Современная электронная библиотека ModernLib.Net

газета завтра - Газета Завтра 215 (54 1998)

ModernLib.Net / Завтра Газета / Газета Завтра 215 (54 1998) - Чтение (стр. 6)
Автор: Завтра Газета
Жанр:
Серия: газета завтра

 

 


А Кафку и на Западе признали только лет десять спустя после его смерти. И у нас он издается уж лет 35…”Беатрикс все это слушала, изумленно раскрыв большие серые глаза. Но она была человеком дела, которому дорого время, и не стала расспрашивать дальше. А я тогда еще не знал, что это болезненное ничтожество еще и выставит свою кандидатуру в президенты, а получив 1 процент голосов, займется телерекламой итальянской пиццы…“Взять упоминавшегося Альперовича, который напакостил в полную меру своих сил на родине и укатил в США.В 1981 году из московской молодежной газеты, в которой он работал, написал письмо Ларисе Павловне Исаковой, учительнице убитого, с просьбой ответить на множество вопросов и прислать свою фотографию того времени. Надо, мол, для большой публикации, которую готовлю. Старушка, привыкшая верить людям, а уж особенно тем, которые работают в газетах, тщательно выполнила просьбу. Однако публикация не появилась, ибо то, что она написала, никак не укладывалось в схему замысла литературного прохвоста, больше того, решительно опровергало сей замысел. Тогда Лариса Павловна стала добиваться, чтобы он хотя бы вернул фотографию, дорогую память о молодости, и тут вдруг обнаружилось нечто такое, чему старая учительница долго не могла поверить: журналист втирался к ней в доверие под чужим именем - И. М. Ачильдиева, своего коллеги по редакции! Зачем? Да ясно - грязные дела удобнее проворачивать в маске порядочных людей.Примерно в то же время не поленился Альперович-Ачильдиев еще и поехать в Алупку к Татьяне Семеновне, матери Павла (она умерла в 1983 году). И вот представьте себе эту картину и этого человека: к восьмидесятилетней старушке в маленький городок является столичный журналист с диктофоном и ласковым голосом задает ей множество ловко сформулированных вопросов, является с единственной целью - убить еще раз ее давным-давно убитого сына. А та - простая русская душа - разве может помыслить что-нибудь дурное? Она, радуясь гостю, говорит, не заботясь о формулировках, и мысли у нее нет, что слова ее могут быть вывернуты наизнанку, а в пасквиле под названием “Вознесение Павлика Морозова” будет сказано для достоверности: “Я встречался с матерью моего героя”. Уходя, он целует сухонькие беспомощные руки, вынянчившие пятерых детей, из которых к тому времени четвертых уже схоронила, руки, за всю жизнь не знавшие ни дня покоя. “Храни вас Бог в дороге”, - говорит старушка на прощание. И гость с низким поклоном исчезает. Он спешит в Москву, ему не терпится устроить за письменным столом пиршество гробокопателя…Альперович (кроме украденного второго имени у него было и третье - красивый русский псевдоним Дружников) задумал еще доказать, что убили подростков-братьев не дед Сергей и брат Данила, а некто Карташев и Потупчик. Жаль, говорит, что уже умерли, а то бы я посадил их на скамью подсудимых. Как так? Ведь было следствие, показания многочисленных свидетелей, суд, наконец, было признание самих подсудимых. Все так, не отрицает Альперович-Ачильдиев-Дружников, но те двое, кого осудили, его не интересуют, ибо они - простые крестьяне, а эти - коммунисты. Да еще Карташев - “уполномоченный ОГПУ”. И вот, мол, убийством хотели спровоцировать массовые репрессии в деревне… Правда, материалов следствия и суда Альперович в руках не держал. Таким людям некогда копаться в архивах, как три года копалась в них Вероника Кононенко, написавшая обстоятельное исследование об этой трагедии. Альперовичам лишь бы побыстрей слепить статейку или книжонку позабористей. А когда иные из них, как Солженицын или Радзинский, обращаются к документам, то бесстыдно препарируют их в соответствии со своими целями. Альперович же строил свое доказательство исключительно по наитию “нового мышления”, согласно которому не было в истории людей, ужаснее коммунистов, и не существовало страны, омерзительнее Советского Союза.Но тут-то и появилась откуда-то неугомонная журналистка Кононенко и разыскала не только все судебные материалы дела, но и самого Спиридона Никитича Карташова, оказавшегося, вопреки надеждам и расчетам Альперовича, отнюдь не вымершим коммунистом. Нашла эта дотошная Вероника и Алексея - последнего из семьи Морозовых, младшего брата Павла”.БЕАТРИКС РАДОСТНО ВСПЛЕСНУЛА РУКАМИ, ее большие серые глаза сияли, а когда оператор по какой-то технической необходимости тут же сделал паузу в съемке, она изумленно воскликнула:- Все оказались живы - и мать, и учительница, и Карташов!- Ничего удивительного, - ответил я. - Во-первых, все они в дни трагедии были весьма молоды. А во-вторых, не забывайте, что до ельцинско-черномырдинских реформ средняя продолжительность жизни была в стране 72 года у мужчин и 76 лет у женщин. Теперь же большинство мужчин не доживают даже до пенсии.- А вот вы упомянули о Солженицыне, - неуверенно сказала англичанка, - ведь он всемирно известен, нобелевский лауреат…У меня не было желания распространяться об этом, и я опять ответил кратко:- Этот нобелиат получил то, что давно заслужил: полное безразличие читателей и оголтелые восторги Радзинского. Больше того, его книги стали предметом насмешек и даже глумления. В последнее время этим занялся, видимо, не отдавая себе отчета в производимом эффекте, весьма известный у нас телехохмач Хазанов. Вот, говорит, однажды Ростропович прислал Солженицыну раков и пиво, и это толкнуло писателя на создание великого, бессмертного романа “Раковый корпус”. А как была написана книга “Ленин в Цюрихе”? Да очень просто! Однажды картавящий Ростропович, видите ли, напомнил писателю картавящего Ленина, и он бросился к письменному столу. Что же касается многомиллионотиражного трактата Солженицына “Как нам обустроить Россию”, то он зародился на даче у того же Ростроповича в размышлениях о том, как Александр Исаевич обустроил бы эту дачу, если бы она принадлежала ему…- Это в России называется юмор? - спросила соотечественница Свифта, Бернарда Шоу и Ивлина Во.- Да, таков у нас теперь юмор. И другого юмора не понимают и не заслуживают ни президент, ни премьер, ни министр культуры. Они сами на уровне таких особенно известных юмористов и сатириков, как Хазанов и Жванецкий, Петросян и Задорнов. Этот последний не так давно огласил по телевидению примерно такую шуточку: “В стране катастрофически падает количество изнасилований. Что стало с нашими мужчинами? Я их не узнаю…“ И Ельцин, Черномырдин, Лужков, даже новый министр обороны, портативный ельцинский маршалок Сергеев, заходятся, изнемогают в хохоте. Пошляки потешают пошляков. Такова сегодняшняя Россия.Впервые голос подал оператор:- Хотел бы я посмотреть на этого юмориста, если бы число изнасилований возросло за счет его жены или дочери.- А ведь я знал его отца, Николая Задорнова. Прекрасный был человек и писатель. Познакомились в Коктебеле. Позже он даже рецензировал одну мою книгу для издательства “Современник”. Знал по Коктебелю и мать, ее звали, кажется, Софья Абрамовна или Павловна. Разве мог предвидеть честный русский писатель, что плодом его брака окажется юморист такого пошиба… За особые заслуги в щекотании пузатых пошляков Ельцин бесплатно предоставил Задорнову четырехкомнатную квартиру с двумя сортирами в “президентском доме” на Осенней улице, где сам имеет весь шестой этаж…- Мотор!“Альперович, зачислив Карташова в чекисты, объявив, что именно он убил Павлика Морозова с целью вызвать массовые репрессии, высылку местных кулаков, разумеется, врал. Карташов чекистом никогда не был, и никаких репрессий не последовало. Арестовали по подозрению в убийстве всего шестерых человек, двое из которых вскоре были отпущены. Не состоялась и “массовая высылка кулаков” из деревни, чем запоздало стращал обличитель. Алексей Морозов свидетельствует: “ У нас из богатеев никто не пострадал, да и высылать было некуда - и так медвежий угол. Высылали к нам”…Когда спрашиваешь этих писателей, историков, педагогов, как же так, за что вы люто ненавидите Павла, ведь не он же убил, а его убили, то они, бледнея от гордого негодования, отвечают, например, голосом Соломона Соловейчика: “Он нанес удар в завязи нравственности. Под анестезией жалости к убитым в сердца детей, читавших о них, вливали жуткую вакцину против совести”. Какие слова! Завязь… Анестезия… Вакцина. Но позвольте, вакцина вроде бы средство против чумы, холеры, оспы. Разве совесть стоит тут в одном ряду?Тогда они отвечают голосом Владимира Амлинского: “Павел Морозов - это не символ стойкости, классовой сознательности, а символ узаконенного предательства”. Как это не символ стойкости, если ему то и дело грозили расправой, не раз избивали так, что он попадал в больницу, пытались утопить, а он стоял на своем! Кто-нибудь из вас, твердокаменные, пронес свои убеждения сквозь такой кошмар, получил за свои взгляды хотя бы одну затрещину?..Тогда они отвечают голосом известного ветерана правдолюбия Юрия Феофанова: “Меня заставляли молиться на Павлика!” Кто заставлял? Побойся Бога, старая кикимора! Это от предрасположенности зависит. Есть люди и органы печати, которые не в силах не молиться хоть на кого-нибудь. Да и лучше уж молиться на убиенного отрока, чем на грабителя Гайдара, предавшего деда, или на Чубайса, именуемого “вором в законе”.Тогда отвечают хором: “Он совершил преступление, которое неизмеримо тяжелее любого убийства!” Но разве смерть не искупает любую вину хотя бы через шестьдесят лет? Ведь вы все время твердите ныне о милосердии, сострадании, на устах у вас то Божье имя, то имя Искупителя… Но что же все-таки он совершил? И они отвечают: “Он выступил против родного отца!”Допустим. Вы так бурно и долго негодуете, словно это единственный доселе невиданный случай не только в нашей, но и во всей истории рода людского. Словно ничего подобного вы не встречали в мировой литературе от Эврипида и Гоголя, у которых родители убивают своих детей, до Шолохова. В “Тихом Доне” сыновья убивают своего отца за то, что он изнасиловал их сестру, свою дочь Аксинью… История рода человеческого, увы, трагична, и тяжко бремя страстей человеческих.Но ведь Павел-то не убил отца, того всего лишь на несколько лет лишили свободы, и произошло это отнюдь не в результате личных усилий сына - показания против подсудимого давали многие. Может, Трофим, отец Павла, председатель сельсовета, был ангелом во плоти и пострадал несправедливо? Вот что сказал о нем, даже спустя почти шестьдесят лет, другой его сын - Алексей: “Я про отца старался плохо не говорить. Меня вынудили, чтобы брата от позора спасти. О мертвых плохо говорить - грех”. И все-таки: “Привезли ссыльных поселенцев осенью тридцатого года. Вы думаете, отец их жалел? Ничуть. Он мать нашу, сыновей своих не жалел, не то что чужих. Любил одного себя да водку. И с переселенцев за бланки с печатью три шкуры сдирал. Последнее ему отдавали: деньги, сало, мясо…” За торговлю этими бланками Трофима и посадили, вместе с пятью другими председателями сельсоветов, промышлявшими в округе тем же. Однако нам твердят: “Павел изменил кровным родственным узам, самым святым на свете. Он предал отца! Донос - это всегда донос, а уж на отца!..”Но вот я беру свежайший номерок еженедельника “Аргументы и факты” и читаю письмо, присланное недавно одной девушкой: “Вы, наверное, подумаете, что я сумасшедшая, ведь я хочу убить своего отца… У моей матери трое детей. Когда я родилась, отца посадили за изнасилование, и моей матери пришлось воспитывать нас одной на 60 рублей в месяц да еще посылать передачи. Когда я была маленькая, очень хотела, чтобы отец вернулся, но вот это произошло, и наши мучения начались. Он пил, пил много, бил нас и мать, а когда был трезвым, его издевательства принимали еще более изощренную форму. Он то спускал на меня собак, то начинал говорить такое, что просто стыдно повторить, а когда я повзрослела, пытался изнасиловать… Вчера в два часа ночи отец ворвался ко мне с ножом, стал бить и кричать, чтобы я пошла с ним. Я упиралась, звала на помощь, но мать тоже боялась подойти, ведь у него в руках был нож. Наконец, на крик вышла соседка и пригрозила, что вызовет милицию. Это было последней каплей. Если он сегодня напьется, он будет в моих руках. Пусть ценой собственной жизни, но я отомщу за свои и мамины страдания. Он сам сделал из меня врага”.Вот такое письмо наших распрекрасных демократических дней в многомиллионную газету… Что же молчите вы, многомудрые педагоги и вельмигласная критикесса Татьяна Иванова из “Огонька”, и матерый правдолюб Феофанов из “Известий”? Почему не слышно ваших вселенских воплей: “Дочь предала отца! Донос! Измена священным узам крови!” А если девушка выполнит свою страшную угрозу, повернется ли у вас язык осудить ее и объявить чудовищем, страшнее Павлика?..В КАМЕРЕ КОНЧИЛАСЬ ПЛЕНКА, и оператор почему-то слишком долго менял ее на новую при гробовом молчании всех присутствующих. Тишину нарушил только глоток, который Беатрикс сделала из стакана воды…- Мотор!“Жизнь Павла Морозова мало отличалась от жизни этой девушки эпохи Горбачева-Ельцина, а кое в чем была и пострашнее. Этот нынешний скот угодил в тюрьму за изнасилование, а жена собирала ему передачи. А тот скот бросил молодую жену с четырьмя детьми и на глазах всей деревни начал жить с другой. Городские интеллектуалы Амлинский да Бурлацкий, возросшие на асфальте, могут не понимать во всей полноте, что это такое для русской деревни шестьдесят лет тому назад, но Солоухин, выросший в такой деревне, или Балашов должны бы ясно представлять себе картину со всей обстоятельностью. Ведь здесь такой срам, что хоть в омут. Но, может быть, еще страшнее другое: как прокормить пять едоков двумя женскими руками? И начали эти едоки “ходить в куски”, как говорят на Урале, то бишь побираться. Алексей Морозов рассказывает: “История Павлика - это трагедия семьи, которую отец растоптал и предал”. Да, именно так: не сын предал отца, а отец предал всю большую семью, и в том числе старшего сына. И сделал он это задолго до того, как Павел хоть что-то предпринял против него.Но в чем же все-таки конкретно состоял поступок Павла? Может быть, послал письмо на Лубянку? Или приехал в Москву и выступил на собрании в ЦДЛ, требуя выслать отца за границу и лишить советского гражданства, как это сделали в отношении некоторых своих собратьев кое-кто из писателей, нынешних разоблачителей убиенного? Или, наконец, обратился в местные органы ОГПУ?По одной из журналистской версии, Павел пришел в сельсовет и рассказал о проделках своего отца приехавшему из райкома партии уполномоченному по хлебозаготовкам Кучину. Это крайне сомнительно, ибо, во-первых, в сельсовете он всегда мог напороться на отца, бывшего там председателем; во-вторых, при чем здесь уполномоченный по хлебозаготовкам? По другой журналистской версии, Павел никуда не ходил, а, наоборот, к ним в избу сам зашел уполномоченный и случайно увидел оброненную Трофимом справку, а Павел сказал, что отец такими справками торгует, но фамилия уполномоченного была не Кучин, а Дымов. По третьей версии, принадлежавшей уже не приезжим журналистам, а Л. П. Исаковой, учительнице Павла, в деревне вообще не появлялись представители райкома с такими фамилиями, а был уполномоченный, имевший запоминающуюся фамилию Толстый. Однако в материалах дела нет никаких показаний уполномоченных. Есть показания участкового инспектора милиции Я. Т. Битова. Гораздо вероятнее, что Павел, пожелай он сообщить властям о каких-то непорядках, обратился бы именно к нему. Но в показаниях Битова нет ни слова о том, что Павел говорил ему хоть что-нибудь об отце.Но допустим на минуту самый неблагоприятный для Павла вариант: он пришел в сельсовет и сообщил приезжему человеку о злоупотреблениях отца. Но ведь, в отличие от зрелых мужей, многоопытных писателей, требовавших, например, в 1958 году лишить гражданства своего собрата, которого они называли предателем, малограмотный тринадцатилетний мальчик ничего, кроме своей таежной глухой Герасимовки, не знавший, конечно же, не способен был предвидеть все последствия. Тем более, что на дворе стоял только 1931 год, и он, опять же в отличие от помянутых выше московских писателей, не мог учесть ничем не заменимый опыт тридцать седьмого года, которым располагали те.Наиболее вероятным будет предположить, что Павел хотел только припугнуть отца, надеялся, что приезжий дядя всего лишь задаст тому хорошую взбучку, он образумится и вернется в семью. При всем драматизме сложившейся в доме обстановки, при всей горечи и боли, что отец причинил семье, мечта о возвращении отца могла жить в сердце мальчика и двигать его поступками. Помните, что пишет девушка, отец которой сидел в тюрьме за гнуснейшее дело: “Когда я была маленькой, очень хотела, чтобы отец вернулся”. Кто докажет, что шестьдесят лет назад детские сердца были устроены иначе.Однако напомним, никаких доказательств, что Павел сказал о служебном корыстном жульничестве отца работнику райкома или милиции, нет. И нет ни слова о доносе в материалах как суда над Трофимом Морозовым с его подельниками по обвинению их в торговле справками, так и суда над убийцами братьев, - ни в показаниях подсудимых и свидетелей, ни в других приобщенных документах.А есть заявления такого рода: “Сергей Морозов был сердит на внука, ругал его за то, что он давал показания против отца на суде”… “На суде сын Трофима Морозова, Павел, подтвердил, что видел в доме чужие вещи”… “Мой свекор ненавидел нас с Павликом за то, что он на суде дал показания против Трофима…” и т. д.Да, именно так: дал на суде показания против отца, а точнее сказать, по причине малолетства, будучи допрошен в присутствии матери и учительницы, Павел лишь подтвердил то, что в качестве свидетельницы показала мать. И никак иначе он поступить не мог. Надо думать, что, как это водится всегда, его предупредили, и он знал об ответственности за ложные показания. И вот мать уже дала правдивые показания. Значит, если Павел захотел бы выгородить родимого негодяя, то, во-первых, он скорее всего был бы легко уличен в неправде, а главное, ему пришлось бы выбирать между ненавистным отцом и любимой матерью, которую он ложными показаниями мог поставить под удар. Синклит сердцеведов ныне твердит: вот и должен был во имя отца-страдальца поставить под удар мать! Слава Богу, мальчик поступил по-своему: встал на сторону несчастной, опозоренной отцом матери. В этом весь его грех. Судите его, сердцеведы!..”МНОГО, ОЧЕНЬ МНОГО наговорили и написали ненавистники Павла Морозова, и все - ложь. Но однажды вырвалось все-таки словцо правды. Владимир Амлинский заявил в “Литературной газете”: “Он глубоко опасен!” Святая правда. Да, он был крайне опасен, и притом не только для жуликоватого богача Арсения Кулуканова, которого принародно клеймил за то, что тот украл 16 пудов общественного хлеба; не только для Ефрема Шатракова, которому советовал сдать припрятанное ружье; не только для хитрого, прижимистого деда, которого стыдил за то, что он прячет ворованное и всегда старается поживиться за чужой счет; не только для отца, которого обличал и за махинации с фальшивыми справками, и за то, что как председатель сельсовета он во всем потакал богачам… Не только для этих односельчан да родственников был опасен Павел, но и для всех подобных личностей в округе. Его старая учительница Лариса Ивановна Исакова, у которой в тридцать седьмом расстреляли ни в чем не повинного первого мужа, а в сорок первом погиб на фронте второй, русская женщина поразительной душевной чистоты и стойкости, поднявшая на свою учительскую зарплату шестерых детей, говорит о своем ученике Павле: “Светлый он был человек. Хотел, чтобы никто чужую судьбу не заедал, за счет другого не наживался. За это его и убили”.А после смерти, когда его история стала известна, он стал опасен для многих во всей стране. Для кое-кого он глубоко опасен и сейчас. Ну как же не опасен, допустим, для Горбачева, всю жизнь озабоченного только своей шкурой, если Павел с открытой грудью шел в бой за других; как не опасен для Ельцина, который всю жизнь лгал и будет лгать до могилы, если Павел просто не способен был солгать; как не опасен для какого-нибудь Марка Захарова, который при первом же шорохе сбежал из партии, да еще устроил мерзкое зрелище сожжения своего партбилета на глазах миллионов телезрителей, а Павел, тринадцатилетний деревенский мальчишка, в ответ на угрозу дремучего деда “бить до тех пор, пока не выпишешься из пионеров”, бросил ему в лицо: “Убивай хоть сейчас, не выпишусь!”.. Он опасен для всех названных и не названных здесь своих гонителей и клеветников: от еврея Соловейчика до русской Ивановой, от нестарого Альперовича до древнего Феофанова, от здравствующего Бурлацкого до покойного Амлинского…Мой друг и сослуживец по журналу “Дружба народов” Ярослав Смеляков в стихотворении “Судья” писал о юном солдате, павшем в боях за Родину:Если правда будет время, Когда людей на Страшный СудИз всех земель с грехами всемиТрикратно трубы призовут, - Предстанет за столом судейскимНе Бог с туманной бородой,А паренек красноармейскийПред потрясенною толпой.Он все увидит, этот мальчик,И ни иоты не простит,Но лесть - от правды,Боль - от фальшиИ гнев - от злобы отличит…Мне кажется, что в этих строках, где мешаются атеизм и вера, больше правды и жажды справедливости, чем в ином псалме. Эти стихи и о нем - о Павле Морозове. За деланными гримасами боли и гневными воплями своих хулителей он ясно видит фальшь и злобу…“Цвет волос - русый, лицо - белое, глаза - голубые, открыты. В ногах две березы…” Нашим юношам и девушкам “делать жизнь с кого”, Лимонов? С Павлика Морозова….Хотите верьте, хотите - нет: два особенно злобных его ненавистника умерли, это произошло в разные годы, но в обоих случаях - в день убийства Павлика и Феди.Тот, кто не верит этому, вероятно, усомнится и в том, чем я хочу завершить статью. 7 января, в Рождество, около 11 часов вечера, когда я был занят некоторыми уточнениями в тексте, уже отданном накануне в редакцию, вдруг раздался междугородный звонок. Париж! И мой добрый приятель сообщает: по французскому телевидению показывают фильм о Павлике Морозове. Вот на экране ты, Бушин, а теперь Федор Бурлацкий лепечет… Герасимовка… памятник Павлику…Мистика? Промысел Божий? Простая случайность? Все возможно! Но уж это совпадение могут подтвердить с одной стороны, все парижане, с другой - сотрудники “Завтра”.Я не знаю, конечно, что за фильм получился у студии KinoFinlandia и у ее сотрудников, но я верил всю жизнь и верю до сих пор, что женщину с такими глазами, как у Беатрикс, могут обмануть, но сама она никогда не сделает зла, не скажет неправды.
       Евгений ПОСВЯЩЕНИЯ
      * * * Друзьям Чем больше лет - тем меньше бед,Каких бы мы еще не знали.Уже таких напастей нет,Что не кружили бы над нами.Когда-то вздор, пустяк, наветНас мог лишитьмечты ли, сна ли -Теперь кастет и пистолетМы как реальность осознали.Глухая темень гложет свет,Добро - в загоне,честь - в изгнаньи…Но и сквозь этот мрак и бредВдруг - полыхнет,как боль сквозная,Даль, где несдавшееся знамяНеотвратимо, как рассвет!* * * Памяти родителейАх, станция Лихая,лихие времена…Гремит и полыхаетна западе война.Бегут туда составы,подмогу фронту шлют,А на восток усталовывозят мирный люд.Два поезда протяжно,гудят во тьме глухой -И встретятся однаждына станции Лихой.Средь вьюжного туманане разглядеть лица…В одном составе - мама,другой состав - отца.Узнать бы им об этомда выйти на перрон!Но расписаний нетувоенною порой.Эх, станция Лихая,бураны-лихачи…Разъедутся, стихая,два поезда в ночи.Где битва - быть солдату,солдатке - где тайга…. Потом припомнят дату и ахнут! А пока -Не ринуться по снегуи не взмахнуть рукой…. Стою через полвекана станции Лихой.Они здесь разминулись -но встретились потом!Составы их вернулисьи вышли на подъем.Они не покорялисьразлуке и войне…. А мы вот потерялисьтеперь в своей стране.И не было бурана -а рейсы нелегки,Оборваны стоп-краны,и всюду - тупики,Дорогу разбросало,не действуют посты,Не светятся вокзалы,зато горят мосты.Не видно в полыханьи -где мир, а где война.Ах, станция Лихая,лихие времена…* * * Л. Н.Еще конца и края не видатьВсему, что выпадает нам на долю,И вдруг, среди тревог, забот и болей,В моей душе - такая благодать…В моей душе такая благодать,Как-будто бесконечно наше лето,И даже осень греет жарким светом,Ничуть не помышляя увядать.Ничуть не помышляя увядать,Природа так врачует откровеньем,Как музыки единое мгновеньеСпособно тайну жизни передать…Способно тайну жизни передатьТо праведное слово из юдоли,Что знаки счастья есть покой и воля,И нам случилось это разгадать.И нам случилось это разгадатьИ ощутить, зайдя за середину:В моей душе -такая благодать,В твоей душе -такая благодать,И эти души слиты воедино!* * * Т. и Р.Волей чувства,что правит мирами,Миг рождения новой весныСлил в одномвеличальном хоралеДве высоких и чистых струны.И под сеньюпресветлого храма,Где небесные лики ясны,Два луча золотых заигралиВ миг рождения новой весны.Те пречистые краски и звукиВешним утромдруг друга нашли -Словно ваши крылатые рукиНад торжественной далью земли.Той землимолодой и прекрасной,Где извечными были и естьИ Германия, зимняя сказка,И Россия, осенняя песнь,И Германии тихое лето,И России весенний простор,Или свежестьнемецких рассветов,Или русских закатов костер -Той земли, где любви откровеньеВоплотилось в возвышенный часВ слове Пушкина -чудным мгновеньем,В слове Гете -прекрасным мгновеньем,И счастливым мгновеньем - у вас.Да продлится мгновенье, вбираяДни и годы, что вам суждены,Волей чувства,что правит мирамиВ миг рожденияновой весны.* * * Внучке НаталиТвой первый звуквозник на белом светеНа перепутьедвух тысячелетий.Твой первый шаг случился,слаб и робок,На перекресткеАзии с Европой.Твой первый взоротметил беспристрастноДвух континентовобщее пространство.Твой первый слухвпитал неомраченноДва языка, тобою обрученных.Да разве два!..Лежишь, насупя брови,А сквозь векаструится голос крови,В котором, отозвавшись,породнилисьЗа русским с немцем -чех и украинец,И белорус, и -что у нас нередко -Лихой ордынец,залетевший в предки…Отныне для тебявсе это вместе -Родноеевразийское семейство.В его корнях - стремление и воля,А не сиротствоперекати-поля.Не “граждан мира”вечное скитаньеБез племени,без роду и без званья.И не клочокземли обетованной -А вставшиймеж великих океанов,Объятья-двери распахнувший дом.Теперь он твой.Живи и здравствуй в нем!
       Владислав РАСПРОДАЖА ( фрагмент романа “Обнаженная натура” )
      ПАШКА подробно принялся описывать свои злоключения. Когда он дошел до предательства Макса Ундера, рука полковника машинально дернулась к правому бедру, слепо стала нашаривать кобуру. По-видимому, тело помнило и чувствовало ее, как чувствует инвалид боль в ампутированной несуществующей ноге. Ничего не обнаружив на бедре, рука полковника судорожно сжалась в кулак.Высоко подпрыгнул кот Лис и кинулся вон из комнаты.И заголосила, завскрикивала, запричитала квартира, как восточная барахолка:- Торшер! Торшер! Бронзовый, старинный!..- Ковер! Персидский!- Шуба! Лисья! Новая, ненадеванная!..- Ун-ты! Ун-ты!..И слышались еще крики жены скорняковой: “А чтоб вас Перуном побило! А чтоб вам кишки по столбам намотало! Чтоб вас разорвало на четыре части! Чтоб вам руки скрутило!”И особенно горестное, заунывное из комнаты Касыма и Айши:- Ай-и-и-вай-и-иджяляб-ай-и-и!..Разграблено было почти все, из ценных вещей остался только старенький черно-белый телевизор “Рекорд”, аквариум с лягушкой, гири Кузьмы Захарьевича, да еще несокрушимо высился в углу коридора знаменитый старинный буфет - видно, не было силы, способной его утащить за пределы дома. Оторвали только бронзовые ручки, выбили стекла, но сдвинуть с места не сумели.Жизнь в доме потекла своим чередом. Дома не в гостях, посидев - не уйдешь. Первые несколько дней жильцы еще пытались добиться правды и расследования, а потом, находившись по учреждениям, постепенно растеряли первоначальную решимость. Теперь, когда у них ничего уже не оставалось, кроме этого подгоревшего дома и дырявой крыши над головой, когда все так называемое “добро” их было растащено лихими людьми, они вдруг не то, чтобы переменились, нет, просто как-то успокоились, умиротворились. Долгие вечера просиживали они на кухне вокруг единственного старого чайника, уцелевшего благодаря своей ветхости и закопченности, вели тихие мирные разговоры, не торопясь, как прежде, разбежаться по своим углам. В паузах разговора прислушивались к шуму дождя за стеной, вздыхали каждый о своем. Тусклая голая лампочка мигала над головой, журчала струйка воды в раковине.А там, за темными окнами, непонятной и тревожной жизнью жил дичающий и вырождающийся мир, клацал железными зубами, выхватывая и глотая куски собственной плоти, рычал от боли и голода, не догадываясь, что эту боль, эти рваные раны наносит он сам себе.Была, была надежда у жильцов на лучшую жизнь, поскольку обещаны им были все-таки отдельные квартиры в новом доме-красавце на окраине Москвы. И все их долгие вечерние чаепития походили на вокзальное ожидание, каждый ждал своего поезда, и чувство скорого расставания поневоле делало их благожелательными друг к другу. Все же успели съездить и полюбоваться на последние отделочные работы в новом их доме, были уже и ордера выписаны на каждого… Но вдруг страшная и нелепая новость обрушилась на жильцов - их новый дом, почти полностью уже готовый, захватили Акуны.- Какие такие Акуны?! - ревел на кухне полковник, наступая на бабу Веру, которая вернулась из жэка. - Ты толком говори, что тебе там сказали…- Что еще за Акуны на нашу голову? - причитала Стрепетова.Татарин Касым побледнел, обхватил голову руками и пошел из кухни. В дверях он обернулся и сказал:- Теперь все.И ушел. Минуту стояла мертвая тишина, потом загалдели, замахали руками.- Сказали и сказали, - объясняла баба Вера. - Сами толком не знают. Вы, говорит, квартир уже не получите… теперь, дескать, кругом рынок, большие деньги у людей. Живите, говорит, пока, где находитесь, но скоро вас шурнут.- Как так шурнут? - не поверил полковник. - Не имеют права.- А нам, говорят, никакого права и не надо. Я тоже им говорила, что права не имеют, а они говорят закон такой уже есть, за все деньги платить.Тихо вернулся на кухню татарин с плотницким топориком в руках, подошел к занавеске, выглянул на улицу и плотно задернул окно.- Объясни, Касымка, ради Бога, не мучь! - взмолилась Стрепетова.- Э-э, - скривился татарин, - Акун пришел, уходить надо.- Ну нет! - полковник ударил кулаком о кулак. - Сам лично пойду. Разберусь на месте событий… Принеси-ка мне, баба Вера, мундир с орденами, он под матрасом у меня, в головах…Полковник вернулся поздно вечером в растерзанном мундире и без орденов. Долго замывал раны в ванной, наконец вышел к жильцам и коротко сказал:- Касым прав.Расходились по комнатам притихшие и встревоженные. На город опускалась сырая осенняя ночь. Часов в одиннадцать откуда-то с севера послышался далекий рокот барабанов, все снова собрались в кучу, судили и рядили о том, что бы это все могло значить. Решили в эту ночь быть начеку, жгли костры вокруг дома. На кухне, склонившись над старым планшетом, мозговал полковник.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7