охрану и до своих с ними спокойно доберёшься.

— Благодарю, — поклонился я. — Ты меня тоже прости. Неладно у нас получается. Не надо было «медведей» убивать.

— Я тебе всё про «медведей» объяснил, — Гхажш пожал плечами.

— Да я понимаю, но всё равно — не надо было. Если хочешь быть добрым, надо отличаться в поступках от тех, кого сам добрыми не считаешь. Они же не мешали. Можно было их обойти, ты сам сказал. Так пусть бы жили.

— Я подумаю над этим, — Гхажш показался мне смущённым.

Мы обнялись, я повернулся спиной к огненной горбушке солнца и ушёл. Не оглядываясь. Когда уходишь, своё сердце надо уносить с собой. Я был уже довольно далеко, когда Гхажш меня догнал.

— Подожди, — сказал он прерывистым от быстрого бега голосом. — Подожди. Я подумал, что не стоит тебе одному идти через степь. Слишком опасно. Давай с нами по Реке. Мне всё равно надо в Осгилиат по одному делу. Это крепость гондорская на Реке. Я возьму тебя с собой, и оттуда ты без всяких хлопот попадёшь в Минас-Тирит. Там на рынке и наймёшься к купцам. Просто и безопасно.

— А парни? — спросил я. — Как я вернусь, когда уже ушёл.

— Парни ничего не знают, — ответил он. — Они не знают, зачем мы на этот берег поплыли. Что они, вообще, о тебе знают? То, что у колодца в Сторожевой Деревне было сказано. Для них ты урагх Шагхбуурза. С шагхратом пришёл, с шагхратом и уйдёшь. Они даже не знают, зачем ты с нами, и спрашивать не будут. Потому что задающий вопросы огненной крысе должен помнить об её клыках. Они тебя считают моим сохранителем. Поехали с нами. Не могу я тебя вот так, одного, в степи бросить.

— А Угхлуук? — высохший дедушка с когтистым взглядом меня пугал.

— Да ничего он не скажет. Я головой за дело отвечаю, он вмешиваться не будет. Мы в разных лодках поплывём. Мы с тобой — в одной, а остальные — в другой. Поехали.

И мы вернулись.

Красотами пути по Андуину я насладиться не успел. Первый день проспал на дне лодки, ночь правил лодкой сам, стараясь держаться ближе к берегу и вздрагивая при каждой волне, а на следующий день мы уже были на озере перед водопадами Рэроса. Течение на Великой реке только издали кажется медленным и плавным. Когда качаешься на нём в лодке, оно несёт быстрее любого коня. И, в отличие от коня, не устаёт. Путешествовать по воде страшно, но удобно. Очень сберегает силы. Как выразился Гхай: «Если бы мы за это время столько пешком прошли, то ноги бы стоптали до подмышек».

Каменные изваяния древних гондорских королей по обеим сторонам Реки, у озера, обозначающие границу Гондора, меня тоже не впечатляли. Изъеденный временем камень и ничего более. На мой взгляд, эти «стражи» слишком велики, чтобы вызывать какие-то чувства. Может быть, когда-то они и показывали мощь народа, который их создал, но их теперешний вид наводит на мысль, что мощь мало показывать, её надо ещё и поддерживать. По мне, так эти исполинские изображения — напрасно затраченный труд, наглядное выражение кичливой и гордой силы, одуревшей от самой себя и не находящей себе полезного применения.

Лучше бы творцы каменных королей сделали хорошую дорогу в обход водопадов. Тащить лодку на собственных плечах по узкой тропинке в скалах, на каждом шаге боясь оступиться и сорваться с кручи в несколько сотен футов высотой, — занятие только для таких недоумков, как мы. Понятно, почему по Андуину не плавают торговые корабли. Гхажш, правда, сказал, что правый берег легче для волока, но правый берег не для нас. На правом берегу — Рохан, а роханцы не жалуют чужаков. Тем более урр-уу-гхай.

Но кое-как мы, вчетвером, — эльф нёс Угхлуука, — и по левому берегу дотащили лодку до низовьев водопада. Одну лодку, для нас с Гхажшем, потому что дальше по Реке поплыли только мы. Остальные должны были идти напрямик, через болота Эминмуйла, к Чёрным воротам Мордора.

«Тебе надо сбрую снять и переодеться, — сказал Гхажш, когда нам пришло время собираться к отплытию. — Ремни от сбруи на куртке следы промяли, в Осгилиате достаточно народа, у которого на такие приметы глаз намётан. Сапоги можно не снимать, их в Карроке и на Долгом озере на рынках много продаётся, да и в Гондоре многие стрелки в таких ходят. Оружие тоже придётся заменить».

Порывшись в тюках, Гхажш вынул откуда-то ворох одежды и кинул мне просторный блузон серо-зелёного цвета. На выцветшем левом рукаве, чуть ниже локтя, темнело пятно от споротой нашивки, а на животе была заплатка из похожей, но другой ткани.

«Это я, когда в стрелках служил, носил, — пояснил Гхажш. — Мне сейчас все равно мало. Плащ ещё держи. Если кто про одежду спросит, скажешь, на рынке в Карроке купил. Бъёрнингов много в стрелках служит».

Плащ был такого же непонятного серо-зелёного цвета, как и блузон. Зато он имел капюшон и был больше похож на одежду, чем орочий буургха. Буургха пришлось оставить. Как и кинжал с кугхри. Я до слез жалел расставаться с кугхри, но и без объяснений Гхажша мне было понятно, что появление в гондорской крепости с орочьим мечом на плече может вызвать много лишних вопросов. Вместо меча Гхажш выдал мне длинный и широкий бъёрнингский нож на перевязи. Тяжёлое оружие с рукоятью из лосиного рога и тёмно-синим, воронёным, клинком. На толстом, в большой палец, обухе клинка чернело знакомое клеймо — болотная лилия. Удобный походный мешок заменила вместительная торба на косом ремне через плечо.

Бывшие мои пожитки Гхажш упаковал в буургха и, кивнув на получившийся тюк, беззвучно сказал что-то Угхлууку, тот только глаза прикрыл в ответ.

Сам Гхажш тоже переоделся и кое-что изменил в своей внешности. У меня сам собой открылся рот, когда я увидел перед собой совершенно незнакомого воина.

Вместо сапог у него были мягкие башмаки с широкими ремешками вокруг лодыжек и слегка загнутыми носками; икры и бёдра были так обтянуты тонкой кожей штанов, что я видел, как под ней при каждом шаге перекатываются бугры мышц; на торсе плотно сидел короткий, кожаный же, жилет со шнуровкой вместо пуговиц. На обнажённых руках у воина были тяжёлые литые браслеты. Два золотых — на плече и запястье правой, и один золотой — на плече левой. Запястье левой руки было охвачено четырьмя петлями толстенной серебряной цепи. Такая же цепь, только ещё толще и золотая, двумя витками охватывала шею, и на ней странно смотрелась слегка позеленевшая круглая медная бляшка. Пальцы были унизаны кольцами различного размера и вида. Довершала вид золотая монета, прицепленная к левому уху.

— Зачем это всё? — спросил я, ошарашено его разглядывая. — Раньше вроде обходился.

— Я же теперь королевский стрелок, — пояснил Гхажш, заплетая волосы в короткую толстую косичку. — Стрелки, те, что жалованье королевское и добычу не допивают, а копят, так и поступают. Обращают всё в серебро да в золото и на себе носят.

— И цепи тоже? — подивился я.

— Цепи — это чтобы расплачиваться между собой, — Гхажш загнул косу вперёд и подплёл её кончик к волосам надо лбом, получилось что-то вроде волосяного гребня. — Обычай такой. Звено в цепи весит ровно как одна монета. Когда в кости играют, выигрыш или проигрыш на звенья меряют. Отсчитал, сколько надо, ножом звено разомкнул, и в расчёте. И выигравшему к своей цепи пристегнуть недолго, не железо же, металл мягкий, зубами звенья сомкнуть можно.

— А монета тогда зачем? — продолжал удивляться я. — Для красоты?

— Нет, — серьёзно ответил Гхажш, внимательно меня разглядывая. — Не для красоты. Монета на похороны.

— Этого что ли всего не хватит? — показал я на браслеты.

— Это всё стрелок пропить может или в кости проиграть, или свои же товарищи снимут и поделят после его смерти. Даже с раненого могут ободрать. А похоронную монету никакой стрелок не возьмёт, она тому предназначена, кто тело хоронить будет. И пропить её может только самый последний забулдыга, это же всё равно, как собственную смерть пропить. Хотя такие тоже встречаются. Но их не уважают.

Мне оставалось только подивиться прихотливой сложности чужих обычаев. «Нож на правый бок перевесь, — приказал мне Гхажш, наконец, закончив меня оглядывать. — Вот, как у меня».

У него на правом боку висел короткий прямой меч в потёртых ножнах.

— Да зачем это, — отмахнулся я. — Я же не левша.

— В Осгилиате все бывалые вояки так носят, — пояснил Гхажш. — Кто знает, тот оценит.

— А доставать как? Неудобно же.

— Удобно. Смотри, — Гхажш стал, подбоченившись, так что согнутая в локте правая рука упиралась в бок тыльной стороной ладони. — Приседаешь немного, ножны вниз идут, а ты рукоять вверх тянешь. Как только остриё из ножен выйдет, сразу делаешь выпад с рубящим ударом снизу вверх. Попробуй. Пляшешь ты отлично, у тебя должно получаться.

Я попробовал. Действительно, получалось легко.

— В Осгилиате народ буйный собрался, — продолжал тем временем Гхажш, — так что, если кто будет задираться, ты не удивляйся. Но и не бойся. До поножовщины дело редко доходит. Будет что серьёзное — я рядом с тобой встану. Меня будешь называть Нар или Огонёк, как тебе больше нравится. А теперь — в лодку, и поплыли.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25