Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Приключения Билли Чаки (№3) - Тысячи лиц Бэнтэн

ModernLib.Net / Триллеры / Адамсон Айзек / Тысячи лиц Бэнтэн - Чтение (стр. 11)
Автор: Адамсон Айзек
Жанр: Триллеры
Серия: Приключения Билли Чаки

 

 


– Мне нужна помощь.

– Иди к психиатру.

– Скажи мне, как звали жену Накодо. Китадзава или как там ее, ты еще говорил, что она утонула в реке Сумида.

– Скажи, что ты не по мобильному звонишь.

– Из автомата.

– И совета моего ты не послушался, – сказал Ихара. – Так я и думал. Но я тебе уже сказал – не втягивай меня в эту хренотень.

– Да ладно, Ихара, – заныл я. – Я же не секретные данные прошу. Если бы я хотел, мог бы в библиотеке ее некролог посмотреть.

– Отличная идея.

– Времени нет. Посмотришь сегодня новости – поймешь почему.

Ихара заворчал:

– Ладно, уговорил. Как найду, перезвоню.

– Я подожду.

Поворчав еще немного, Ихара оставил меня висеть на телефоне. Из трубки пиликала песня Луи Армстронга «Какой замечательный мир». Я распахнул дверь будки, чтобы впустить хоть немного воздуха, но это не помогло. Рубашка на мне вся промокла, а мозги чуть не кипели. Я смотрел, как щелкают оставшиеся на карточке минуты, а снаружи по тротуару сплошным потоком лениво вышагивали люди; они несли яркие сумки с покупками и жались поближе к зданиям и их спасительной тени. На другой стороне улицы деревянный полицейский с автоматическими руками направлял транспорт в объезд группы дорожных рабочих. Вечный карнавал цвета и движения, куда ни глянь.

– Ты еще тут? – спросил Ихара. Я утвердительно хмыкнул.

– Раскопал я твою информацию. Но пока я ее искал, посетила меня тревожная мысль. Я спросил себя: «Детектив Ихара, братан, а что „Глазу Сыскаря“ с этого обломится?»

– Ответ нашел?

– Решил, что сначала у тебя спрошу.

– Двадцать штук йен. Если хочешь.

– Хочу, – сказал Ихара. – А за спешку еще пятнадцать штук. Только дай мне номер своей кредитки, и я буду счастлив…

– Отправлю переводом.

– Отлично, – фыркнул Ихара. – Ее звали Амэ Китадзава.

«Амэ» означает «дождь», среди японок имя довольно распространенное. Да и фамилия тоже не сказать чтобы редкая.

– Где живут ее родители? – спросил я. – Мне нужен адрес.

– Об этом мы не договаривались.

– О доплате за спешку – тоже.

– Что ж, справедливо. Только за адрес я возьму с тебя еще десять штук, – сказал Ихара. – Итого выходит сорок пять тысяч йен. Лучше округлить до пятидесяти.

Я согласился, и он дал мне адрес в Янака, добавив, что это за станцией Ниппори, на холме, в старом районе у Храма Тэннодзи. Мне этот район был незнаком, так что Ихару я слушал внимательнее, чем обычно.

– Куда деньги слать, знаешь, – заключил Ихара. – И не тяни, потому что номер твоей кредитки мне и не нужен. Я по компьютеру могу все твои данные пробить – банковские счета, кредитки, все, что хочешь. Вообще-то прямо сейчас у меня на экране информация по твоим вкладам. Смешно, мне всегда казалось, что журналюги больше денег зашибают.

Я дал ему поржать напоследок, но ржач затянулся, так что я повесил трубку. Потом вытащил из автомата карточку, нацарапал на ней адрес семьи Китадзава и пошел к стоянке такси у выхода со станции Ниси-Адзабу. Быстрее было доехать до Ниппори на электричке, но, прежде чем нанести визит Китадзава, я собирался заскочить еще в одно место.

Пока мое такси пробивалось сквозь переполненные улицы, я старался вытолкнуть из головы образ господина Накодо, а тот упирался. Он просто застрял у меня мозгах, с озадаченной миной на распухшем сером лице, точно размышлял, с чего это кому-то понадобилось топить сто на его собственном заднем дворе.

Сидя в такси, я размышлял о том же.

МУЖЧИНА НА ФОТОГРАФИИ СКОРО ПРИСОЕДИНИТСЯ К НАМ.

По ходу дела Боджанглз все больше и больше смахивал на Человека в Белом, а значит, мне надо признать, что той ночью он и в самом деле посетил меня, что это не был странный припадочный глюк.

БЭНДЗАЙТЭН ГОВОРИТ, ЧТО К НАМ ПРИСОЕДИНЯТСЯ ЕЩЕ ДВОЕ.

То есть кто? Я? Афуро? Мы оба? Я так задумался, что не следил за дорогой, пока водила не остановился.

– Минутку, – сказал я. – Это разве не парк Уэно?

– Хай, со дэсу.[61]

– Но я хотел попасть в Храм Бэндзайтэн.

– Хай, хай со дэсу.

Водила ткнул пальцем в окно. На другой стороне улицы бетонная лестница спускалась к тропинке, рассекающей надвое большой пруд, набитый под завязку цветами лотоса размером с открытый зонтик. В конце дорожки, едва видимое за деревьями, притулилось низкое здание.

– Но это разве не Храм Бэнтэн?

– Бэнтэн, Бэндзайтэн, одно и то же, – засмеялся таксист.

– В смысле одно и то же?

– Длинное имя, краткое имя. Бэндзайтэн, Бэнтэн.

– Так Храма Бэндзайтэн нету?

Водила посерьезнел. Сунув локоть в окошко перегородки, он заговорил по-английски:

– Двадцать лет я такси Токио водить. Это Храм Бэнтэн для тебя. Для туриста хорошо. Нет проблем, о кей, пижон?

– О'кей, пижон, – вздохнул я.

Наконец-то я нашел исключение, подтверждающее правило, ложку дегтя в бочке меда вежливых токийских таксистов. Протянув деньги за проезд, я увидел, что на них капельки крови с моей ладони. Водила тоже это увидел и скривился от отвращения. Идиотски ухмыльнувшись, я полез за другими бумажками, на этот раз здоровой рукой. Таксист выдал целое шоу – перестал дышать и держал оскорбительные йены как можно дальше от своей персоны.

Я вылез из тачки, перешел улицу и по тропинке направился к Храму Бэнтэн. На эстраде неподалеку пульсировал латинский ритм, кто-то проводил саундчек. На берегу пруда за столиками для пикников расположилась кучка пенсионеров. Мужики в рубашках с короткими рукавами потягивают пиво и жмурятся на солнце. Женщины в ярких летних юката[62] обмахивают лица веерами, прямо как их предки лет сто или двести назад. Всего лишь обычный знойный субботний день для всего остального мира.

Посреди пруда Синобадзу находился сам храм – на островке, который соединяла с берегом узкая бетонная дорожка ярдов в пятьдесят длиной. Вдоль дорожки висели красно-синие пластиковые фонари, украшенные священным логотипом пива «Асахи». Еще немного, и на крышу храма взгромоздят здоровенный рекламный щит «Фудзи-фильм», а рядом со священной кадильницей воткнут торговый автомат с сигаретами «Майлд Севен».

Рядом с приземистым красным храмом стояла деревянная лютня высотой футов в двенадцать. Я увидел, что к алтарю подошел мужчина, произнес короткую молитву и дважды хлопнул в ладоши, и тут же вспомнил, как, прежде чем сжечь фотку, Человек в Белом тоже дважды хлопнул в ладоши. Мозги у меня скорчились, как и всегда при мысли о Человеке в Белом.

Глупо, конечно, что я не сообразил, что Бэнтэн – всего лишь сокращение от Бэндзайтэн, хотя не скажу, что особо западаю на японских Семь Богов Удачи. В жизни не ходил в их честь в храмы на Новый год, не совал под подушку картинку с кораблем сокровищ «Такарабунэ», чтобы увидеть счастливый сон, ничего такого. Кроме Бэнтэн, я мог назвать еще двоих из этих богов – Эбису и Бися-монтэна.[63] Сомневаюсь, что обычный японец моложе шестидесяти назовет больше. И вообще, откуда мне было знать, что Человек в Белом станет трепаться о какой-то буддистской богине? Я-то думал, что он шестерка какого-нибудь клана якудза, может, президент крупной компании или конкурент Накодо в политике. Но шестерка одного из Семи Богов Удачи?

Очевидно, кто-то вешает мне лапшу на уши и пытается заслать туда, не знаю куда. Может, старик Накодо сказал про монахов Бэндзайтэн, поскольку ему тоже лапши навешали. Потому что вот они, монахи, у меня перед глазами. Я наблюдал, как они шастают туда-сюда, таская целые кучи фонариков, и видел, что эти парни знают: держать кого-то под водой, пока этот кто-то не двинет кони, – это очень-очень плохая карма.

И вот передо мной знакомый вопрос. Тот самый, что преследует меня с зала патинко, с тех пор, как я взялся написать статейку про Гомбэя Фукугаву, преследует сколько себя помню: что я тут делаю?

– Пришли посмотреть на приготовления к Обону? – предположил голос справа. Глянув вниз, я увидел невысокого лысого мужика в оранжевой мантии. Храмовый священник. Улыбка мягкая, всего штук из семи зубов – и от этого еще мягче. Но недостаток зубов компенсировался их блеском – они сияли во рту, словно лампочки.

Обон – это День поминовения усопших, трехдневный буддистский праздник, во время которого души усопших возвращаются на землю, чтобы навестить свои семьи. Если бы я мог вернуться в мир живых всего на три дня, сомневаюсь, что жаждал бы провести их с родственничками, но, должно быть, взгляды на вещи меняются, когда помираешь. Что бы я ни выдумал, объясняя свое присутствие здесь, лучше, чем у священника, не вышло бы, так что я кивнул. А потом мне на ум пришло кое-что другое.

– Я думал, что Обон в следующем месяце, – сказал я, припомнив, как во время прошлого задания наблюдал массовый исход из Токио. В том августе скоростные экспрессы были набиты с двойной нагрузкой, а Токио превратился в город-призрак, потому что все вернулись в родные города, чтобы уважить предков. Тут-то и понимаешь, сколь немногие токийцы действительно зовут Токио домом.

Священник покачал головой:

– Обон бывает в седьмом месяце. Смотря когда отмечают Новый год, седьмой месяц – или август, или июль. В больших городах, вроде Токио, празднуют по западному календарю, а вот в сельской местности следуют традиционному китайскому.

– Мертвецы, должно быть, путаются. Священник хихикнул:

– Чтобы увидеть изюминку традиционных праздников, стоит поехать в сельскую местность. Особенно в область Кансай. Там отмечают гораздо живее, чем здесь. Хотя и у нас есть свои скромные традиции. Например, сегодня вечером мы проводим церемонию Зажигания Фонарей.

Он показал на юных монахов, таскающих бумажные фонарики в лодки, пришвартованные у берега. Фонарики были разрисованы китайскими иероглифами, фамилиями спонсоров храма. Логотипов «Асахи» не было – во всяком случае, пока.

– Это и вправду прекрасное зрелище, – сказал священник, и глаза у него загорелись. – Монахи выплывают на середину пруда и устраивают там большой костер. А потом зажигают сотни бумажных фонариков и пускают их на воду. Эти фонарики помогают духам вернуться из небытия.

Я устал, запутался и был не в настроении обсуждать древние обычаи с вежливым престарелым священником. И не мог не удивиться вслух, как это мертвецы отыскивают огонек, если их внимание отвлекают токийские неоновые огни. Тупой вопрос, все равно что спросить, как это девственница сумела родить и как толстый чувак пролезает в каминную трубу.

Как только я спросил об этом, так сразу и пожалел, но священник серьезно кивнул и ответил:

– Я и сам частенько об этом думаю. В нынешнем Токио душам умерших легче легкого упустить обычный огонек на воде. Наверное, какие-нибудь голодные духи путаются. Может, сбиваются с пути и теряются в городе, навеки остаются в ловушке, ища путь домой. Может, и вы что-то ищете?

Я опустил глаза и увидел, что он глядит на меня снизу вверх и в морщинистом лице его – понимание. На крышу храма уселась здоровенная ворона и закаркала. В воздухе струился дым благовоний, ветер прижал к моей коже пропотевшую рубашку, и по спине внезапно прошла Дрожь.

– Думаю, да, – ответил я. Священник мигнул:

– Непросветленный человек верит, что искомое находится вдали от дома. Так что человек отправляется в дальние края, не зная, что с каждым путешествием только увеличивает расстояние между собой и искомым. А просветленный искатель не трогается с места. Ибо знает, что искомое тоже ищет его.

– Угу, – промычал я. – Но я ищу другой храм. Не знаете, в Токио есть еще храмы Бэнтэн? Или другие монахи Бэндзайтэн?

Священник слегка улыбнулся, покачал головой и прищурился на небо.

– Небывалая жара, да? – сказал он. Потом еще разок спокойно глянул на меня и пошел к берегу Синобадзу помочь своим товарищам. Каркнув в последний раз, ворона полетела через пруд. А под ней еле качались на воде лодки с фонариками.

24

РЕВНИВАЯ БОГИНЯ

Нацепив очки для чтения, профессор Кудзима вытащил из одного из шести потрепанных картонных ящиков за столом раздрызганную кипу страниц рукописи и начал лениво их перебирать. Его скучное лицо в предвкушении слегка оживилось, а в остальном атмосфера в «Ханране» была такой же, как всегда. Слишком много пыли, не хватает света, слишком много книжек и ни единого покупателя. Когда пару минут назад я вошел в дверь, Кудзима, по-моему, изумился, но он изумился бы кому угодно. Мне бы сейчас на другом конце города беседовать с семьей Китадзава, пока не выплыли наружу вести о смерти Накодо, но Кудзима знает Токио лучше всех, а мне позарез надо выяснить, есть ли смысл в этой чепухе насчет Храма Бэндзайтэн, или это просто вызванный шоком бред четвертого по древности старикана в районе Минато.

Кудзима раскопал страницы, которые искал, откашлялся и начал читать тихим мелодичным голосом, от которого наверное, его студенты раньше засыпали за партами.

– Город – это живая история, – начал Кудзима. – Коллективная память, воплощенная в бетоне, построенная из стекла и стали. Прошлое на самом деле никогда не уходит в прошлое, даже в Токио, городе будущего. Оно просачивается в настоящее и становится будущим. Оно – в зданиях, где мы живем, в дорогах, по которым ездим, в самом воздухе, которым дышим. Прошлое живет в том, как люди говорят, как они думают, как проводят свою жизнь. Как и личная память людей, наша коллективная память – наше прошлое, и, значит, наше будущее – непостоянна. Со временем она разрушается, ее предают забвению, ее ломают и уродуют травмы и трагедии. А что такое история, как не бесконечный парад травм и трагедий? За многие века Эдо видел свою долю ужасов, может, и больше своей доли; но здоровье нашего города, сила нашей нации зависят от воспоминаний. Мы не должны ни подавлять нашу коллективную память, ни пытаться отрицать место прошлого в нашем будущем. Ибо, отрицая свою историю, мы отрицаем самих себя, отрицаем саму землю под нашими ногами в этой чудесной живой истории, которую мы зовем Токио.

Бросив читать, профессор Кудзима аккуратно отложил страницы в сторону, намек на улыбку заиграл в уголках его гy6 и там же скончался.

– По-моему, здорово, – сказал я.

– Вы мне льстите.

– Вовсе нет.

– Думаю, проза слегка прилизанная. Похожа на речь на открытии какого-нибудь музея, – сказал Кудзима. Он снова напялил скучную мину, но я-то видел, что в глубине души ему приятно. Я сидел в потемках книжного магазина «Ханран», и эта его маленькая радость оттого, что он поделился своей работой, казалась мне какой-то болезненно-депрессивной. Столько лет сочинения и исследований, а вся публика – гайдзин, который уперся в тупик. Сдается мне, что сети не уткнешься в какой-нибудь тупик, то и в «Ханран» не забредешь, но я уже размышлял, не ошибся ли местом.

– Что касается вашего вопроса, – заговорил Кудзима. – Вообще-то в Токио есть еще один Храм Бэндзайтэн. Собственно, их много. Знаменитый – в парке Инокасира: может, вы слышали истории о том, что в этот парк юным парам нельзя ходить вместе. Ничего такого я не слыхал.

– Видите ли, Бэндзайтэн считается очень ревнивой богиней. Легенда гласит, что если парочка отправится в парк вместе, добром это не кончится. Осаму Дадзай, один из лучших японских послевоенных романистов, и его жена покончили с собой – утопились неподалеку в реке Тама, и кое-кто считает, это случилось из-за того, что Бэндзайтэн взъелась на жену писателя. Но я уверен, что Храм Бэндзайтэн, который вы ищете, в другой части города. Так сказать, на другом уровне. Большинство людей забыли о его существовании, из-за коллективной амнезии нашего общества относительно кое-каких аспектов истории. Ни в телефонном справочнике, ни на карте этот храм не найти. Храм Бэндзайтэн в Кёбаси существует на таком уровне города, который мы зовем прошлым.

– То есть его больше нет?

Резко вздохнув, Кудзима огорченно скривился:

– Уверен, вам знаком великий драматург, который однажды сказал: «Прошлое – это пролог ко всем человеческим делам».

– Тикамацу Мондзаэмон?[64]

– Вообще-то Уильям Шекспир, – ответил Кудзима. – Гений театра, но, боюсь, не слишком дотошный историк. Слово «пролог» означает, что прошлое – это скорее нечто отдельное от человеческой драмы, а не неотъемлемая ее часть. Я считаю, что это упрощенчество. Я не из тщеславия прочел вам введение моей книги, а в надежде, что это не даст вам пасть жертвой такой ошибочной дихотомии. Может, первые абзацы надо отредактировать, но, если попросту, я думаю вот что: прошлое никуда не исчезает. Если история непрерывна, как можно считать, что вещи, которые стали нашим прошлым, больше не существуют?

Может, профессор Кудзима и знает всю подноготную Токио, но что, если он уже не совсем в ладах с реальностью? Наверное, глупо было ждать четкого «да» или «нет» на мой вопрос про Храм Бэндзайтэн, потому что от ученых такого ответа хрен добьешься. Спроси их, любят ли они хот-доги с горчицей, и получишь в ответ массу рассуждений про семиотические предпосылки термина «хот-дог».

– Ладно, спросим по-другому, – сказал я. – Если бы сегодня я хотел попасть в Храм Бэндзайтэн. мне нужна была бы машина времени или я обошелся бы простым такси?

Кудзима захихикал:

– Я историк, так что путешествия во времени – не моя специальность, разве что в общем метафорическом смысле. Как, позвольте спросить, вы разузнали про Храм Бэндзайтэн?

– Это длинная история.

– Все истории таковы в мире нескончаемого прошлого.

– Вкратце так, – начал я. – Пока у меня были судороги, бледный чувак в белом костюме впервые назвал имя Бэндзайтэн. Вообще-то он это имя не назвал, а выложил плитками из слоновой кости. А потом один старикан, который снова и снова бился об стенку на своем инвалидном кресле, сказал мне, что монахи Храма Бэндзайтэн отвечают за кое-что очень-очень плохое. Он еще поведал про змей и аэропланы, лошадей и сухари, так что я решил, что, может, у него крыша поехала. Хотя, может, и нет, если вспомнить эту неделю.

Кудзима наградил меня испепеляющим взглядом. Я расплылся в улыбке и пожал плечами. Он же историк, он должен понимать, что я правду говорю, ибо правда почти всегда неправдоподобна. Разумеется, я сказал не всю правду, но историк должен знать, что все так делают.

– В любом случае, – сказал Кудзима, – я рад, что вы зашли ко мне. Думаю, история Храма Бэндзайтэн – это уникальная по трагичности иллюстрация тех многочисленных сил, что правили бал в темный период истории моей страны. Я говорю, конечно, о Пятнадцатилетней войне. О Великой восточно-азиатской войне, о Тихоокеанской войне, или, как вы ее зовете, о Второй мировой.

– Наверное, храм уничтожила американская бомба?

– Ну, от этого история храма вряд ли стала бы уникальной, – ответил Кудзима. – Воздушные налеты 1945 года уничтожили почти все. Это была кампания массового уничтожения гражданского населения, и после нее моя страна поняла, что ради победы США готовы убить каждого японца – мужчин, женщин и детей. Хоть и ужасные, атомные бомбардировки Нагасаки и Хиросимы были только финальными аккордами в уже решенной войне. Я прочел довольно американских учебников и знаю, что вы наверняка не знакомы с таким взглядом на войну.

Я бы тоже мог порассказать о том, о чем обычно не пишут в японских учебниках – о резне в Нанкине, Гонконге и Сингапуре, о батаанском «марше смерти»,[65] об экспериментах с биологическим оружием, которые в Манчжурии «Подразделение 731» проводило на людях, или о сексуальном рабстве тысяч кореянок, которых превратили в «женщин для отдыха» для японских войск. Вот только пришел я сюда не затем, чтобы спорить, кто вел себя хуже на войне, которая закончилась почти шестьдесят лет назад. Но Кудзима думает, что история нескончаема, и, значит, прошлое никуда не делось, а еще у профессора имеется склонность демонстрировать другую свою точку зрения: каждая история – непременно длинная.

– Я, конечно, не закрываю глаза на преступления собственной страны, – продолжал Кудзима, убежденно кивая. – Будь я больше патриотом и меньше ученым, наверное, до сих пор преподавал бы в Университете Нихон, сглаживал бы историю до обеззараженной, приемлемой версии.

Если бы Кудзима не лапал своих студенточек, тоже до сих пор был бы в университете. Но вслух я этого не сказал. Если ему нравится воображать, что вышибли его из-за политики, – пусть. Кто я такой, чтобы разбивать иллюзию, которую он так бережно лелеял последние одиннадцать лет?

– Министерство образования чихать хотело на спорные моменты. Им бы только вдолбить детишкам, как быть функциональными членами японского общества. И в университете не лучше, свободомыслящих или настоящих ученых там не поощряли. Единственная цель – создать армию привилегированных бюрократов и элитных бизнесменов, чтобы они правили апатичным быдлом, которое и расшевелить-то можно только потребительскими импульсами.

Голос у Кудзимы был тихий, размеренный, и так и сочился презрением. Я достаточно тусовался с профессорами, чтобы распознать начало лекции, и если я сейчас не сменю тему, другого шанса у меня, может, и не будет.

– Так насчет этого Храма Бэндзайтэн…

– Уникальное по трагичности происшествие, – начал Кудзима. – Суеверие, вызванное рациональным страхом, но осуществленное с иррациональной силой. А чтобы полностью понять цепь событий, которые привели к той роковой ночи в июле много лет назад, необходимо вернуться в прошлое немного дальше…

Слишком поздно. Лекция уже началась.

25

ПРОИСШЕСТВИЕ В ХРАМЕ БЭНДЗАЙТЭН

НОЯБРЬ 1707 г.

Извергается гора Фудзи, засыпав Токио (в то время известный как Эдо) вулканическим пеплом. Вскоре после извержения пара детишек, играя на берегу реки Нихомбаси, находят блестящую черную фигурку, похожую на Бэндзайтэн – самую, пожалуй, любимую богиню из японских Семи Богов Удачи. Эту трехдюймовую статуэтку относят местному священнику, и тот, посовещавшись с мастеровыми, заявляет, что люди эту обсидиановую фигурку сотворить не могли. Она чудом явилась из расплавленных глубин Фудзи. Это тем более странно, поскольку Бэндзайтун традиционно ассоциируется с водой. Тем не менее в честь священного идола и богини Бэндзайтэн строят храм.

В следующие двести тридцать с чем-то лет маленький храм часто навещают гейши, музыканты, писатели, азартные игроки и обычные люди, которые совершают традиционное новогоднее паломничество в храмы каждого из Семи Богов Удачи. Стоит заметить, что гора Фудзи больше не извергалась.


МАРТ-МАЙ 1943 г.

С тех пор как в 1941-м в год Змеи, японцы атаковали Перл-Харбор, США и Япония официально пребывают в состоянии войны. Пока она свирепствует на Тихом океане, Соединенные Штаты начинают испытания новой зажигательной бомбы под названием «М-69» – первого оружия, где используется студенистое бензинообразное вещество, которое станет известно миру под названием напалм. На испытательном полигоне «Дагвэй» в штате Юта выстроены двенадцать типичных двухэтажных японских деревянных домов, вплоть до мельчайших деталей. Оказалось, что на материке сложно произвести аутентичные циновки татами, так что их конфискуют у американских японцев, живущих на Гавайях. Древесины, похожей на ту, из которой в Японии строят жилье, тоже не нашлось, так что испытателям пришлось импортировать из Сибири русскую ель.

Испытания в «Дагвэе» показали, что новые напалмовые бомбы будут чрезвычайно эффективны в японских городах по двум причинам: 1) дома в Японии строятся в основном из дерева и бумаги, а то и другое легко воспламеняется; 2) жилые районы в городах набиты людьми под завязку, и ряды домов разделены улицами не шире восьми футов, так что огонь распространится быстро.

Пока же начинается производство самолета «Б-29» – самого большого и технически оснащенного бомбардировщика в мире.


НОЯБРЬ 1944 г. – ЯНВАРЬ 1945 г.

Первого ноября в небе над Токио, на высоте тридцать две тысячи футов появляется истребитель-одиночка «Б-29». Официально Императорский военный штаб уверяет жителей Токио, что «в будущем нет необходимости остерегаться действий вражеских военно-воздушных сил». На деле же формирования ПВО ждут массированных налетов и, чтобы помешать распространению огня, сносят целые кварталы. Многих детей эвакуируют из города – их отправляют в сельскую местность, к родственникам или в сиротские приюты.

В том же месяце бомбардировщики «Б-29» совершают ряд высотных налетов на промышленные и военные цели. Результаты в общем и целом не блестящи. При полете на безопасной высоте практически невозможно точно поразить цели. Но, опускаясь чуть ниже, американские эскадрильи несут огромные потери от новых модифицированных японских истребителей «Бака». Они были спроектированы для того, чтобы, жертвуя собой, врезаться в дно гигантских «Б-29».

В январе напалмовые бомбы летят мимо цели и падают на станцию метро в Токио, убив больше тысячи мирных жителей. Над Гиндзой и Нихомбаси скидывают свой груз пятнадцать бомбардировщиков, уничтожив большую часть коммерческого района и кварталов гейш. Несмотря на то, что Храм Бэндзайтэн находится в этом же районе, на который нацелились «случайно», на расстоянии в несколько сотен футов вокруг храма не падает ни единой бомбы.

Разочаровавшись в кампании прицельною бомбометания, командиры ВВС США переключаются на новую стратегию – тотальное разрушение японских городов.


9-10 МАРТА 1945 г.

Ветреным, мягким весенним вечером в 11 часов завывают сирены воздушной тревоги. Это первый ночной налет на Японию, и он застает противовоздушную оборону врасплох. Токийское радио предупреждает, что к городу направляются крупные вражеские силы; но никто – ни жители на земле, ни японская ПВО, ни пилоты американских «Б-29», ни их командование, оставшееся на базах, – и понятия не имеют о масштабах того, что произойдет в следующие несколько часов.

Самолеты летят необычайно низко, и около полуночи обрушиваются первые бомбы, создав круг огня, который охватывает большую часть северо-восточного Токио. Теперь виден периметр цели, и следующие три с половиной часа двадцать пять самолетов «Б-29» сбрасывают груз напалма весом в две тысячи тонн над районом, где живет примерно два миллиона людей.

Ветер становится беспощадным союзником американцев. Сразу же во всех направлениях расползаются колонны пламени, жадно высасывают кислород из воздуха и превращаются в ураганы огня, что рвутся сквозь город, словно горящие торнадо. В небе вздымаются дуги огня, ветер подхватывает их, и вот уже в сотнях футов пламя снова молниями рушится на землю; и люди, бегущие по улицам, видят, что пути к отступлению закрыты. В сухом воздухе роятся искры, гнездятся в волосах и на одежде. Многие токийцы купили огнеупорные куртки, как раз на случай таких атак, но против липкого желеобразного напалма эти куртки бессильны. Люди, которые спасаются бегством из ада, вдруг оказываются в огне, тот зарождается среди них будто сам по себе. Женщины, несущие детей на спине, спасаются и обнаруживают, что их дети погибли или горят.

Маленькие пожары разрастаются и сливаются с большими, и в мгновение ока ад кромешный проносится по Фукагава и Аса куса – районам, поделенным надвое рекой Сумида. Живут тут в основном работяги. За какой-то час неисчислимое количество людей сгорает или задыхается в домах, на улицах, в школах, храмах и подземных бомбоубежищах. А те, кто выжил в первой атаке огненной бури, видят, что они загнаны в ловушку и со всех сторон окружены стенами пламени и ослепляющего дыма.

Начинается паника, и сотни людей, ищущих убежища в каналах, затоптаны насмерть. Другие решают укрыться в Храме Кваннон в Асакуса, который чудом избежал пожаров, охвативших город после землетрясения 1923 года. Однако чудо не повторяется, и в храме, посвященном буддистской богине милосердия, заживо сгорают сотни людей.

Петля огня затягивается все туже, и вскоре оба берега реки Сумида заполоняют тысячи людей, которые отчаянно борются за жизнь. В итоге слабых и невезучих выталкивают на глубину. Хотя вокруг кошмарная жара, на дворе март, и вода в Сумида на грани замерзания. Большинство людей тонут, и ледяной поток уносит их прочь. Но растущее пламя гонит людей даже с речных берегов, и они тысячами набиваются на мосты, где в наступившем безумии задавлены насмерть сотни.

Но и те, кто пережил эту давку, все равно не в безопасности. Большинство мостов через Сумида – из железа и стали, пожар бушует по-прежнему, жара растет, и мосты раскаляются докрасна. Люди вынуждены прыгать в реку, в поток обожженных, утонувших и просто мертвых тел, которыми уже забита самая большая река в Токио.

К утру практически всё внутри периметра цели обращено в пепел, и всю следующую неделю Токио окутан таким плотным слоем дыма, что американские летчики-разведчики не могут полностью оценить результаты своей миссии. Когда дым наконец рассеивается, американцы обнаруживают, что была уничтожена пара десятков заводиков и других мелких военных целей. Погибло по меньшей мере 83 тысячи жителей Токио, хотя по более поздним оценкам, около 200 тысяч – в три раза больше людей, чем погибнет при атомном взрыве в Хиросиме. Сровняли с землей шестнадцать квадратных миль столицы, одна четвертая токийских зданий – в руинах, и более миллиона людей остались без крыши над головой.

За свою историю Токио много раз страдал от пожаров – так часто, что их стали называть «цветами Эдо», но еще ни один пожар не уносил так много жизней всего за сутки. Император Хирохито, выслушав приглаженные доклады о разрушениях, желает покинуть дворец, чтобы собственными глазами взглянуть на ущерб, но десять дней советники не выпускают императора за пределы крепостного рва. Чтобы убрать трупы, которые забили каналы и восточные улицы, мобилизованы полиция, пожарники, гражданская оборона и добровольцы. Большинство трупов собрано и кремировано или свалено в братские могилы.

В обломках едва теплится единственная искорка надежды: каким-то чудом пламя остановилось у ворот Храма Бэндзайтэн в Кёбаси. На фотографии в газете «Майнъити Симбун» видно крошечное здание, торчащее посреди обугленного ландшафта, одинокое на фоне плоского горизонта, будто оно вдруг выросло из земли. Эту фотографию замечает генерал-лейтенант Окада, высокопоставленный чин Первой Императорской Гвардии. Вырезав снимок из газеты, генерал хранит ее в своем офисе как редкий символ надежды в войне, которая становится все более жестокой.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17