Хольм ван Зайчик
      Дело победившей обезьяны
      Несколько дней кряду My Да был печален, и Учитель спросил его о причинах.
      - Старший сын моих соседей почтителен и трудолюбив, - сказал My Да. Родители нарадоваться на него не могут. Но на прошлой седмице я встретил его в лесу: он воткнул в землю черпак для очистки отхожих мест и воздавал ему почести, будто это поминальная табличка в храме предков. Я хотел отобрать у него черпак, но мальчик стал визжать, царапаться и кусаться, а когда я отступил, поведал, что черпак - это подпорка Неба и если она упадет, Небо опрокинется. И я подумал: не таковы ли мы все?
      - My Да познал половину истины, - сказал Учитель. - Пусть же познает и другую половину: у каждого человека внутри свое Небо, и у каждого такого Неба своя подпорка. Благородный муж бережет чужие подпорки, какими бы странными они ему подчас ни казались, потому что любой, в ком опрокинулось Небо, становится нечеловеколюбив и перестает понимать справедливость.
      - А встречаются люди, у которых подпорка их Неба состоит в том, чтобы ломать чужие подпорки? - спросил My Да.
      Учитель вздохнул и отвернулся.
      Конфуций "Лунь юй", глава 22 "Шао мао" 1
      1 Дошедшие до нас списки "Лунь юя" ("Суждений и бесед") насчитывают двадцать глав. Двадцать вторая глава, представлявшая собою, по свидетельству некоторых древних комментаторов, квинтэссенцию конфуцианской мудрости и написанная Учителем собственноручно за несколько месяцев до кончины, считалась утерянной еще во времена царствования Цинь Ши-ху-анди (221-209 гг. до н.э.), во время его знаменитых гонений на конфуцианскую ученость и культуру. Однако мы не исключаем, что в руки столь пытливого исследователя и неистового коллекционера, каким был X. ван Зайчик, каким-то образом мог попасть текст драгоценной главы. Его домашняя библиотека до сих пор закрыта для посторонних, и лишь правнуки ученого посредством весьма длительных и утонченных процедур ежедневно оспаривают друг у друга честь стирать с ксилографов и свитков пыль - и не пускать к ним чужаков (здесь и далее - примеч. переводчиков).
      Багатур Лобо
      Александрия Невская,
      Управление внешней охраны, 4-й день двенадцатого месяца, первица,
      вторая половина дня
      Воробей - по-зимнему плотный, обстоятельный такой воробей - бодро и с достоинством прыгал по подоконнику, время от времени на мгновение замирая, чтобы, наклонив голову, глянуть блестящим любопытным глазом на Бага и скороговоркой чирикнуть ему что-то на своем воробьином языке. Воробей протоптал в слегка подтаявшем снегу целую дорожку. Баг наблюдал воробья из окна кабинета Антона Чу уже несколько минут и был готов поклясться, что видел точно такого же прошлой зимой несколькими этажами выше, в окне своего кабинета. Хотя тому и не было никаких очевидных свидетельств - воробей в положенные природой сроки сменил оперение, но лицо... Тут Баг задумался: лицо? А что ж у него, у воробья? Морда? Это у Судьи Ди1 - морда. Да и то... Как-то несообразно звучит, непочтительно: морда. Физиономия? Варварское слово... Обличье? Этим понятием, строго говоря, охватывается весь внешний вид, вплоть до цвета обуви... Обуви? У воробья? Ну пусть будет лицо-Лицо у этого воробья было определенно знакомое. Эх, пришло бы еще тогда в голову сложить его членосборный портрет... Да что это со мной?! Какой, три Яньло, членосборный портрет воробья?! Амитофо...
      1 Кот Багатура Лобо.
      Воробей, будто услышав последнюю Багову мысль, разразился в его сторону особенно длинной речью.
      Баг не ответил. Чаяния воробья были очевидны: прошлой зимой, во время некоторого затишья меж распутыванием двух не особенно головоломных человеконарушений, у форточки своего кабинета Баг пристроил жердочку, а к ней приладил несколько проволочных крючков, куда что ни день - насаживал тонко нарезанные пластинки сала. Угощение пользовалось большим спросом у окрестных синиц; а в их отсутствие сало весело клевали сторожкие воробьи, стремительно срывавшиеся с жердочки всякий раз, когда Баг подходил к форточке поближе покурить и заодно посмотреть на кипение птичьей жизни. Постепенно пернатые преждерожденные смелели: видя, что от человека в официальном халате их надежно отделяет двойное толстое стекло, они уж не улетали, но продолжали храбро вкушать сало, поглядывая на Бага - так, для порядка. Особенно выделялся среди воробьев один - он однажды даже пару раз тюкнул стекло клювом и глядел при этом на Бага с вызовом. Кажется, вот этот самый. Смельчак. Воробьиный Сунь У-кун... Уважаю.
      "А ведь если он на меня так смотрит, да еще и выражается, можно даже сказать - кричит на меня, голос повышает, значит, тоже узнал мое... обличье... Мы определенно знакомы..."
      "Вечером", - мысленно пообещал воробью Баг и медленно поднес к стеклу палец.
      "Ну смотри". - Пичуга взглянула на Бага оценивающе, взъерошила перья и снялась с карниза прочь.
      "Еще Учитель упреждал не забывать о братьях наших меньших, - укорил себя Баг.- Прямо сегодня вечером повешу им сало. Как же я так!.."
      Живая природа в самых разных ее проявлениях волновала Бага сызмальства. В далеком беззаботном отрочестве он свел тесную дружбу с жеребенком по имени Муган и проводил с ним все свободное от домашних забот время, пренебрегая обществом брата, и мудрая матушка Алтын-ханум никогда не ставила этого в вину молчаливому младшему сыну, хотя окрестная ребятня и посмеивалась иногда над Багом и его трогательной привязанностью.
      Не оставлял Баг своим вниманием и прочую живность. Однажды, когда соседские дети, насмотревшись страшной и кровавой варварской фильмы "Крысы атакуют", изловили полевую мышь, повадившуюся в их юрту похлебать кумысу, и в назидательных, как им казалось, целях привязали к ее хвосту консервную банку раза в три больше самой мыши, Баг решительно выступил в защиту грызуна и, выдержав неравный бой, стоивший ему подбитого глаза, освободил пленницу... С тех пор пролетели годы, Баг заработал прозвище "Тайфэн", а посыльные Яньло-вана забрали к себе матушку. Старший брат, кедровальных дел мастер третьего ранга, надолго исчез в дебрях необъятной сибирской тайги. Да и Муган, из жеребенка превратившись в статного норовистого коня, успел одряхлеть и в один прекрасный день продолжил свой путь в бесконечном колесе перерождений; а уж что сталось с освобожденной мышью, про то лишь Будде ведомо. Но интерес к меньшим братьям не угас, нет - скорее лишь притупился в стремительных буднях честной службы, не оставлявшей подчас времени ни на что, кроме мыслей о главном.
      А к этой зиме даже и главное как-то запуталось.
      Траур у Стаси. Да и студенты эти... Вот и про синиц с воробьями забыл... Баг подавил вздох и отвернулся от окна. Шло очередное практическое занятие спецкурса, который он, ланчжун1 Багатур Лобо, по просьбе своего начальника шилана2 Алимагомедова взялся проводить для будущих сюцаев законоведческого отделения Александрийского великого училища. Баг не чувствовал к преподаванию ни малейшей склонности и, откровенно говоря, полагал себя слишком молодым для роли наставника.
      1 Доел.: "молодец посредине". Приблизительно название этой должности можно перевести как "начальник отдела в министерстве".
      2 Доел.: "молодец-помощник". Вторая по важности должность в аппарате Палат. Обычно переводится как "заместитель министра", "вице-директор" и т. д.
      Но просьба - не приказ! - шилана и весьма теплый прием, который оказал ему дасюэши1 отделения законоведения Артемий Чжугэ, не оставляли ему никакой возможности отказаться, не нарушая приличий. Что ж, решил Баг, опыта у меня вполне достанет, чтобы показать студентам, как выглядит повседневная работа человекоохранителя и каковы его лишенные романтики погонь и схваток будни. Об этом вряд ли рассказывают на лекциях.
      Давно ли он и сам был вот таким же? Нетерпеливым, любопытным, алчущим подвигов...
      Недавно. Жизнь назад.
      Баг вынул из рукава кожаный футлярчик. Двенадцать его подопечных сгрудились вокруг обширного стола, за которым, уставившись в огромное увеличительное стекло на подставке, восседал ведущий следознатец Управления Антон Иванович Чу, блестя день ото дня отвоевывавшей у волос новые просторы лысиной. Сегодняшнее занятие было посвящено приемам научного разбора вещественных доказательств, и Антон Иванович показывал студентам способы сличения отпечатков пальцев без применения новейших достижений компьютерной техники, а-по старинке, подручными средствами. Пошедший было среди продвинутых молодых шепоток о том, что в век "Керуленов", тем паче "Платиновых", это просто смешно, Баг пресек коротким взмахом руки, и теперь студенты наперебой заглядывали через плечо самого опытного следознатца Управления внешней охраны: "А вот извольте взглянуть сюда... И сюда... Совпадение данных фрагментов позволяет с большой долей уверенности заключить..."
      1Досл.: "Великий ученый муж", ученая должность; здесь, видимо, что-то вроде привычного нам декана.
      Баг вытряхнул из футлярчика тонкую черную сигару.
      Из этих ребят выйдет толк. Увлеченные, знающие, куда и зачем идут. А трое, на взгляд Бага, имеют ярко выраженный талант к розыску. Впрочем, сейчас еще рано говорить - впереди у них четыре с половиной года, а когда они закончат великое училище и поступят на службу, им не помешает хороший наставник, вроде человекоохранителя-легенды Ионы Федоровича Ли (к коему в свое время посчастливилось попасть самому Багу), с виду неряшливого, тучного, круглый год не расстающегося с мятой шляпой заморского кроя и длинной трубкой, но сверхъестественно наблюдательного, удивительно проницательного... а уж что Иона Федорович выделывал с боевым веером!..
      - Запомните, - внушительно говорил Антон Чу,- мелочей в нашем деле не бывает!
      Баг мысленно улыбнулся. Совершенно верно, не бывает. Это частенько повторял молодому, порывистому Багу и Иона Федорович, выпивший на императорской службе не одну тысячу шэнов1 жасминового чаю. Мелочей не бывает.
      1 Традщцюпная китайская мера объема. Приблизительно равна нашему метрическому литру.
      Вот что должны затвердить в первую очередь явные будущие человекоохранители - Иван Хамидуллин, высокий, крепкого сложения черноволосый юноша с невыразительным лицом степняка; Василий Казаринский, едкий весельчак с большими пытливыми серыми глазами и смешно торчащими ушами, и...
      И - она.
      Изящная ханеянка Цао Чунь-лянь, прекрасные черты которой заставляли вздрагивать сердце Бага каждый раз, когда он ее видел.
      Та самая, невыразимо похожая и в то же время не похожая на обитательницу небесных чертогов, хрустальный сон воспоминаний, принцессу императорской крови Чжу Ли.
      Глядя на Цао Чунь-лянь и невольно любуясь простой и в то же время изящной прической, в которую были уложены длинные, иссиня-черные волосы девушки, Баг щелкнул заморской зажигалкой, вызывая к жизни огонь.
      И девушка, словно ощутив его взгляд, единственная изо всех обернулась - глаза их встретились, сердце Бага привычно пропустило удар - и снова стала глядеть через плечо Антона Чу, а Баг наконец закурил.
      Он уже не спрашивал себя: она или не она? Он уже перестал твердить себе: ну зачем, ну откуда тут может оказаться дочь императора? Он уже перестал корить себя: еч Баг, ты становишься, как говорят варвары, маниаком... видишь чуть не в каждой красивой юной ханеянке принцессу Чжу... Он уже успокоился.
      Почти.
      А поначалу побороть или хотя бы скрыть смятение было совсем трудно, особенно когда Цао Чунь-лянь на занятиях обращалась к нему с вопросами - а она оказалась весьма пытлива... Баг однажды вечером дошел до того, что разыскал в сети все доступные изображения принцессы Чжу и долго вглядывался в них, сопоставляя с запечатленным в памяти личиком Чунь-лянь. Да, сходство определенно было, удивительное сходство, но и только. Сказать точнее Баг просто не мог, ибо облик принцессы на портретах, равно как и то, какой он помнил Чжу Ли по их, увы, столь немногочисленным встречам, был официальный, а это - белила и румяна, черненые узкие брови, все сообразно высоким дворцовым установлениям. Цао Чунь-лянь же, казалось, вовсе не пользовалась косметическими снадобьями, да что там - ей это просто не было нужно.
      Конечно, самым простым было бы оцифровать фотографию Цао Чунь-лянь с ее, скажем, студенческой книжки, загрузить в "Керулен" и с помощью несложной служебной программки сравнить с изображениями принцессы; эта мысль Багу пришла в голову одной из первых. Но честный ланчжун тут же с негодованием изгнал прочь несообразный помысел. А уж о том, чтобы вот так, запросто задать Чунь-лянь вопрос: а не вы ли, драгоценная, будете переодетая принцесса Чжу Ли, а то уж очень похожи, - Баг вообще думать не смел. Девушка же вела себя как самая обычная студентка, и ни единое ее слово или поступок не давали Багу хоть полнамека в ответ на невысказанный вопрос.
      И он решил оставить все как есть. Все должно идти так, как должно. Карма. Но... сердце все равно пропускало удар.
      - Ну вот и все, - сказал Антон Чу, поднимаясь из-за стола. - Так, если кратко, выглядит эта часть нашей работы. - Он взглянул на Бага.
      - Большое спасибо, еч Чу, - коротко кивнул ему Баг, - спасибо, что уделили нам столько вашего яшмового времени. - Перевел взгляд на студентов. - И в заключение сегодняшнего занятия, преждерожденные, мы с вами проследуем в архив Управления, с материалами которого вы уже могли познакомиться в сети, и вы увидите, как архив выглядит на самом деле.- Баг сделал сигарой широкий приглашающий жест и повернулся к выходу.
      - Драгоценный преждерожденный Лобо, - подняла руку Цао Чунь-лянь; Баг опять встретился с ее бездонными черными глазами и сердце снова ёкнуло. Разрешите спросить, а когда у нас будет практическое занятие по какому-нибудь настоящему человеконарушению?
      - Вы имеете в виду осмотр места реального преступления?
      Студентка из Ханбалыка кивнула. Баг неотрывно глядел ей в глаза, и девушка опустила взгляд.
      - Все в свое время.
      - А можно... - начал и запнулся Хамидуллин.
      - Попробуйте, - подбодрил его Баг.
      - Ну... Драгоценный преждерожденный Лобо, всем известно про вашего знаменитого кота... Вот... Нельзя ли свидеться с ним и узнать о ваших приемах работы с таким помощником?
      Баг усмехнулся. Приемы работы! "Обязательно расскажу Ди, какой он знаменитый".
      - Я посоветуюсь с хвостатым преждерожденным, - ответил ланчжун с улыбкой. - Думаю, что такую встречу можно будет устроить. Надеюсь, Судья выделит для этого немного времени.
      Студенты хихикнули.
      - А... когда?
      - Не раньше чем на следующей седмице, я полагаю.
      - А на этой?
      - На этой, к сожалению, никак не получится.
      Завтра Баг со Стасей собирались отбыть в Мосыкэ.
      Буквально на несколько дней.
      Отдохнуть.
      Только вот не забыть бы до отъезда задать корму воробьям да синицам.
      Куайчэ Александрия - Тебриз,
      5-й день двенадцатого месяца, вторница,
      утро
      В дверь негромко стукнули, и в купе появился служитель куайчэ1 пожилой, волосы совершенно седые, ветеран скоростных перевозок, - с подносом в руке: на подносе, подле двух стеклянных чашек, исходил паром небольшой чайник, рядом с ним примостились вазочка с засахаренными фруктами и блюдце с сушками.
      1 Досл.: "скорый, или скоростной, поезд". Судя по всему, имеется в виду некий аналог (возможно, даже более совершенный) так называемых bullet-trains (поездов-пуль).
      Коротко поклонившись, служитель сделал шаг к столику и принялся было располагать на нем принесенное, как взгляд его упал на черно-белый траурный Стасин халат, и рука, уже подхватившая сладости, дрогнула.
      - Прошу меня простить, - склонил служитель в поклоне голову. Пожалуйста, извините. - И неслышно вышел, унося вазочку прочь.
      Баг ободряюще улыбнулся Стасе и взялся за чайник.
      Куайчэ в направлении Мосыкэ1, некогда - самой южной княжьей резиденции, - отправлялись из Александрии каждые два часа; пролетая расстояние от столицы до Мосыкэ за сто сорок минут, они делали короткую остановку и разбегались дальше, к городам и весям, поселкам и поместьям, крупным промышленным центрам и речным портам - на юг, в глубь необъятных ордусских просторов.
      Баг бывал в Мосыкэ нечасто. Жизнь его была подчинена императорской службе, и про отпуск ланчжун обычно вообще забывал. В дорогу его звал лишь долг, когда деятельно-розыскные мероприятия требовали личного присутствия честного человекоохранителя со всей настоятельностью; на прочее времени просто не оставалось - разве что в отчий день выбраться ненадолго за город, оставить на обочине дороги верный цзипучэ и побродить среди кустов или по кромке песка Суомского залива, думая о том, о сем, рассеянно следя за полетом чаек или бросая время от времени в волны мелкие камешки.
      1 Как неоднократно подчеркивает то тут, то там X. ван Зайчик, для потомственных мосыковичсй и старожилов этого городка Мосыкэ по-прежнему оставалась, как и встарь, Москвою. Насколько могут судить переводчики, в многонациональной и многоязыкой Ордуси подобные коллизии были скорее правилом, нежели исключением. Наньцзин - Нанкин; Каолинин - Тверь, Тифлис - Тбилиси, Куйбуши - Самара, Далянь - Дальний, Алма-Ата - Алматы... Примеров не счесть.
      А то, что за последнее время Баг выбирался в Мосыкэ несколько раз подряд, было данью долгу перед пострадавшим младшим сослуживцем, есаулом Крюком1. Ибо, в отличие от соседа, сюцая Елюя, занимавшего апартаменты справа от жилища Бага, о Крюке ничего не было слышно: опиявленный розовыми гирудами, Максим Крюк как сгинул в конце лета, так и не появился больше ни в Управлении, ни дома, ни у родных, которые как раз и жили в Мосыкэ. Пропал бравый есаул.
      Сюцая Елюя же на днях выписали из лечебницы Управления, где довольно долго приводили в разумение. Однако же ордусская медицина в очередной раз доказала, что рубежей, которых она не может взять, просто не существует - хотя для преодоления некоторых приходится изрядно постараться. Еще Конфуций в двадцать второй главе "Лунь юя" наставлял: "Благородный муж не должен рассчитывать на то, что рыба из реки Цзян сама прыгнет на сковородку, где уже шипит наготове раскаленное масло". Как раз тот случай: почти три месяца провел Елюй под надзором лекарей и научников, которые, засучив рукава халатов и не покладая рук, изгоняли из его тела противуправный фермент, а из души готовность быть в рабской зависимости. Им это удалось, и сюцай вновь водворился у себя дома. Баг ни о чем его не спрашивал, щадя юношу, и уж совершенно не упоминал о том, как лишенный разума сюцай петухом наскакивал на него, Бага, в саду Храма Света Будды и пытался насмерть поразить ножом, а потом и шпилькой от шапки - хотя временами его и разбирало любопытство, помнит ли сам Елюй сей ужас, или те события изгладились из его оздоровленного сознания. При первой встрече с Елюем Баг сделал вид, что тот просто уезжал куда-то, а теперь вот вернулся. И нельзя сказать, чтобы Багу уж совсем не было интересно, как научники обрели ключ к чудесному исцелению. Средства найдены, и Багу этого было довольно.
      1 Младший сослуживец Бага, непременный персонаж трех первых "Дел". Упоминаемые далее события описаны X. вал Зайчиком непосредственно в "Деле о полку Игорсве".
      Да и бестактно было бы этим интересоваться. Как нечто весьма несообразное Баг воспринял замелькавшие осенью на страницах некоторых газет и сетевых изданий отголоски недобрым чудом все же распространившихся слухов о деле розовых пиявиц; но правды в том было чуть: как частенько бывает, слышали звон, а Будду - вон...
      В те дни Баг утроил внимание к соседу, но о сюцае, хвала Гуаньинь, нигде не говорилось ни полслова. А если бы кто из газетчиков попробовал сунуться к сюцаю, честный человекоохранитель показал бы наглецу, как надо правильно сидеть на стуле.
      Елюй-то поправился, но вот Крюк...
      Именно к его родителям наведывался Баг в Мосыкэ пару раз. Навестить стариков, узнать, нет ли у них в чем нужды, подбодрить... да просто посидеть вечерок-другой с родителями многообещавшего молодого человекоохранителя...
      - Смотри, Баг, Ананасовый Край1 проезжаем. - Стася придвинулась к окну, провожая взглядом укрытые снегом широкие крыши, мелькнувшие за окном.
      - Да, значит, ровно полпути уже, - задумчиво кивнул Баг, тоже взглянув в окно: мимо проносились ряды знаменитых на весь северо-запад теплиц, где выращивались озимые ананасы. - Скоро будем в Мосыкэ... - Он потянулся к регулятору громкости поездного приемника, возвестившего о достижении станции жизнерадостной древней мелодией "А она сажала ананасы", и выключил его; слушание подобной музыки в дни траура было не вполне уместно.
      Стася благодарно коснулась его руки.
      - Надо было и Дишку взять с собой,- чуть улыбнувшись, сказала она. Посмотрел бы Ананасовый и вообще... попутешествовал.
      - Ему с Елюем лучше, - отвечал Баг. Отчего-то его раздражало это прозвище - Дишка, которым сразу и навсегда наградила кота Стася.
      Траур отдалял их друг от друга. Так легко вспыхнувшее и так жарко разгоравшееся пламя взаимного интереса и влечения внезапно - стало угасать. Они по-прежнему были вместе: Баг сделался предупредительно-вежлив и внимателен, до такой степени, какой в себе даже и не подозревал ранее, точно соблюдая малейшие нюансы положенных в подобных обстоятельствах установлении - как то и требовалось от истинно культурного человека. Стася тем более не позволяла себе ничего, что хоть как-то выходило бы за рамки приличия для носящей траур женщины. Они все делали правильно.
      1 Букв.: Бологое. Эти четыре иероглифа можно перевести как "Ананасовый край": первые два иероглифа читаются боло и значат "ананас", третий - го - обозначает "фрукты" в самом общем значении этого слова, а четвертый - е - указывает на "провинцию", "глубинку" в широком смысле, как противоположность столицам и вообще крупным городам.
      Но неуловимые, необъяснимые токи, незримо связывающие близких людей, отчего-то стали вдруг слишком слабы; они гасли, гасли, гасли... Ни Баг, ни Стася не решались заговорить об этом, и виной молчанию был вовсе не траур, во время коего подобные разговоры и впрямь неуместны, но, скорее, простая боязнь говорить о неприятном. Это так по-человечески: тешить себя тем, что, покуда плохое не названо вслух, его как бы и нет, оно - только кажется, чудится, блазнит; но первое же произнесенное слово как бы выпускает это плохое в мир. А уж тогда оно, плохое, обрушивается на тебя всей своей чугунной неодолимостью извне, будто оно всегда в мире было, только ждало своего часа."
      И вот и Баг, и Стася считали, что о холодке, ощутимо приморозившем их нежную дружбу, лучше и не говорить вовсе. И, как могли, делали вид, будто - все хорошо, все как прежде, будто это просто траур, который нужно достойно переждать как долгую морозную зиму.
      Будь ты русский, ханец, ютай, да хоть и негр преклонных лет - всем от природы свойственно стремление прятать голову в песок.
      Вот воробьи - у них иначе.
      Не в силах разобраться с незнакомыми чувствами, Баг как за соломинку ухватился за напоминание Алимагомедова об отложенном ранее отпуске; Баг приехал к Стасе и предложил прокатиться вдвоем - только ты и я - в Мосыкэ, где, ни в чем не нарушая траура, провести в сообразных прогулках по живописным, исполненным исторических памятников местам несколько дней до конца седмицы, протоптать несколько своих дорожек в ослепительном снегу, так не похожем на холодное крошево слякотной, низинной Александрии. Одним словом - отвлечься.
      И быть может, что-то поправить.
      Но и об этом Баг тоже старался не думать.
      Баг запутался.
      Все было для него так неожиданно: и Стася, и траур потом, и эта невозможная Цао Чунь-лянь... Слишком много для одного маленького Бага.
      Куайчэ плавно замедлил бег.
      - Станция Бологое. Остановка десять минут. Просим драгоценных преждерожденных не забывать свои нефритовые вещи в вагонах!
      Мосыкэ,
      несколькими часами позже
      Покинув незадолго до полудня гостеприимный вагон куайчэ на Александрийском вокзале, они наняли повозку такси и доехали до небольшой уютной гостиницы "Ойкумена", что на северо-востоке, совсем недалеко от кольцевой дороги, опоясывавшей Мосыкэ; Баг обычно останавливался здесь. В этом районе города, рядом с Великим Мосыковским Торжищем, было множество мест, где могли на свой вкус и достаток найти кров и пищу гости города: это и странноприимный дом "Путник", и меблированные комнаты "Нефритовый гаолян", и гостиница "Иссык-Куль", и, специально для водителей тяжелогрузных повозок дальнего назначения, - многоэтажное подворье "Отстой"... А дальше на север, где когда-то цвела по веснам тихая деревенька Останкино, громоздились башни и корпуса крупнейших в Ордуси заводов по производству эрготоу, напитка непритязательного, но вполне просветляющего сознание, настоящей двойной очистки - и там, нескончаемо пучась, подпирали зимнее небо могучие клубы пара и дыма.
      Стася и Баг сняли в "Ойкумене" два расположенных рядом одноместных номера - удобных и милых, с видом на площадь перед Торжищем. Посреди площади высилась, мерцая благородной серой сталью, вдохновенно изваянная еще в первой половине века скульптурная пара "Пастух и Ткачиха"1 - Пастух пас, а Ткачиха, как водится, ткала; несколько поодаль вонзался в небеса обелиск, воздвигнутый в честь первых ордусских звездопроходцев.
      Отдохнув с дороги, Стася и Баг неспешно двинулись в город.
      1 Имеются в виду персонажи древней китайской легенды о двух влюбленных, которым запрещено было встречаться. За нарушение запрета их разлучили весьма изощрённым образом, превратив в звезды (Вегу и Альтаир по европейской классификации) и разнеся по разные стороны Млечного Пути (по-китайски Тяньхэ - Небесная Река). Лишь раз в году, когда огромная стая перелетных ворон строит над Небесной Рекой мост из своих тел, влюбленным удастся, воспользовавшись им, свидеться ближе.
      Свежий снежок, выпавший ночью, задорно хрустел под ногами. Морозный чистый воздух играл в легких. Бодро искрились в молодых, крепеньких сосульках лучи не омраченного вечными александрийскими тучами солнца.
      - Красиво... - время от времени говорил Баг.
      - Да, - отвечала Стася.
      Отчего-то они теперь мало разговаривали. И сразу друг с другом во всем соглашались.
      Только радости это согласие уже не приносило.
      - Ты не мерзнешь, Стасенька?
      - Нет, что ты. Все хорошо.
      - Пройдем еще пешком?
      - Давай.
      - Или проедем несколько остановок?
      - Пожалуй...
      Баг казался себе неуклюжим, слишком резким в движениях, не таким внимательным, как должен быть; здесь, в Мосыкэ, неловкость, казалось, отступила...
      Нет, думал он, это правильно, что мы поехали попутешествовать. Когда осматриваешь новые места - можно долго молчать... и это нормально, естественно...
      Может, все уладится. Если будет на то воля Будды...
      Пройдя краем Торжища, полюбовавшись на многочисленные фрукты, овощи, колбасы и с трудом удержавшись от того, чтобы купить "танхулу" - покрытые глазурью сладкие мелкие яблочки на деревянной палочке, Баг и Стася вышли на улицу Хлеборобов и здесь, дождавшись автобуса, поехали в центр.
      За окнами медленно проплывали двух- и трехэтажные домики, церквушки, сады и парки, где заснеженные деревья тянули голые ветви к небу, - при всей своей бестолковой беспорядочности Мосыкэ была удивительно ордусским городом, вольготно разбросавшим улицы и переулки по пленительным холмам и низинам. Баг, попадая сюда, никогда не отказывал себе в удовольствии побродить по бойко пляшущим кривоколенным улочкам, полюбоваться на древний Кремль, или Кэлемули-гун, как его нередко именовали гости города... поглядеть, задрав голову, на устремленный куда-то к чертогам Небесного Императора шпиль Мо-сыковского великого училища... потом, подъехав к нему поближе, наоборот, полюбоваться на город с Горы Красного Воробья... прогуляться по набережной, взойти на тридцатитрехъярусную обзорную пагоду Храма Тысячеликой Гуаньинь, недавно отстроенную заново, - старая кренилась набок на протяжении двух столетий и в тридцатые годы, небрежением тогдашнего мосыковского градоначальника Серго Кагановича Ягодиныца обрушилась, - после чего градоначальник понес суровое, но справедливое, согласно действующим уложениям наказание: был внятно бит большими прутняками и понижен в ранге до чина, равного старшему привратнику мелочной лавки, без права переписки с князем, а наипаче - с императором.
      Пагоду восстанавливали почти пятьдесят лет: требовалось заново нанести на стены и балки затейливую древнюю роспись, воспроизводящую подённо почти двадцатилетнее путешествие великого Сюань-цзана в Индию за буддийской мудростью. Погибшая уникальная роспись, по мнению некоторых научников, по ценности могла сравниться с пещерными фресками Дуньхуана.
      Баг и Стася вышли из автобуса у переулка с многозначительным названием "Последний" и углубились в лабиринт улочек, причудливо петляющих с холма на холм. Вскоре Стася раскраснелась от ходьбы и едкого морозца, лицо ее немного оживилось; а вот Баг почувствовал некоторую усталость. Так всегда бывает: в череде важных дел, от которых ни на мгновение не оторваться, забываешь обо всем, не то что об усталости, и чувствуешь, как вымотался, только тогда, когда в делах поставлена последняя, решительная точка.
      Они остановились на углу Вторницкой и переулка Св. Клементия. В глубине переулка виднелось одноэтажное здание, фасад которого был выкрашен ярко-красным цветом, и поперек этого красного великолепия шли огромные буквы: "Алая рать". Ниже, мельче: "Новейшие и разнообразнейшие звукозаписи".
      Сердце неравнодушного к музыке Бага дрогнуло. В другой раз он не преминул бы заглянуть в широко распахнутые лаковые двери, потолкаться у прилавков, послушать варварских акынов и даже прикупить себе десяток-другой сообразных записей, но ныне, ввиду Стасиного траурного положения, это было решительно невозможно, и Баг, мысленно вздохнув, перевел взгляд на вывеску другого дома.
      - Ты не проголодалась, Стасенька?
      - А ты?
      - Наверное... Вот, смотри, какое место.
      - Ой...
      Вывеска - странная и в то же время многообещающая - гласила: "0-го-го! Ватрушки!" Далеко разносился явственный дух съестного, невольно заставлявший вспомнить о жизненно важных жидкостях.
      - Зайдем, пожалуй?
      - Конечно, зайдем, Баг...
      Раньше Баг, будучи в Мосыкэ, как-то не задумывался над тем, где бы вкусить пищи,- обычно время поджимало; а во время кратких прогулок низменные мысли о еде отступали перед прелестью города. Между тем оказалось, что поесть здесь не так уж и просто: харчевен, буфетов и закусочных в Мосыкэ было не в пример меньше, нежели в Александрии. Или, может, они прятались за такими вывесками, которые опознать могли лишь местные жители.
      Дверь из некрашеных струганых досок бесшумно отворилась, и Баг со Стасей оказались у полутемной деревянной лестницы.
      - Теперь куда? - в легком недоумении спросила Стася.
      Баг пожал плечами:
      - Наверх, наверное...
      Миновав промежуточную площадку с какой-то неприметной дверью, Баг и Стася поднялись по скрипучим ступеням до самого верха; потянув за бронзовую ручку, открыли другую, более внушительную дверь и оказались в Довольно странном помещении.
      Здесь пахло свежей выпечкой и... книгами. Узкие и неглубокие - на один ряд книг - шкапы перегородили помещение так и сяк, и около них стояли в изобилии маленькие столики, стулья и скамьи, на которых устроилось большое количество преждерожденных самого разного вида: собравшиеся в верхнем зале "О-го-го!", никуда не торопясь, смотрели книги, листали книги, читали книги и одновременно с этим закусывали, пили чай и кофей, а кое-кто - и напитки покрепче, курили и негромко беседовали. Над этим всем царил искусно выполненный на шелке призыв: "Выбрал книгу - заплати в кассу!"
      Оторопело застыв на пороге книжной лавки-буфета, Баг и Стася некоторое время с любопытством оглядывались по сторонам - внимания на них никто не обращал - а затем, пройдя мимо ближайшего столика, где, по соседству с сиротливой чашкой кофею, коротко стриженный молодой преждерожденный в теплом халате на лисьем меху и с серьгой в ухе сосредоточенно листал толстую, с обильными цветными картинками книгу некоего Е Воаня "Сообразное использование двенадцатиструнной балалайки в сладкозвучных отрядах. Том первый", углубились в книжный лабиринт.
      Даже бегло взглянув на полки, Баг убедился, что в "0-го-го!" есть буквально все. Любые книги. Все эти книги можно сколь угодно долго смотреть, а если понравится - и купить. А можно и не покупать, а просто так посидеть, неторопливо беседуя, со знакомыми у книжных шкапов. И Баг уже было нацелился подцепить с полки первый том последнего, незнакомого ему издания "Уголовных установлении династии Тан с комментариями Юя", как Стася дернула его за рукав.
      - Ой... Ужас какой...
      Проследив ее испуганный взгляд, честный человекоохранитель увидел в простенке между шкалами большой красочный плакат: из-под надписи "Она возвращается!!!" прямо на смотрящего шел некий до крайности изможденный преждерожденный, умотанный несвежими бинтами по самый кончик носа. Тощие и, что уж там, кривые ноги преждерожденного вязли в куче неясно прорисованного хлама, костлявые, длиннее тулова руки с невыносимо отросшими ногтями сей страхолюд алчно тянул к зрителям, и по левой, украшенной замысловатым браслетом, текла неправдоподобно темная кровь. Снизу плакат украшала подпись: "Эдуард Хаджипавлов. Злая мумия-2".
      "Совсем совесть потеряли, - подумал Баг. - Здесь же дети бывают. А ежели, скажем, беременная женщина заглянет книжечку о материнстве приискать? Возьмет да прям тут же и родит с перепугу!"
      - Пойдем, Стасенька.
      По дороге вниз Багу пришло в голову открыть другую дверь - ту, что они миновали, когда поднимались. Оказалось - не зря, ибо они очутились в обширном трапезном зале вполне привычного вида.
      По всей вероятности, кухня "0-го-го!" была настолько замечательна, что никто не мог пройти мимо, не отведав, - трапезный зал оказался полон так же, как и книжно-буфетный, и некоторое время Баг и Стася растерянно топтались в дверях, ожидая появления какого-нибудь служителя в привычном глазу александрийца белом хрустящем халате.
      Так всегда в небольших городах. В Александрии Багу и в голову не пришло бы разыскивать себе и подруге место самостоятельно: уже у входа они бы оказались на попечении вежливого, расторопного прислужника, который устроил бы их возможно удобнее, даже если пришлось бы разделить столик с кем-то еще; убедился бы, что гостям и правда хорошо, принял бы заказ и бесшумно улетучился на кухню, дабы через несколько мгновений порадовать их горячим чаем и небольшими влажными полотенцами для рук и лица. Но то в Александрии...
      В "0-го-го!" дела велись иначе: служители в зале были, но, крайне занятые другими посетителями, сновали между кухней и залом как белые молнии, и тогда Баг, махнув рукой на приличествующие случаю церемонии, направился к столику - который углядел в неясном свете стенных светильников, - где одиноко сидел в глубокой задумчивости немного нескладный, высокий молодой человек с длинным бледным лицом и с чашкой в отставленной в сторону руке.
      - Вы позволите? - вежливо спросил его Баг, окинув внимательным взглядом отороченный мехом теплый халат, шелк коего был расшит вызывающей роскоши аистами, стремящимися в горние выси, к обителям бессмертных. Преждерожденный, держа тонкими, длинными пальцами чашку рисового цзиндэчжэньского фарфора, соперничающего в толщине со скорлупой куриного яйца, оторвался от дум, в которые был погружен полностью и без остатка, стремительным движением другой руки накрыл беззвучно чашку крышкой и перевел взгляд на Бага и Стасю.
      - Прошу прощения?
      - Вы позволите нам присесть рядом с вами, драгоценный преждерожденный? - терпеливо повторил вопрос Баг. - Все прочие столики заняты, лишь за вашим есть свободные места. Конечно, если вас не обременит наше присутствие...
      Обладатель тонких музыкальных пальцев окинул рассеянным взглядом полумрак буфета: зал действительно был полон, и только он со своей чашкой чаю и чаркой сливового вина сидел в одиночестве.
      - Да, конечно, конечно, располагайтесь... - Пальцы выбили на лаковой столешнице короткую нервную дробь и ухватились за чарку. Баг пододвинул Стасе стул, и они уселись. Мимо мелькнула молния белого халата:
      Рады-вас-приветствовать-драгоценные-преждерожденные-мгновеньице-извините-сейчас -я-буду-весь-внимание... - Легкий вихрь встряхнул бумажные салфеточки, торчавшие из пасти бронзовой лягушки, набычившейся посреди стола.
      Вихрь пронесся обратно, оставив перед Стасей и Багом аккуратные папочки, украшенные видом Кэлемули-гуна и надписью "Кушанья нынче".
      Целых два прислужника понесли мимо большое блюдо с крупной уткой в яблоках, аромат донесся нешуточный, и Стася умоляюще взглянула на Бага, да и у того в животе взыграли марши, а сосед - дернулся, широко открытыми глазами проводил блюдо, а потом, чуть не смахнув на пол чарку и чашку, рванул халат на груди и стал что-то искать за пазухой.
      "Бедняжка... Как он голоден..." - подумала сочувственно Стася.
      "Это что же, и мы так же оголодаем, ожидая?!" - с легким испугом подумал Баг.
      Сосед же выхватил из-за пазухи несколько листов бумаги и ручку, бросил листки на стол и, сделав пальцами несколько плавных движений, склонился над бумагой. Начал писать. Задумался, схватился за лоб тонкой рукой. Что-то вычеркнул. Погрыз ручку. Опять поиграл пальцами. Невидящим взглядом впился в Стасю и смотрел так долго, что девушка смущенно заерзала. И снова принялся писать. Писать и черкать.
      "Творческий процесс",- догадался Баг.
      Подлетел учтивый румяный служитель, поставил, почти уронил на столик чайник с жасминовым чаем, смахнул с подноса чашки (ни одна не разбилась и даже лишний раз не звякнула), стремительно налил чаю и, молниеносно приняв заказ Стася пожелала овощной салат без приправ и доуфу под соевым соусом, Баг из солидарности взял себе то же, - снова исчез.
      - Ну что же, - неуверенно промолвил Баг, окидывая взором полутемный зал, полный людей, - тут неплохо...
      - Да, только... - начала было Стася, но тут их худощавый сосед, уже несколько мгновений сидевший без движения, перебил ее самым несообразным образом.
      - Позвольте, - внезапно заговорил он,- позвольте мне, ничтожному, не будучи представленным, прочитать вам убогое стихотворение, пришедшее на ум буквально только что!
      Собиравшийся посмотреть на него строго Баг при такой постановке вопроса примирился с поэтической примесью к обеду - тем более что самим обедом покамест и не пахло - и вопросительно взглянул на Стасю. Литераторы всегда вызывали у него почти детский интерес, как диковинные жуки или бабочки. А что перед ними сидел именно литератор, Баг теперь уже не сомневался. Об этом говорил хотя бы совершенно отсутствующий взгляд; подобные взгляды Баг видел несколько раз у преждерожденного Фелициана Гаврилкина, когда тот в харчевне "Яшмовый феникс", ломая карандаши и роняя телефоны, вдохновенно строчил на салфетках газетные передовицы, да еще разве у научников, хотя бы у Антона Чу, разглядывающего розовую пиявку: вроде смотрит, а - не видит. Думает. Ну-ка, ну-ка...
      - Да, пожалуйста... - Стася была явно заинтересована.
      Сосед решительно воздвигся из-за стола, и стало видно, какой он нескладный и худой - роскошный халат был явно велик поэту, - принял горделивую позу, простер перед собой руку и, закрыв глаза, торжественно и внятно продекламировал:
      Крякает утка надсадно в ночи.
      За ногу тянет ее Епифан.
      Птица мечтает в небо взлететь.
      Не суждено: быть супу! Быть!
      - после чего сел на место, откинулся на спинку стула и окинул Бага и Стасю взглядом человека, честно исполнившего свой нелегкий долг.
      - Ну как?
      "Обалдеть... Эх... Только лучше бы сейчас супчику, да с потрошками..." - отрешенно подумал честный человекоохранитель, но вслух ничего не сказал.
      - Это... интересно, - запнувшись на мгновение, кивнула Стася. - Очень любопытно. Очень.
      - Да уж... - неопределенно протянул Баг, когда долговязый литератор, ожидая реакции, взглянул на него. Впрочем, Баг ничего не понимал в высокой поэзии. И не пытался даже. Стася оживилась - уже славно.
      Тут до их столика донесся звон бьющейся посуды: в середине обеденного зала, роняя на пол блюда и чаши и опрокинув стул, вскочил представительного вида преждерожденный и - со стуком опустив ладони на стол, навис над своим соседом, сухощавым ханьцем средних лет, в массивных очках и с совершенно седыми волосами. Несколько мгновений он сверлил ханьца взглядом, а потом выпрямился, громогласно сказал: "Не выйдет! Нечего вам делать на этих похоронах!" - и покрутил перед его носом толстым пальцем, украшенным перстнем; метнул из рукава на стол связку чохов - жалобно тренькнула чашка, - развернулся и, оттолкнув подбежавшего служителя, большими шагами быстро направился к выходу. В дверях обернулся и на прощание пронзил так и не сделавшего ни единого движения ханьца долгим презрительным взглядом.
      Прислужники принялись собирать осколки.
      "Милое место... И правда "0-го-го"..." - подумал Баг, отворачиваясь.
      Слуга высокой поэзии между тем смотрел на происшедшее во все глаза, прерываясь лишь затем, чтобы что-то черкануть на своих бумажках.
      "Подробное описание поля боя составляет, что ли? Или опять стихи?!."
      Баг оказался прав: обладатель роскошного халата повернулся к ним и, видя на лице Стаси любопытство, кашлянул и прочел следующие потрясающие строки:
      Весной в селе я в грязной луже
      Гирудиц крупных двух узрел:
      Хотели жабу пить - удрала.
      Тогда впились друг другу в хвост!
      "И этот о гирудах... - печально подумал Баг. - Богатое, однако, у него воображение".
      И спросил:
      - Вы их знаете?
      - К сожалению... - с легкой гримасой отвращения отвечал сосед.- Но, право же, толковать о них не имею ни малейшего желания: пусть себе грызутся, пустой болтовней да чашкобитием таланта не докажешь! Лишь зря бумагу переводят. Сочинители на злобу дня... Хаджипавловы с Кацумахами... Талант, - он глубокомысленно приосанился, - дается от природы и развивается упорным трудом. Да-да. Упорнейшим трудом.- Отпил из чарки. - Когда сложишь в день тридцать-сорок стихов, а потом оставишь лишь две строчки или даже вовсе ничего, и так много лет,- тогда поймешь, сколь тяжело изящное слово!
      - Вы поэт, это сразу видно... - кивнула Стася. - А где же в ваших стихах рифма, извините?
      В ответ на это поэтически одаренный молодой человек удивленно вытаращил глаза, потом понимающе усмехнулся, поднял протяжный палец и, пристально глядя на Стасю, продекламировал, сопровождая каждое слово жестом словно заколачивал гвозди:
      Я не люблю рифмичные стихи!
      Они козлу подобны в огороде:
      Капусту жрет, ан молока-то нет!
      - Имеете право, - кивнул Баг.
      Тут появился прислужник и с необычайной быстротой расставил перед Стасей и Багом тарелки.
      - Ну, видите ли, рифма - это такая формальная вещь... - подхватил свою чашку сосед и приподнял крышечку.- В свое время я много и плодотворно, да-да, плодотворно работал с рифмой... - Он помолчал, наморщив лоб. - Но потом разочаровался. Да-да. Совершенно разочаровался. Потому что, как учил великий поэт Ли Бо... - В этот момент в рукаве у Бага запиликала трубка, и Баг, так и не узнав, чему же учил древний мастер изящного слова, приложил руку к груди в знак извинения и достал телефон.
      "Кто бы это? Надеюсь, не из Управления..."
      - Вэй?
      - Драгоценноуважаемый ланчжун Лобо?
      - Да, я.
      - Ой, то Матвея Онисимовна Крюк звонит, мать Максимушки. Слышите меня?.. Вы зараз к нам на Москву не собираетесь?
      Богдан Рухович Оуянцев-Сю
      Александрия Невская,
      Апартаменты Богдана Руховича Оуянцева-Сю,
      4-й день двенадцатого месяца, первица,
      поздний вечер
      Падал снег.
      Огромные тяжелые хлопья рушились мощно и ровно, вываливаясь из рябого от их летящего изобилия ночного неба - и снова съеживались, и пропадали внизу, лепя город, как дети лепят снеговиков. За сырым снегопадом, за рекой стояли, помаргивая сквозь пелену, разноцветные огни Парковых Островов1; если смотреть долго, казалось, это снег остановился в воздухе, а огни летят и летят вверх, в небеса.
      1 Как уже упоминалось в "Деле о полку Игореве", дом Богдана располагался на улице Савуши, названной именем древнего богатыря-степняка. Из упоминаний в иных произведениях X. вап Зайчика переводчикам известно, что Савуша геройски погиб в Византии в 1345 году. Как и множество других ордусян, выполнявших по зову сердца свой интернациональный долг, он участвовал в гражданской войне па стороне законного православного императора Иоанна Кантакузина и пал в бою против византийских сепаратистов и активно поддерживавших их деньгами и прямой военной силой латинян. Известно, что в нашем мире пана Климент VI в 1343 году призвал всю Европу к крестовому походу в поддержку прокатолических противников Кантакузина; вероятно, нечто в этом роде происходило и в раннсордусскую эпоху.
      Падал, вываливаясь из невидимого неба, снег.
      Падал, вываливаясь из невидимого будущего, новый век.
      Можно сколько угодно твердить себе, что, ежели считать от Хиджры, наш мир окажется не в пример моложе; можно утешительно вспоминать, что нынче подходит к концу лишь девятый год под девизом правления "Человеколюбивое взращивание", и следующий окажется всего-то десятым - если, конечно, Небо не даст императору знак сменить девиз и начать бег времен сначала... Но факт оставался фактом: до две тысячи первого дня рождения Христа оставалось едва ли три седмицы.
      Нежный голосок Фирузе, мурлыкавший в детской вечное "Баю-баюшки", умолк. Почти беззвучно в своих мягких, ярких туфлях с загнутыми вверх носами Фирузе подошла к мужу и молча остановилась рядом.
      Богдан глядел в ночь.
      Его душа, точно сушащаяся шкура только что добытого и освежеванного зверя, была растянута на крайностях. Одна - благостное, умиротворенное счастье. И другая - саднящее чувство того, что он, Богдан, словно отработавший свое трутень, больше, в сущности, жене не нужен.
      На такие мысли мог быть лишь один ответ.
      Богдан обнял жену, и она преданно прижалась щекою к его плечу.
      Плоть наша - от тварей, но души - от Бога.
      Новый век в жизни Богдана и Фирузе начинался, не дожидаясь круглых дат.
      - Красиво, - завороженно шепнул Богдан, по-прежнему глядя в полную мерцающих падучих полос темную пропасть окна.
      - Конечно, красивая, - тоже негромко ответила Фирузе. Грех было говорить громко, когда снег валит так тихо. - И носик твой, и подбородок...
      Он смолчал, и лишь крепче прижал к себе жену.
      "Мое тело тоже пропитано хотениями недушевными", - подумал Богдан, и в памяти его сразу всплыло из Иоанна Лествичника: "Как судить мне плоть свою, сего друга моего, и судить ее по примеру всех прочих страстей? Не знаю. Прежде, нежели успею связать ее, она уже разрешается; прежде, нежели стану судить ее, примиряюсь с нею... Она навеки и друг мой, она и враг мой, она помощница моя, она же и соперница моя; моя заступница и предательница. Скажи мне, супруга моя - естество мое, как могу я пребыть неуязвляем тобой?"
      - Ты изменился, - сказала Фирузе после долгой паузы.
      - Как?
      Она опять помолчала.
      - Повзрослел.
      Богдан чуть улыбнулся.
      - Неудивительно, - сказал он. - Из кандидатов в отцы одним махом стать кандидатом в деды!
      Фирузе чуть покачала головой.
      - Нет, не только. Соловки не отпускают...
      Еще вчера вечером Богдан все рассказал Фирузе без утайки. Таить не хотелось, да и возможности не было; вопрос о том, почему младшая супруга не дождалась ее возвращения, Фирузе задала мужу одним из первых.
      - Для нас это плохо или хорошо? - спросил Богдан.
      - И плохо, и хорошо, - ответила Фирузе, - иначе не бывает. Таким ты мне люб больше... теперь. Девчонка вполне может любить мальчишку, но взрослой женщине нужен взрослый мужчина. Я только очень боюсь, что... - Она запнулась.
      Богдан, не выдержав ожидания, спросил:
      - Что?
      - Что ты чувствуешь себя перед ней виноватым.
      - Перед кем? - глупо спросил Богдан.
      - Перед Жанной,- спокойно пояснила Фирузе.
      Богдан помедлил.
      - Почему это тебя пугает?
      - Потому что ты очень хороший человек. Обычные люди ненавидят, а то и презирают тех, перед кем чувствуют вину. А очень хорошие... - у нее дрогнул голос, - начинают их любить всем сердцем. Я боюсь, ты так теперь в нее влюбишься, что я стану тебе... неважной. Две жены - дело житейское... но я не хочу, чтоб ты ее любил крепче, чем меня. Особенно теперь, когда ее нет. Будешь обнимать меня, а вспоминать ее. Этого я не выдержу.
      - Нет, - горячо и сбивчиво начал Богдан. - Фира, нет...
      - Молчи, - ответила она, - не говори ничего. И я не стану говорить ничего, хотя... может, и надо бы сейчас, но... То, что я буду любить тебя всю жизнь, ты и так... веришь. И я. Это вроде веры во Всевышнего. Молчи. Я верю, что лишней боли ты мне не доставишь, ты добрый, а неизбежная - неизбежна. Пусть все идет, как идет. Мы живем, Ангелина спит... снег падает.
      - До лета рукой подать, - в тон жене добавил Богдан. Помолчали.
      - Ты хотел бы с нею снова увидеться? - спросила Фирузе.
      - Не знаю, - ответил Богдан.
      Возвышенное Управление этического надзора,
      5-й день двенадцатого месяца, вторница,
      утро
      Главный цензор Александрийского улуса, Великий муж, блюдущий добродетельность управления, мудрый и бдительный попечитель морального облика всех славянских и всех сопредельных оным земель Ордуси Мокий Нилович Рабинович крепко, обстоятельно пожал Богдану руку и указал на кресло для посетителей.
      - Ну, с возвращением, - сказал он и сам уселся на свое начальническое место, прямо под висящим на стене портретом Конфуция. С удовольствием, внимательно оглядел Богдана сызнова.
      - На пользу тебе пошло богомолье, Богдан Рухович. Похудел, подтянулся, заматерел...
      Чуть слышно гудела да изредка пощелкивала под потолком немолодая газосветная лампа. За окошком, полускрытым тяжелыми шторами, уже погасли фонари; теперь там безрадостно вытаивали из серой мглы призраки заваленных снегом деревьев и домов, мало-помалу наливались объемом и плотью.
      - С возвращением, - повторил Великий муж. - Еще раз прими мои поздравления. Дочка - красавица! Как увидел ее на воздухолетном вокзале... сомлел, честное слов сомлел! А ты каков теперь? Обрел равновесие душевное?
      Богдан задумался, как ответить, но Раби Нилыч, истолковав его молчание по-своему, замахал на заместителя обеими просторными, как лопухи, ладонями:
      - Впрочем, что это я? Разве такие вопросы задают?
      - Да нет, задают, конечно, - сказал Богдан. - Только вот ответить не просто... В чем-то обрел.
      - Барух хашем, - кивнул Раби Нилыч. - Готов приступить к работе?
      - Всегда готов, - ответил Богдан и улыбнулся. Мокий Нилович удовлетворенно хмыкнул в ответ.
      - А вы-то как? - не утерпел Богдан. - Ваше-то как здоровье?
      Кустистые, черные с проседью брови Великого мужа парой могучих улиток сползлись на переносье.
      - В таких случаях принято отвечать: не дождетесь, - проговорил он мрачновато. Помедлил. - Да нет, я понимаю, что ты имеешь в виду. Дозу я получил не полную, один раз только успели поставить пиявиц, потом-то вы с ланчжуном Лобо, слава Богу, повязали аспидов... И все равно - проверяли меня и так, и этак... да и не только меня, как ты можешь догадаться. Вывод такой: кто был опиявлен избранно на предмет симпатии к челобитной той окаянной, те вне размышлений, хороша она иль плоха, остались людьми вполне нормальными1. А поскольку вопрос о челобитной снят, угрозы нет. Хотя, конечно, так или иначе скоро на отдых пора... От греха подальше.
      Ну, разговор-то о том, что пора ему, старику, на отдых, Мокий Нилович заводил с Богданом не в первый раз. Хорош старик! Да на таких стариках Поднебесная и держится!
      - Знаешь, - понизив голос, доверительно сообщил Великий муж Богдану, успокаивали меня наши ученые не раз и не два, а все ж таки... хожу и словно мину замедленную в себе ощущаю. Взорвется когда-нибудь, или дохожу свой век невозбранно, сам себе господин? Боязно... Умом понимаю, что ученым надо верить, а сам подчас все-таки дергаюсь. - Он вздохнул. - Как вы тогда с другом твоим так споренько все это раскрутить ухитрились... да как бережно... Сколько б людей еще так вот мучились теперь, если бы не вы. - Он на миг сокрушенно поджал губы. - А все ж таки нескольких заклятых на полное подчинение мы упустили, до сих пор найти не можем.
      1 Здесь речь идет о событиях и последствиях событии, описанных в "Деле о полку Игореве".
      - Неужто?
      - А ты не ведаешь? Ну да; ты на островах сидел... На полное подчинение-то заклятым - им куда хуже нас, тех, кого только на челобитную наговаривали... Вот они и разбежались кто куда - то ли последние повеления Игоря-князя своего выполняя, то ли что... Троих так и не нашли по сию пору. Может, сгинули где, а может... Не ровен час, кто-то случайно слово власти при них скажет...
      - Да нет, Мокий Нилович. Там же не слово, там целая фраза Козюлькиным состроена была, нарочито бессмысленная, так, чтоб оные случайности сугубо исключить и только за собою закрепить заклятых и возможность им приказывать. Нешто вы сами не помните?
      Мокий Нилович мрачно втянул воздух волосатыми ноздрями.
      - Откуда ж мне помнить? - пожевал губами и тихо проговорил: - Вот ты ее мне сообщил?
      - Нет...
      - А чего ж так?
      Богдан пожал плечами.
      - Да случая не было...
      Рослые брови Мокия Ниловича снова сползлись.
      - Может, и случая, конечно, но и никому тогда, получается, сей случай не выпал. Я так понимаю, что... Побоялись и посейчас побаиваются ее при мне произносить. Вдруг как-то сработает? Береженого, знаешь ли, Бог бережет.
      Богдан вздохнул. В словах Великого мужа был определенный смысл. Может, и впрямь лучше не дразнить судьбу.
      - Хоть научились заклятых на подчинение из опиявленного состояния выводить, но...
      - Вот и Баг мне давеча сказывал, что соседа его, уж на что он разумение потерял, за истекшие месяцы совершенно образумили! - обрадовавшись поводу сменить тему, подхватил Богдан.
      - Да, кого удалось вовремя в лечебницу управления доставить, те возвращены к полноценной жизни, - кивнул Раби. - А все ж таки долго еще от собственной тени шарахаться будем. Потому как, во-первых, не всех нашли, а во-вторых... сложное это все дело. Курить-то я так и не начал с той поры! Стало быть, какое-то воздействие сохраняется! Поверишь ли - даже запаха табачного до сих пор не переношу! И вот кстати...
      Богдан не раз слыхивал подобные "кстати" и уж догадался, что многоопытный дафу1 не случайно уделил столько внимания этой теме. Не стал бы он углубляться в воспоминания и излишний разговор о собственных подноготных немощах пресек, ежели бы не имел неких сугубо деловых оснований.
      - Твой первый рабочий день нынче, - сказал Мокий Нилович, - после отпуска-то. Вот и входи в дела помаленьку. Хочу тебе поручить одну жмеринку... безобидную, но странную какую-то. Нелепую.
      Богдан подобрался.
      - Слушаю, Мокий Ниловнч, - сказал он.
      - Долго языком молоть не стану. Незачем это, да и не в характере... Материалы посмотришь у себя, не так их много, и поручаю я тебе это скорей для разгона после долгого простоя. Это не Аслашв какой-нибудь, тут все люди утонченные, трепетные, и ни к каким активным действиям не склонные. А может, и неспособные к оным по роду основных занятий своих. И ты человек душевный, тебе с этой публикой как раз будет с руки разбираться. Безопасно. Спокойно. Но...
      1 Великий муж (дафу) - так спокон веку называлась в Китае должность начальника Цензората.
      - Да не томите, Раби Нилыч! - не выдержал Богдан.
      - Газет ты там, на Соловках, естественно, не читывал, в сеть не хаживал...
      - Телевизор не сматривал, - в тон начальнику добавил Богдан.
      - Не так давно, седмицу назад... буквально в один день вышли два романа литературных. Оба на одну тему. Про Крякутного и его отказ от исследований, из-за коего мы в столь беспомощном положении летом-то пред розовыми пиявицами очутились...
      - Так уж и про Крякутного?
      - Ну, произведения-то художественные, там фамилии все заменены, но понять можно. И самое смешное, что по фактам и сюжету все один к одному, только продолжение выдуманное в одном произведении - будто Крякутной герой, мол, святой праведник, а в другом - будто он чуть ли не изменник государственный.
      - Пресвятая Богородица...
      - И теперь писатели, авторы сих произведений, друг дружке в вороты халатов вцепляются и обвиняют один другого в так называемом плагиате. Надо разобраться, Богдан. Тонко так, уважительно... как ты умеешь.
      - Понятно... - с ощутимой толикой уныния протянул Богдан.
      - Однако ж тут еще одна закавыка, - поморщившись, проговорил Раби Нилыч. - Писали-то они, факты не с кустов собирая. Седмицы через две-три после того, как отъехал ты поститься, в некоторых средствах всенародного оповещения крохи сведений о деле Игоревичей проскользнули. Конкретно ничего, и повода начинать разбирательство о разглашении секретов не возникло ни малейшего... но само по себе непонятно: где-то ж утечка все-таки произошла! И тут, разбираясь с плагиатом, не худо бы заодно принюхаться, откуда вообще звон пошел. И, что характерно, Богдан - оба писателя знают, похоже, больше, чем в печати было. Оба. То есть они все это так подают, что, мол, тут творческий их домысел - но домысел-то у обоих одинаковый - и они сызнова ругаться начинают: "Ты у меня украл!" - "Нет, ты у меня украл!"... А сам-то домысел в точку попадает. У обоих равно. Понимаешь?
      - Понимаю, - после некоторой заминки проговорил Богдан уже куда более заинтересованно. Пальцем поправил очки. - Еще как понимаю...
      - И что ты понимаешь? - тоже помедлив, негромко спросил Раби Нилыч.
      - Не исключено, что кто-то из опиявленных на полное подчинение, из тех, что в розыске до сих пор, мог к кому-то постороннему случайно во власть попасть... и уж в полном-то подчинении он ничего скрыть был не в силах. Рассказал всю свою судьбу. А там пошло-поехало. Стало быть, проследив цепочку, мы на несчастных, кои все еще без лекарской помощи маются, выйдем наконец.
      - Правильно мыслишь, Богдан, - сказал Великий муж. - Но... больше тебе ничего не приходит в голову?
      Богдан покусал губу, а потом упавшим голосом ответил:
      - Приходит.
      - Вот то-то, - глухо проговорил Мокий Нилович.
      Апартаменты Богдана Руховича Оуянцева-Сю,
      5-й день двенадцатого месяца, вторница,
      середина дня
      Работать с материалами новых дел Богдан предпочитал дома. Что в Управлении "Керулен", что дома "Керулен"... линии защищены одинаково... а, с другой стороны, дома кресло - домашнее, обед - домашний, чай-кофей - тоже домашний...
      Богдан постоял у окошка, провожая взглядом Фирузе, неторопливо катящую коляску к буддийскому храму, - именно подле храма перелетал через Невку ближайший к дому Богдана мост на Острова. Снегопад затих еще ночью, но нападало столько, что коляска чертила отчетливо видимый даже с высоты след в рыхлой толще на тротуаре; то и дело от порывов ветра плотные груды неслышно обваливались с ветвей и, рассыпаясь в полете, рушились вниз. От перекрестка на стихию уж наступали двое бодрых усатых дворников с лопатами, оставляя позади себя чистый тротуар. Почувствовав взгляд мужа, Фирузе оглянулась на окна, увидела Богдана и помахала ему рукой. Потом покатила дальше, мимо вереницы огромных комковатых куч, оставленных на обочине Савуши спозаранку прошедшими снегоочистителями.
      Одомашненный сугроб крупитчатого снега, подтаявшего и на краях похожего своей студенистой прозрачностью на медузу, лежал и на подоконнике снаружи - ежели растворить окно, вполне можно поиграть в снежки.
      Богдан встряхнул головой и поправил очки. И пошел работать.
      Почти сразу он с неудовольствием выяснил, что начала всю катавасию памятная ему по делу о полку Игореве тележурналистка Катарина Шипигусева; грех сказать: ее интерес к Крякутному и пиявицам спровоцировал, может статься, сам Богдан своею просьбою позволить ему ознакомиться с ее рабочими записями съемок лечебницы "Тысяча лет здоровья". Сопоставив, вероятно, интерес минфа1 к лечебнице и то, что занимался он расследованием загадочных происшествий с боярами Гласного Собора, журналистка и впрямь имела возможность вычислить верную цепочку причин и следствий; следовало отдать должное ее проницательности. В начале девятого месяца Шипигусева выступила с серией сногсшибательных репортажей, в которых сумела увязать прекращение работы отдела гирудолечения в москитовской лечебнице и серию несчастных случаев с высокопоставленными персонами улуса. Правда, программирующие свойства розовых пиявок, хвала Господу, остались вне поля ее зрения. По версии Катарины, выходило так, что бояре пострадали из-за лечения противуправно завезенными из-за границы и недостаточно проверенными гирудами, в то время как Ордусь вполне могла бы иметь свои собственные, не в пример более лечебные - ежели бы Крякутной не прекратил генетических изысканий.
      1 Название высшей юридической ученой степени Ордуси - "минфа" переводится с китайского языка как "проникший с [смысл] законов". Такая ученая степень существовала еще и Древнем и средневековом Китае.
      Как водится у журналистов, версия преподносилась так, будто прямо на столе у Шипигусевой и сложилась сама собою; откуда и как были получены те или иные сведения, ничего не говорилось. Оно и понятно: кто же станет раскрывать свои междусобойные источники - да и были они, видать, таковы, что позволяли лишь строить догадки.
      Тут, правда, журналистка просто-таки попала в яблочко.
      По следу Шипигусевой ринулись целые сонмища деятелей всенародного оповещения. И ринулись они первым делом в Капустный Лог, к Крякутному.
      Поначалу, вероятно, великий генетик гонял их, потому что ни в новых материалах самой Катарины, ни у первых ее последователей записей бесед с самим Крякутным не появилось. Но в конце концов сурового капустороба, видимо, допекли, и он, тайн государственных отнюдь не раскрывая, объяснил вполне внятно и доходчиво: да, способствовал прекращению работ по генно-инженерному делу из опасений, что такое могучее средство воздействия на живой организм, прежде всего - человеческий, слишком уж легко может быть использовано во зло. И никогда, между прочим, этих причин своих действий не скрывал.
      Однако ж все вопросы относительно происхождения применявшихся в лечебнице гируд и наличия сходных по лечебным свойствам тварей ордусской выделки, а также вообще отечественных возможностей к производству живых существ с искусственно заданными свойствами пожилой ученый обходил полным молчанием.
      В сущности, даже и сам впервые вброшенный Катариной Шипйгусевой факт того, что с лечебнице применялись зарубежные искусственные пиявицы, так и не был ни доказан, ни опровергнут. Но разве это важно, когда речь идет не о научном диспуте, где на первое место ставится точность фактов, а о столкновении пылких чувств, коим недостоверность отнюдь не помеха!
      Чувства, однако, вскипели не у многих. Большинство, прознав о случившемся, конечно, пообсуждало на досуге и пиявиц, и Крякутного, попримеряло за чашечкой чаю-кофею на себя тот или иной вариант его поведения, - как без того? - по и только. Кто-то, верно, согласился в сердце своем с Крякутпым, кто-то - нет... И дело с концом. Принял человек решение свое - и Господь ему судья. Человекоохранители с делом справились - и слава Богу. Ордусь пиявками не возьмешь.
      Но нашлись и иные, числом малые - из тех, наверное, кто вообще более всего па свете любит других судить и вообще живет по завету "чужую беду рукой разведу". Проблемы, над коими специалисты бьются годами и десятилетиями, они единым махом решают в полминуты и очень обижаются, даже гневаются, когда их советам отказываются следовать. То, что продолжение исследований Крякутного могло бы привести, например, к созданию нового оружия ужасного, взбудоражило их до крайности.
      Сначала появилась в имевшей хождение по всему улусу газете "Небесная истина" огромная статья, озаглавленная ярко, хлестко и так, что, в общем, дальше и читать незачем, суть ясна сразу - "Осторожность? Нет, подлость! Личный выбор? Нет, измена Родине!".
      Единственное, в чем нуждаются подобные лозунги, будучи произнесены, это в подстановке конкретной фамилии, чтобы всем, а не только посвященным, ясно стало, кто именно обвиняется. Статья не оставляла сомнений в том, что и подлость, и измену совершил Крякутной. "На ту пору, как заокеанские поединщики наши куют небось пиявицу грозную, - возвышал гневный голос Симеон Гуковани, автор статьи,- великий на словах генетик наш - это еще проверить надо, для кого и в каких таких вопросах он был великий! - в Логу своем, середь капусты отсиживается и фигу в кармане Отчизне кажет..."
      Богдан припомнил целеустремленного, деловитого Дэдлиба, о совместной с коим борьбе против злоумных международных преступников сохранил, несмотря на всю ее краткость, самые приятные воспоминания, - и вздохнул.
      Да вспомнить хоть славного Люлю!
      Впрочем, он нихонец, стало быть, - почти что свой...
      А Юллиус?
      Поединщики, поди ж ты!
      А Крякутному каково? Он-то уж никак не заокеанский - а ругателям и горюшка нету!
      Следующие номера "Истины" и связанных с нею сетевых и бумажных изданий были заполнены обнародованиями негодующих писем двух-трех десятков читателей в адрес Крякутного (один даже грозился плюнуть в его сторону, а другой перестать покупать его капусту), а также обобщающими статьями, так и этак мусолившими богатые мысли первой.
      Однако не прошло и седмицы, как в столь же читаемой газете "Новая небесная истина" вышла не менее громкая и объемная статья под названием: "Предатель? Нет, святой!"
      "Если принципиально попытаться сохранить хотя бы на йоту объективности, - как-то несколько по-варварски сообщалось в статье, - то оценка не потерпит ни малейшего дуализма и плюрализма. Мы со всей несомненностью поймем, что секвестр исследований был для Крякутного актом высочайшего гражданского мужества и самопожертвования, так как ученый отдал себе недвусмысленный отчет в том, что Ордусь и без того уже чрезмерно, пугающе велика и мощна относительно всего мирового сообщества и явственно нуждается в сокращении если не территории и не народонаселения, - хотя и эти сокращения, мы уверены, лишь порадовали бы всех наших соседей! - но по меньшей мере своего научного потенциала. Такое сокращение никоим образом не может повредить Ордуси, но, напротив, в конечном счете укрепит и гуманнзирует ее внешние сношения - а следовательно, пойдет именно ей, Ордуси, в конечном счете когда-нибудь на пользу. Мученик, однако, прекрасно понимал, как отнесутся к его подвигу во имя человечества наши эрготоусные патриоты..."
      Богдан вздохнул сызнова.
      Сия статья также потянула за собою череду писем в редакцию - правда, на сей раз сочувственных, поощряющих и подчас даже весьма слезливых; а несколько чрезмерно отзывчивых и нигде не работающих молодых людей, не очень разобравшись, в чем, собственно, дело, в течение двух-трех дней бродили, согреваясь пивком, кругом некоторых капустных лавок на центральных рынках Мосыкэ - они называли свое праздношатание варварским словом "пикетирование", имея в руках своих лозунги "Свободу зеленным ларькам Крякутного!" и "Руки прочь от капусты мученика!".
      Однако в массе своей ордусяне поразительно мало внимания обратили на эту яростную схватку. Крепка оказалась их вера в то, что, с одной стороны, Ордуси ничего совсем уж гибельного грозить не может, а с другой - что не может и человек быть таким уж неразбавленным негодяем. Как сказала накануне Фирузе, вспомнил Богдан благоговейно и нежно, лишней боли ты мне не доставишь, а неизбежная - неизбежна, мы в это просто верим, как во Всевышнего...
      Насколько мог судить теперь Богдан, наиболее распространенной реакцией на столь сущностный, казалось бы, прилюдный спор былоснисходительное, несколько уже утомленное, но, в общем, совершенно беззлобное: "А, ну, это опять эти..."
      Та же мысль, собственно, первым делом посетила и самого минфа. Дело в том, что газета "Небесная истина" была главным печатным изданием религиозной секты хемунису, а газета "Новая небесная истина" - главным изданием религиозной секты баку. Приверженцы обеих сосредоточивались почти безраздельно в городе Мосыкэ, и тому были исторические причины.
      Чуть менее полутора веков назад великобританские варвары покорили Египет и жизнь в нем стала поспокойнее; лишь тогда в сей древней и удивительной стране наконец-то смогли начаться систематические древнекопательские изыскания. Понятно, что Египет сразу привлек множество древнекопателей - в основном, конечно, из Европы; ордусским ученым хватало собственных древностей.
      В 1896 году по христианскому летосчислению близ местечка Накада, южнее города Абидоса, французский древнекопатель Амелино отрыл в раскаленных песках гробницы фараонов самой первой египетской династии, и среди оных - последнее упокоение начального царя египетского, царя-объединителя, известного еще по манефоновским спискам под именем Мины. На водруженной в специальной пазухе при саркофаге костяной табличке царь этот именовался сначала божественным именем Гор (то есть портретом сокола в профиль), а потом - определительной картинкой пониже, изображавшей в сем случае нечто не очень внятное, но явственно весьма загребущее и хватательное; оттого в исторической науке установилось для этого величайшего правителя имя Гор Хват. Сенсацию произвело мастерство похоронных дел мастеров - в саркофаге обнаружилась прекрасно сохранившаяся мумия египетского первоначальника в парадном облачении, с замечательно целым папирусом под покойно сложенными на груди руками. "Могила Мины - колыбель мировой цивилизации", - гласили, как выяснилось чуть позже, иероглифы на папирусе.
      Крайне изумило древнекопателей то обстоятельство, что секреты подобного мастерства оказались затем утеряны всерьез и надолго - по всей видимости, вскорости после смерти Гора Хвата. Во всяком случае, мумия уже прямого наследника Мины - на его костяной табличке был изображен, естественно, опять сокол, а под ним, в качестве определителя, громадное усатое насекомое, и потому за наследником установилось имя Гор Таракан - к моменту обнаружения начисто истлела, и уцелела в опустевшей гробнице лишь упомянутая табличка; последующих же царей первой династии, судя по всему, даже не думали мумифицировать, ограничиваясь водружением в подземных нишах соответствующих дщиц: Гор Початок, Гор, Славный Утробою, Гор Почка, Гор Одышка и Гор, К Чужим Добрый, на коем династия пресеклась, а Египет на сто лет был завоеван гиксосами.
      Варвары, вечно обуреваемые не очень понятной ордусянам страстью то и дело все перевозить с места на место, не могли, разумеется, удержаться от того, чтобы не вынуть саркофаги с мумией Мины Гора Хвата из древле предназначенной ей усыпальницы; некоторое время шла все более накалявшаяся перебранка промеж французами и великобританцами относительно того, в Британский ли Музей надлежит отправить сей шедевр или в Лувр; масштабные британцы указывали на то, что весь Египет ихний, стало быть, и Мина тоже ихний; французы же, как обычно, крохоборствовали и буквоедствовали - мол, француз копал, так, значит, в Лувре мумии и место. Бог знает, до чего могло бы дойти, но выход нашел хитрый президент французской республики Феликс Фор. В 1897 году, то бишь на следующий год после обнаружения гробницы Мины, он посетил Александрийский улус с дружественным визитом. Александрия и Париж на ту пору договаривались о сотрудничестве в области создания летательных машин тяжелее воздуха, ордусские материальные ресурсы и отточенная веками культура производства тут были как нельзя кстати, а к Франции Александрийский улус все ж таки самый близкий. Поскольку идея завоевания воздушного океана в конце прошлого века буквально-таки владела умами, установлению задушевных отношений президента Фора и князя Сосипатра придавалось очень большое значение, и сам приезд рассматривался событием чрезвычайным - и в знак дружбы и доверия французский президент подарил Ордуси мумию Мины купно с ее саркофагами. Князь Сосипатр сей заморский презент принял, отдарившись со свойственной ордусянам широтою натуры церковью Покрова-на-Нерли (благо ее все едино с места не стронуть); британцам, не решившимся, коль в число претендентов на мумию попала вдобавок Ордусь, упрямствовать долее, князь даровал, дабы не остались внакладе, одну из мраморных колонн крымского Херсонеса, величаво торчащих над морем еще со времен еллинской колонизации, - на берегу, слава те Господи, стоят, а британцы от воды далеко пешком ходить спокон веку побаиваются, вот и пусть им приятно будет, - и вскорости совместная работа по созданию летучей первомахины закипела. Уже через три года четырехвинтовой гигант "Илья де Муром", веяниями могучих моторов сдувая с мужчин шляпы и рыком оных заглушая радостные клики многотысячной толпы, поднялся в синее небо и без сучка без задоринки совершил пробный перелет из Массандры в Шампань. С высоты летунам хорошо видно было, как в Херсонесе кругом колонны, все тужась ее выковырять половчей, копошатся великобританцы; на пролете им помахали с высоты семидесяти шагов1 и оставили трудиться далее. Мина к тому времени был уж в Ордуси. Не решившись доверить столь ценный предмет изменчивой и коварной морской стихии, Гора Хвата со всеми его ближними и дальними саркофагами перевезли к месту назначения поездом, по железным дорогам, в тяжелогрузном опечатанном вагоне; сперва по британским владениям через Каир, Александрию Египетскую и Газу, к границе; а потом на Иерусалимский улус - и дальше через Тебриз и Бакы в русские земли. Местом последнего упокоения Мины князь Сосипатр установил Мосыкэ: уютный, несуетный - что называется, патриархальный - княжий городок, живописно раскинувшийся средь раздольных равнин, подходил для сего предназначения куда более, чем строгая, деловая, торопливая Александрия, и без того заполненная храмами самых разных конфессий. Специально для египетского изначаль-ника в одном из укромных переулков близ старой - и милой, как все старое, - улицы Орбат, как раз назади громадного дворца Мидэ2, был выстроен небольшой, но величавый, строгий храм в виде египетской пирамиды - не глад-костенной, вроде тех, коими вот уж тысячи лет пользуются Хуфу, Хафра или Менкаура, а такой, как в истинной раннеегипетской древности: ступенчатой, вроде как у Джосера; над вратами, ведшими в сокровенную глубину храма, золотом было начертано: "МИНА".
      1 У X. вал Зайчика здесь сказано "бу". Китайский метрический бу дословно "шаг", равен в настоящее время 1,6 м. Не следует думать, однако, что у китайцев столь длинные ноги и столь размашистая походка - просто спокон веку они считали за один шаг перемещение обеих ног, то есть два наших шага.
      2 Мидэ, или Мидэ-гун. букв.: "Дворец Сокровенной (т. с. Скрытой от посторонних глаз, тайной) добродетели". Насколько можно судить по различным упоминаниям в текстах X. ван Зайчика, здесь, вдали от столичной суеты, располагалось одно из подразделений Палаты Церемоний, ведавшее сношениями ордусских конфессий с иностранными епархиями.
      Население города загодя уведомили о прибытии драгоценного подарка; правда, в народном сознании новость преломилась, как это часто бывает, довольно причудливым образом. В день прибытия спецпоезда огромные толпы стеклись к вокзалу, поскольку, как со знанием дела наперебой рассказывали люди друг другу, нынче должны привезти на Родину какого-то важного покойника, до времени помершего на ордусской службе в чужедальней сторонушке; проводить подвижника в последний путь и собрались мосыковичи - как и все ордусяне, они весьма трепетно относились к тем, кто сгорел на работе во имя страны. Мумию и фараона Мину, слов таких слыхом доселе не слыхивав, в народе именовали исключительно "помруном", а вокзал как прозвали в тот день Померецким, так он с тех пор и назывался; в виду чрезвычайности событий прежнее, при постройке данное название в одночасье изгладилось из памяти народной и оказалось забыто напрочь.
      Именно вокруг Мины и сложилась вскорости странная новомодная секта, назвавшая себя "хемунису". Слово это тоже стародавнее и означает "царских рабов", в число коих, ежели верить ученым-папирологам, входило во времена Мины все имеющее профессии население державы, от воинов до музыкантов. Руководители, разумеется, к ним не относились, руководство - не профессия, а вдохновенное свыше действо; наоборот, руководителям, сообразно их рангу, давались в подчинение те или иные хемунису, но числились они все едино царскими, поелику принадлежали не персоне руководителя, но должности его. Отбирал фараон должность, отбирались и подчиненные хемунису. Раз в год на смотрах дети хемунису освидетельствовались местным начальством и распределялись по профессиям: особо рослые - в армию, особо долгорукие - в человекоохранительные органы, ну а немощные, картавые и прочие дуцзи1 - в культуру, раз уж ни на что более не пригодны... и сменить профессию впоследствии уж было никак невозможно. Далее механизм работал, будто часы: ни о чем не задумываясь, не заботясь даже накоплениями на черный день, ибо копить было нечего (собственностью рабов человеколюбиво не обременяли), хемунису трудились и славили фараона.
      Получалось, таким образом, что фараон управлял страной, как одной сложной, но вполне доступной для одного обобщающего взгляда машиной, при помощи всего лишь нескольких рычагов. Он один был вне ее нутряного, слаженного шестеренчатого верчения, он смотрел на нее со стороны, все видел и все понимал, и всегда знал, какой рычаг когда нажать. Единство действий всего народа, таким образом, обеспечивалось совершенно поразительное; недаром Египет стал великой державой на тысячи лет.
      Тут, казалось бы, можно усмотреть противуречие: ведь фараон, сам будучи тоже человеком-египтянином, вне этой машины никак быть не мог. Плоть от плоти ее, он при малейшем сбое шестеренок сам сбоил всего сильней, а при сбое пошибче машина в первую голову перемолола бы его самого. Но в ту пору все египтяне - в том числе, как это ни прискорбно, и сам фараон - были уверены, что верховный-то правитель есть не человек, а Бог. Всякие там Ра, Амоны-Атоны и прочие Озирисы есть не более чем разные воплощения одной сущности, и та же самая сущность воплощается в ныне здравствующем правителе.
      1 Высшая группа инвалидности, введенная еще танскнм нравом безглазые, безногие, безрукие, умственно ущербные.
      Эта-то величавая мысль (несколько надуманная, как полагал Богдан, и весьма блеклая в духовном смысле) и послужила отправной точкой для той веры, вокруг коей сгруппировались в Ордуси, - хотя на деле все они жили исключительно в Мосыкэ и ближайших окрестных селах, - несколько тысяч современных хемунису.
      В течение почти семидесяти лет хемунису невозбранно молились в гробнице бога Мины и без особого успеха, но с тем большею страстию в речах и поступках проповедовали свою веру. У них так выходило, что она является идеальной и с точки зрения реального государственного переустройства - что может удобнее, мощнее и послушнее машины с рычагами? - и с точки зрения нравственной: нет никаких мучений, нет ни малейших угрызений, нет изнурительных сложностей типа "с одной стороны, с другой стороны..."; даже личной ответственности нет. Что бог назвал хорошим, то и всем хорошо. Что бог-фараон осудил - то в помойку. Что для бога-фараона полезно - то нравственно, а что ему неугодно - то гадость несусветная... Похоже, хемунису искренне не понимали, отчего идеал их не кажется окружающим столь уж соблазнительным. Удобно же! Легко! А Богдан, со своей стороны, не мог понять, до чего же надо дойти в сердце своем, чтоб этакого-то самому возжелать. Воистину - люди разные. И недаром Учитель сказал: "Благородный муж старается довести до полноты в человеке то, что в нем есть хорошего, и не доводить до полноты то, что в нем есть плохого. Мелкий человек старается противуположным образом"1. А ведь в одном хорошо мужество, в другом - ученость, в третьем - совестливость; в одном плохо корыстолюбие, в другом нерешительность, в третьем - болтливость...
      Хемунису доводили до полноты малодушный, но, увы, естественный страх перед личной ошибкой и неудачей, присущий в той или иной степени любому, даже самому хорошему человеку.
      Однако же люди - разные, и всех на один крючок не подцепишь. В этом хемунису вскорости пришлось убедиться на собственном опыте. В начале семидесятых годов из их же собственных - вполне, казалось, сплоченных - рядов выделилась еще одна секта; в нее вошли, главным образом, дети самых именитых и состоятельных хемунису, и назвались они древнеегипетским словом "баку". Насколько, опять-таки, можно верить египтологам - а и те и другие сектанты верили им безоговорочно, - так назывались во времена фараонов немногочисленные и очень дорогие рабы частные; известны случаи, когда вельможи, имевшие благодаря должностям своим сотни хемунису, гордились приобретением одного баку настолько, что делали о том особые настенные надписи.
      1 "Лунь юй", 12:16.
      Баку были совершенно согласны со своими духовными - а зачастую и вполне плотскими - отцами в том, что общество есть машина, но, по их понятиям, в фараоне, расквартированном вне ее маховиков, подшипников и приводных ремней, она отнюдь не нуждалась; главным лозунгом баку стало "освобождение рабов", поскольку, по их представлениям, частный раб являлся куда более свободным человеком, нежели раб царский. В том, что нет фараона, витающего вне машины и объемлющего всю ее снаружи, ровно некий эфир, заключалась, по представлениям баку, предельно возможная для людей свобода.
      Машина же общества должна была работать сама собой - на это "само собой" баку от всей души и как-то очень по-детски уповали; ей надлежало автоматически регулироваться своими внутренними механизмами, главным из коих (а ежели со вниманием вдуматься в их догматику, единственным) баку считали обмен продуктами труда свободных частных рабов между их, этих рабов, владельцами. Обмен, по мнению баку, был земным воплощением движения бога Солнца Ра по небу в чудесной ладье, которая вечером прячется за горизонт на западе, а утром обязательно выныривает из-за горизонта на востоке; непреложность и нескончаемость этого кольцевого движения, дарующего тепло и свет всем, кому ума хватает не прятаться в тени, а старательно и неутомимо болтаться по солнцепеку, олицетворяли для них циркуляцию товаров; а товаром для них было все под небом.
      Что бы ни случилось, вольное течение обмена все выровняет и все выправит. Главное, чтобы не мешал никто со стороны. Смухлевал так смухлевал, украл так украл... это все случайные отклонения, которые приведет в божеский вид сам же обмен - только не надо говорить об этих отклонениях нехороших, бранных слов; честных и нечестных нет, просто кто-то лучше умеет вести дела, кто-то хуже, у одного есть практическая жилка, а другой совершенно ее лишен и все время попадает впросак, вот как это надо формулировать; а главное - что никто никого не давит.
      По сути, место бога-фараона у баку занял совсем уже безликий бог-обмен; нравственно все, что ему способствует, а все, что ему мешает, святотатство.
      Богдану всегда думалось, что такую теорию могут измыслить лишь те, кто смалу страстно мечтал жульничать, но боялся поначалу родителей, а потом человекоохранителей. Вот когда человекоохранителей отменят, как препятствие свободе, - тогда эти люди, пожалуй, решатся приступить к делам. Наверняка, думал минфа, баку, назвавши себя этим древним словом, рассчитывали, буде мир перевернется по их воле, стать не баку, а владельцами баку.
      Между сектами зачем-то развернулось ожесточенное идейное соперничество. Такого накала страстей и религиозной нетерпимости Ордусь давненько не видала - но, поскольку секты были невелики и в основном шумели в небольшом и тихом городе Мосыкэ, близ гробницы Мины, Ордусь не больно-то их замечала; люди молились своим богам и занимались своими делами. Ожесточенность схваток вредила и хемунису, и баку - слишком уж неприглядно и те и другие подчас выглядели.
      Например, баку не так давно принялись на все лады словесно осквернять и хаять главную святыню хемунису - гробницу Мины и его вот уж пять тысячелетий мирно каменеющее сухонькое тельце; пожилые и растерявшие бойцовский задор хемунису лишь не очень умно - и оттого особенно грубо - отругивались.
      То вдруг лет пять-семь назад несколько писателей-баку принялись слагать страшные истории о том, что мумия Мины по ночам бродит по Мосыкэ и пьет кровь младенцев; но мосыковичи не испугались. Правда, некоторые молодые люди, влекомые зовом беспокойной и честной юности, на протяжении нескольких седмиц с фонарями в руках пытались обнаружить злокозненного помруна-кровососа, но вотще; ночные прохожие над ними добродушно посмеивались, небезосновательно подозревая, что то не более чем новый интересный предлог дружески погулять в ночи.
      То иерархи баку начинали бить во все доступные им колокола и гонги, призывая покончить с язычеством посреди боголепной Мосыкэ (вспоминали и о боголепии, когда к слову приходилось), вытащить Мину из его ступенчатой гробницы и похоронить, как они выражались, "по-человечески"; но очень уж неубедительно звучали боголепные речи из уст тех, кто молился на обмен; мосыковичи лишь досадливо отмахивались, тем более что великолепная гробница и древняя мумия в ней давно уж стали одной из главных достопримечательностей города, а прогулка мимо пирамиды еще в середине века вошла в число любимых и у молодежи, и у людей зрелых да многоопытных. Среди мосыковских недорослей самых различных вероисповеданий считалось особым, как в таких случаях на варварский манер говорят, шиком "дернуть пивка с Миной" - ну не в самой гробнице, конечно, но где-нибудь очень поблизости, скажем, прямо на выходе из нее, после церемонии поклонения мумии; впрочем, как и подобает ордусянам, детки старались по возможности не оскорблять чувств искренне верующих в фараона хемунису. Что же касается баку, - кто-то из разумеющих по-нихонски мосыковичей вспомнил, что именно таким образом читается у нихонцев иероглиф, обозначающий фантастическое животное с телом медведя, хоботом слона, глазами носорога, хвостом быка и лапами тигра,- словом, нечто вовсе несусветное, кажись, похлеще родных ордусских сыбусяна и пицзеци1, и, главное, наскоро склеенное из частей совершенно разнородных, вкупе отнюдь не жизнеспособных; особо остроумные сообразили, что сей иероглиф, по-ханьски читаемый "мо", в легендах Цветущей Средины тоже обозначает мифического зверя, известного своею неутомимостью в пожирании металлов, особливо драгоценных.