Библиотека Победы - Отряд имени Сталина

Наконец в строго условленное время в небе послышался приглушенный гул авиамоторов. Бойцы мгновенно разожгли заранее сложенные и облитые керосином костры по краям поляны. Гул самолета приближался… Наконец долгожданный шелест парашютов. Не выдержав ожидания, ребята бросились встречать своих. Пересчитались, не хватало двоих. Командир приказал гасить сигнальные костры, оставив только один, на краю поляны. Разбились на тройки, но прочесывать лес не пришлось – «пропащие» самостоятельно выбрались. Оказалось, ребят отнесло на деревья, но совсем недалеко от полянки. Две тройки сразу отправились к указанным деревьям, высвобождать застрявшие парашюты и зачищать место высадки от следов. Уже светало, когда бойцы втянулись в заранее приготовленные шалаши, и вовремя. Над лесом показался немецкий самолет-разведчик – «рама», как его прозвали за сдвоенный хвостовой фюзеляж. К счастью, самолет даже не задержался над их поляной, стараниями маскировщиков ничем не примечательной в ряду бесчисленного количества таких же…

…Несколько секунд Ваня не мог понять, что с ним произошло. Правильно вышел из люка, купол открылся, а дальше тишина. В памяти всплыл какой-то темный силуэт, похожий на здорового мужика с распростертыми объятиями. Он осторожно открыл глаза, осмотрелся. Полная, оглушающая лесная темнота. Ни поляны, ни костров. Попробовал пошевелиться, ощутил дикую боль во всем теле, но, как ни странно, двигаться смог. Мир колыхался вокруг вкривь и вкось. Наконец Ваня понял – он попросту приземлился на деревья и, похоже, повис на парашюте. Причем вверх ногами. Нащупал висящий на плече острый нож стропорез. На месте.

Резать дорогой шелковый парашют казалось святотатством, но выбора не было. Потихоньку освободив запутанные плечи, Ваня прошелся пальцами по омертвевшим от впившихся строп бедрам. Интересно, далеко ли до земли? Но надо освобождаться как можно быстрей. Вдруг десант обнаружен и их уже ищут поисковые отряды?! Ване даже послышался лай овчарок, и он, не рассуждая больше о высоте и гравитации, принялся яростно пилить запутавшиеся стропы. Пошла… пошла! А-а-а!..

…Девушка в льняном белом платьице склонилась над ним. Соломенные, светлые волосы щекочут лицо, тонкие, нежные пальцы гладят его по голове.

– …Ваня… Ванечка… Ванюша… – Пальцы теребят его, сжимают все сильней и сильней, Иван чувствует жгучую боль.

– Да, я! Это я! – Иван кричит, начинает вырываться, что-то горячее, липкое течет по его лицу…

– …Тихо, тихо, не ори, Ванюша. Ну и крепкая же у тебя башка, – пробормотал Николай, наматывая бинт виток за витком на окровавленный затылок товарища, прямо поверх порванного десантного шлема. – Я гляжу, ты пока падал, полдерева отрубил. Ну и налил же ты кровищи…

– Слава Богу, вы меня нашли быстро, а то я бы тут и помер, – Ваня поежился. – Как ты меня так быстро, а? По запаху учуял? Или я кричал, когда падал?

– Ты ж прямо у полянки приземлился, по парашюту и нашли, вон он, светлеет. Мне еще лезть за ним. Да ты лежи, лежи, сам сниму…

Партизаны

…Николай еле слышно выдохнул и приоткрыл глаза. Летнее июньское солнышко било через листву. Шаловливый лучик пробирался сквозь ресницы, пробуждая от забытья… Николай, не шевелясь и не открывая глаз, попробовал пошевелиться. Боли не было нигде, кроме крепко контуженной головы. Как говорил инструктор, голова – не конечность, а отросток, новая не вырастет, но при беге не мешает… Что-то в новых товарищах было неправильно, настораживало. Коля, хоть убей, не мог сказать, что заставляло его сдерживаться, но чутью своему он доверял. Вроде ребята хорошие, спокойные. Дружелюбные, даже слишком. Коля водички набрать пойдет, и Федор не поленится, встанет, сразу за ним увяжется. Коля оправится, глядь, а Федька тут как тут, щерится, всем видом излучая дружелюбие.

– …Слушай, может, подержаться хочешь? – необидно спросил Коля, и Федор, автоматически улыбаясь, закивал. Потом опомнился, засмеялся, погрозил увесистым кулаком, отошел. Правда недалеко. Примостился на травке в шагах двадцати, достал пачку трофейных немецких сигарет, лениво закурил, выпуская дым в утреннее небо. Выкурил полсигареты, не затушив, беспечно выбросил длинный окурок в траву. Встал, приспустил штаны и помочился. Там же, где и сидел. От костра свистнули и помахали.

– Пошли кушать, Николай. Еда готова – брюхо тож. – Коля и не заметил, как ложка оказалась у Феди в кулаке, жрать парень был горазд. У костра собралось с десяток партизан – мужчины как на подбор, крупные, сильные и молчаливые. Каждый подошел к общему котлу, наполнил свою тару густым мясным варевом, от которого валил пар и запах, способный свести с ума любого голодного человека. Коля зачерпнул побольше себе в котелок, с самого дна, где гуща, взял ломоть черного хлеба и, достав из-за голенища ложку, принялся хлебать…

…Партизанский отряд они заметили еще издалека. Вольготно разбитый на вершине лысого холма лагерь, горящий костер. Долго присматривались, решили – Николай пойдет к партизанам, разузнает что и как, Иван покараулит поодаль. Встретиться договорились у раздвоенной сосны километров за пять от партизанского лагеря. Свой ППШ Коля отдал напарнику, взяв у того трофейный немецкий автомат. Отдал также документы и все, по чему можно было бы его опознать. Вздохнул и пошел к партизанам… А встретили его как родного, правда, долго присматривались.

…Корочкой хлеба Коля тщательно вытер свой красноармейский котелок, вздохнул и достал кисет. Его мучили вопросы и несоответствия: откуда у партизан, прячущихся в лесу больше года, такой свежий и вкусный хлеб? Откуда такое снабжение? Сигареты и спирт ребята не экономили, все ходили с немецкими автоматами, ручными пулеметами. Ведут себя беспечно, видно их издалека, они как будто и не прячутся. Почему в отряде ни одной женщины, старика… Последнее казалось самым странным – так или иначе, партизанам приходилось обременять себя, спасать от карателей тех, кого могли спасти. Тем более что часто спасали своих знакомых, близких. А здесь как на подбор – здоровые, угрюмые мужики атлетического телосложения. Была, правда, парочка ребят, отличавшихся от остальных и внешним видом и статью – восемнадцатилетние мальчишки в сильно изношенном красноармейском обмундировании. Странным казалось их поведение – увидев Николая, они словно сжались, а когда он попытался поговорить, испуганно отошли, сделав круглые глаза…

– …Значит, говоришь, бежал из плена? Ищешь, к кому бы прибиться? – Иван Иваныч смотрел дружелюбно, поглаживая седеющую аккуратную бородку, попыхивая «капитанской» трубочкой с ароматным вишневым табаком. – Коммунист?

– …Комсомолец. Война началась, не успел, – промямлил Николай, косясь назад и налево. Там, в углу землянки, на скамеечке спокойно сидел «Немой», любопытнейшая личность. Богатырь под два метра ростом, со взглядом удава, сидел спокойно, не глядя в их сторону, но Николай знал – моргни Иван Иваныч и «Немой» также спокойно и тихо удавит его прямо здесь.

– А документы твои где, сынок? Продовольственный аттестат, удостоверение личности? Где твое красноармейское обмундирование? – Иван Иваныч говорил мягко, но в глубине глаз таился какой-то холодок. Взгляд был страшный, и Коля невольно моргнул. «Так и надо, так и надо, поестественней. Бойся этого волка, ты же его боишься».

– Из какого лагеря бежал? А? – внезапно крикнул Иван Иваныч и резко хлопнул ладонью по столу. – Ты кто есть, падаль?! Ты же не был в плену! Ты посмотри на себя, какой ты откормленный! В лагерях так не кормят!

– Местный я, – выдавил Николай. – Призвали, воевал… Контузило… Один остался. К своим бросился. Прятался я тут, где придется. По сараюшкам, по подвалам ховали меня. Потом немчура и полиция зачастили, пришлось в лесу ховаться. Вас увидал… к вам подался. Товарищ! Верьте мне, да я этих фрицев зубами буду грызть!..

– Молчи уж… грызун. – Иван Иваныч заговорил неожиданно спокойно. – Нет, на фрица ты точно не похож. Не фриц. И на труса тоже – откуда у тебя автомат трофейный? Немцы – люди аккуратные, оружием не разбрасываются. Кто ты есть, мы все равно узнаем. Вот ты говоришь «товарищ». Прислушайся, какое слово! Хорошее слово. Товарищ – значит доверие. Может, тут где бродят такие же, как ты, товарищи? Так давайте дружить! Вместе и работать сподручней! Нам связь нужна… А… Молчишь… Ну-ну, молчи пока. Ты это, вот что. С утра пойдем фрицев щупать. Ты с нами. Поглядим, какой ты трус, значит…

…Мда, ситуация складывалась непонятнейшая. Раскрываться, раскрывать местоположение, да что там, само существование Отряда ни один из его членов не имел права. Колина легенда была шита белыми нитками, копни поглубже, и развалится. Какой он местный, если и местность-то эту знает еле-еле, только по карте. Говорок московский. Теперь бы уйти отсюда, да так просто не получится – Федор бродит как приклеенный. Ладно, поживем – увидим. Остается только подождать завтрашнего налета. Если это немцы, то по своим они стрелять нипочем не станут. В любом случае утро вечера мудреней…

– …Значит, герр штандартенфюрер, вы полагаете, это один из парашютистов? – почтительно спросил «Иван Иваныча» «Немой».

– Нет никаких сомнений, мой дорогой Иоахим. Ты видел его походку, движения? – Командир специального антидиверсионного отряда СС Вильгельм Штуце, он же «Иван Иваныч», не спеша выколотил трубочку, специальной ложечкой старательно очистил ее от нагара, забил новую порцию табака. Почтительно молчавший рядом штурмгауптфюрер (капитан – в соответствии с воинскими званиями РККА. – Прим. автора) Иоахим Груббер протянул начальнику горящую веточку, штандартенфюрер раскурил трубочку, затянулся… – Достаточно взглянуть на его поведение во время нашей беседы, на его снаряжение… Положительно это он… Итак, наши действия, герр штурмгауптфюрер?

– По отработанному сценарию, герр штандартенфюрер! – Иоахим улыбнулся. – Идем в деревню. Казним фашистов. Входим в доверие… к товарищам.

– Все-таки жаль, что ты плохо говоришь по-русски. Твой акцент тебя выдает. Что бы придумать, выдавать тебя за поляка? Или так и оставить немым? Ладно, не забивай голову. Главное, не спускай глаз с этого русского. Чувствую, он парень непростой… Да, и избавьтесь от антуража, от них вреда больше, чем пользы. Только тихо, Иоахим, тихо…

…Ваня пролежал не шевелясь еще целый час. Потом тихо пополз задом вниз. Прочь от этого холма. Его трясло от пережитого ужаса. Какое все-таки счастье, что он учил немецкий!..

…Вскоре после разговора ряженых эсэсовцев, который Конкину посчастливилось подслушать, когда он уже собирался уходить, шум веселой беседы и шагов, доносящийся от лагеря, заставил его насторожиться. Подошли трое: рыжий, стороживший Коляна, здоровяк-штурмгауптфюрер и один из двух красноармейцев, который плелся, опустив руки и голову, как на заклание. Троица зашла за бугорок так, что их не было видно от лагеря. Красноармеец остановился, понуро повернул голову… Дальнейшее Иван осмыслил не сразу – здоровяк подбил парня под ноги, поставив на колени, а рыжий, схватив его за волосы, полоснул по шее невесть откуда взявшимся в его руке клинком. Подержал минуту, уклоняясь от скребущих воздух пальцев умирающего и фонтанирующей из разрезанных артерий крови.

…От увиденного убийства красноармейца Конкина затрясло. Но он остался лежать на месте. Ваня был не просто двадцатилетний советский парень, комсомолец и спортсмен-разрядник. Воин-разведчик, Конкин умел думать головой и был «разведчиком от Бога», как его шутливо называл старшой. Он также неподвижно и тихо лежал, когда фашисты привели второго такого же паренька и точно также умертвили. Конкин знал, что мог запросто, одной очередью расстрелять этих ряженых партизан, спасти красноармейца, но он также знал, что попросту не имел права этого делать. Эти ребята погибли тогда, когда сдались, погибли, когда стали сотрудничать с фрицами, стали частью ловушки, расставленной на него и его Отряд… Ваня полз и полз вперед, встал на ноги только часа через два, осмотрелся, взял ближайший ориентир по азимуту, вдохнул-выдохнул и побежал. Он должен был успеть во что бы то ни стало…

Главный враг диверсанта

…В тот самый час, когда спится слаще всего, в тот поворот земной оси, когда ночная мгла со звездами сменяется предрассветной хмарью, а над полями и лугами поднимается густая дымка, партизанский отряд тихо вошел в деревню. Федор неотрывно следовал сзади.

«…Автомат вернули, заряженный, значит доверяют? Или… игра?» – Николай не мог освободиться от преследующего его чувства нереальности происходящего. Все было как-то странно – партизаны как будто заранее знали, куда им идти, знали эту деревню. Увидев стоявшего на часах полицая, Николай схватился за нож, но Федор взял его за запястье, покачал головой.

Партизаны бесшумно перелезли через плетни, окружили дома, оглушили и связали дремавшего в обнимку с карабином на лавочке пьяного полицая, сидевшего у самой большой хаты, видимо, бывшего сельсовета. Сорвав со стены полотнище со свастикой, тихо вошли в дом. Выволокли старшего полицая, еще сонного, в исподнем. Быстро связали, заткнули рот. Прошлись по избам, забрали еще нескольких. Николаю даже не пришлось ничего делать, так слаженно и быстро действовали партизаны. Полицаи практически не сопротивлялись, они ничего не понимали, трясясь от ужаса, даже не просили пощады. А пощады им никто давать не собирался…

…Заминка произошла у избы, стоящей на околице. Оказалось, что в ней заночевала немецкая интендантская команда. Кто-то предупредил немцев, а партизаны почему-то не успели окружить хату. Когда Николай подбежал, он увидел лишь серые спины вдали на дороге. Федор запоздало выстрелил им вслед, но, конечно, промахнулся. Обернулись на окрик – Иван Иваныч собирал отряд.

– Казним полицаев, эта честь – новичку. Собираем продовольствие, уходим, – сдержанно приказал командир партизан.

– Но ге… – вскрикнул один из полицаев и захлебнулся в собственной крови. Немой аккуратно воткнул нож ему под лопатку.

– Жаль, немчуру упустили, – Коля угрюмо уставился на командира.

– Ты не болтай, а дело делай! – прикрикнул Иван Иваныч. – Кровью предателей Советской власти докажи, что ты наш! Давай быстро, надо уходить.

Коля оглянулся на плененных полицаев. Вшестером, построенные у поленницы, кто в исподнем, кто в штанах и кителе, они стояли, трясясь от страха. Федор стоял рядом, невозмутимо поигрывая ножом. Партизаны молча собрались рядом.

– Давай выбирай своего! – приказал Иван Иваныч. – Побыстрее, уходить пора…

Он не договорил, Николай, с бедра не целясь, расстрелял крайнего. Автоматная очередь пробила утреннюю дремотную тишину. Тело полицая отшвырнуло к поленнице, прямо на дрова, Коля успел заметить бесконечное удивление на его лице. Тут же ожили автоматы в руках партизан, полицаев расстреляли в упор почти мгновенно.

…Партизаны уходили спокойно, без спешки. Федор похлопал Николая по плечу, и тот влился в строй, гуськом уходящий в лес. «Да, непонятка на непонятке, – на ходу задумался Удальцов. – Почему мужики не забрали винтовки полицаев? Да и деревушка какая-то странная – ни одного жителя, кроме немцев. Думай, Коля, думай». Но картинка как назло не складывалась…

– …Послушай, мы знаем, что ты из этих, парашютистов, – сказал Иван Иваныч, подавая Коле кружку с горячим чаем. – Можем играть в игры, а можем как взрослые, а? Нам как воздух нужна связь, а то мы так и будем как слепые кутята тыкаться от деревни к деревне, пока на засаду не напоремся. Ну ты же разумный парень! Что нам делать?!

– Да не могу я, понимаете? Права не имею! – взорвался Николай. – Ты, отец, тоже простой, как сибирский валенок! Я вообще ни на что никакого права не имею. Даже в этих гадов стрелять без разрешения!.. Эх, ладно! Была не была. Могу взять одного из ваших с собой, но я ничего не обещаю! Нас могут развернуть на месте, а меня еще и расстрелять за невыполнение приказа!..

– Не думаю, Коля, – Иван Иваныч хмуро улыбнулся и отхлебнул чая. – Я думаю, нам будут рады…

…Фигурка в маскхалате у раздвоенной сосны призывно махнула рукой. Странная какая-то фигурка… вроде на голову ниже Вани. Но Коля не колеблясь шагнул вперед. Федор радостно хлопнул его по плечу. Он, Немой, и еще трое партизан пошли с Удальцовым на встречу со связным. Не было ни приказов, ни добровольного волеизъявления, просто встали и пошли, как будто так и надо было. И это было странно, слишком слаженно для крестьянского партизанского воинства. Но усталый, просто изможденный, Коля устал разбираться во всех этих непонятках, решив оставить их отрядному особисту. Главное, дойти до расположения. «…Странное дело, ходьба по лесу, – думал Коля. – Всё идем и идем, вот она, сосенка, как будто на ладони, а все никак не приближается. Ладно, хватит сходить с ума, ребята правильные со мной, хоть и крестьяне беспартийные…»

…Выстрела Коля не услышал. Только шедший рядом с ним Федор вдруг страшно ощерился, выпучил глаза и, растопырив пальцы, свалился в траву. Глаза как фотоаппарат запечатлели одну маленькую дырочку на его ватнике, прямо на уровне сердца. Одновременно сзади два раза гулко ухнуло и резко застрочили автоматные и пулеметные очереди. Тело среагировало молниеносно – Николай нырнул в траву, сгруппировался и… рванул в лес на полусогнутых ногах… Моментально оказался у ближайших деревьев, приподнялся, побежал. Рванул так, как еще никогда не бегал. Пробежал метров триста по кромке леса, оглянулся – вроде никого. Рванул дальше, к сосне… Стрельба сзади не утихала… «…Внезапность, внезапность, друг и враг, – думал Коля, ломясь через чащобу ельника, не обращая внимания на ветки, раздирающие лицо. – Кто ж так ладно стреляет? Неужто чукча? Но зачем нашим валить партизан?»

Не добежав до раздвоенной сосны, Коля рухнул на землю, как подкошенный. Рывком перекатился на спину, посмотрел назад. Тишину разорвал внезапно поднявшийся с дерева ястреб… Коля не раздумывая поднял автомат, прицелился, автоматически взяв пониже, как и положено при стрельбе с возвышения… щелчок, тишина. Автомат молчал. Моментально отомкнув магазин, выщелкнул патрон, еще один. Посеревший капсюль… догадка пришла моментально…

– Сварили патроны, суки! – прошипел Николай. – Ай да партизаны!

Отбросив автомат, Николай рывком достал нож, сунул его лезвием в рукав гимнастерки и рванул вверх по холму, к сосне. Добежал, огляделся – никого… Мрачное предчувствие несчастья тисками сжало сердце. Неужто бросили?! Ванька бросил?!.. Услышав хриплое дыхание сзади, Коля оглянулся, один из сопровождавших его партизан оказался совсем рядом. Зачем-то отбросив автомат, он, плотный и коренастый, растопырив руки, побежал прямо на Николая, все ближе и ближе. Вот подбежал к сосне, ощерив рот в зловещей улыбке, ринулся на Николая… Какая-то едва заметная тень внезапно приподнялась с голой ветки сосны, нависавшей сверху, внезапно оказавшись огромной, ринулась летучей мышью вниз, на партизана…

– …Ну, чего встал?! Давай, помогай! – До боли знакомый голос командира вывел Николая из оцепенения. Подбежав, он помог подполковнику скрутить преследователя. Тот отчаянно сопротивлялся, но, получив тяжелый тычок в затылок, стих. Стропой ему быстро скрутили руки за спиной.

– Scheisse! – прошипел лежащий пленник, с ненавистью глядя вверх на присевших над ним подполковника Ерошкина и Николая…

– Молчать! – Подполковник ловко накинул удавку на шею «партизану». – Коля, ты все понял?! Ты все понял, а? Бери мой автомат, держи сосну, жди Ванюшу, он все расскажет. Прикрываете нас!

Подполковник коротко свистнул, из тени кустарника поднялись два бойца в маскхалатах, один со снайперской винтовкой, подхватили пленного за локти и ринулись сквозь чащу…

Скит

– Ты понял, во что мы вляпались, Колян? – выдохнул Конкин, когда ребята, пробежав с десяток километров, с ходу форсировали лесную речушку и залегли в прибрежных камышовых зарослях, отмахиваясь от налетевшей мошкары. – В общем, минут десять у нас наверное есть… Ты слушай, слушай…

Николай слушал и мрачнел. Все его наблюдения и нестыковки слились в одно целое. Так и хотелось хлопнуть себя по лбу.

– Как же нам повезло, Ваня, что ты остался наблюдать, – хмуро сказал Удальцов. – Что же нам теперь-то делать?

Оба товарища замолчали, угрюмо уставившись в жаркое летнее небо. Вечерело. Комары и слепни назойливо вились вокруг промокших людей, нещадно жаля в головы, в тела, прямо через одежду.

– Как их Садуллоев по-своему, ну, по-татарски называет? – неожиданно спросил Ваня, отмахиваясь от назойливой мошкары. – Кейявины? Кьявины?

– Кого?

– Ну мух, слепней этих…

– Вроде, не помню. – Коля прищурился. – Помню, что слово на Каина похоже. Вроде как убийцы.

– А ты что, брат, в религии силен? – Иван внимательно посмотрел на своего товарища. – Ты это… религия – опиум для народа!

Ребята переглянулись, заулыбались. Внезапно над рощей, которую они пробежали четверть часа назад, поднялась туча птиц. Николай нахмурился, резко подобрался.

– Они? – Ваня перекатился за кустик, присел на корточки. – Они?! Приставучие, черти!

– Отставить! – Коля шустро проверил автомат, отомкнул магазин… сухой. – Религия – опиум для народа! Так что чертей нет! А вот погоня есть! Подъем! Хорошо, хоть собак не слышно! Авось уйдем!

…Ребята споро откатились от реки, под укрытие густого кустарника, вскочили, проверили направление и рванули бегом, старательно забирая правее. Лесная наука говорит, что человек при ходьбе всегда неосознанно забирает чуть левее, а стереотипы, как учил старшой, надо ломать. Бежали быстро, но аккуратно, вдумчиво. Тяжелый планшет на длинном ремне бил Ивана по бедрам и, что совсем мужику неудобно, порой залетал между ног. Коля приладил его товарищу бечевкой к поясному ремню. Знания приходили с опытом.

У их бега была своя, большая цель. Они не просто спасались от немцев. Они спасали свой отряд, взяв погоню на себя, готовые, если потребуется, заплатить жизнью за то, чтобы товарищи сумели дойти и выполнить поставленную задачу…

…Два часа спустя, все еще мокрые, но уже давно от пота, а не от речной воды, бойцы позволили себе привал. Место для отдыха не выбирали, просто рухнули у вершины лысого каменистого взгорья. К счастью, здесь кровососущие насекомые им почти не надоедали. Спортсмен Ваня, сделав несколько вдохов-выдохов, сразу лег на живот и, достав бинокль из футляра, принялся разглядывать окрестности. Николай долго не мог прийти в себя. Грудь не просто болела, она горела изнутри. Дыхание вырывалось рывками, пульс частил ударами молотка по вискам и затылку, холодный пот скользил по всему телу. «Ничего, ничего, – отстраненно думал Удальцов. – Надо жить, надо бежать. Бег – это жизнь, а жизнь для меня сейчас – это бег. Прав был доктор, не с моим сердцем в десант идти…»

– Не отстают, суки! – неожиданно севшим голосом сказал Иван. – Хоть ты тресни! Не отстают, и всё.

– Что, опять птицы? – глухо спросил Николай.

– Хуже. Хуже каинов этих летающих! – зло сказал Конкин и протянул товарищу бинокль. – Посмотри, вроде на две группы разделились, видишь?

Действительно, сквозь полевой бинокль можно было без большого усилия разглядеть серо-зеленые фигурки, двигавшиеся через редкое полесье. Шли они быстро и ровно, особенно не скрываясь, сохраняя дистанцию друг с другом. Шли спокойно, оглядываясь по сторонам, действительно разделившись на две группы, как бы образовав редкий, но прочный сачок.

– Грамотно идут, – Коля отнял бинокль от глаз и пристально посмотрел на товарища. – Это не просто солдатеры! У нас еще минута есть, дыши. Эти каины нам спуску не дадут. Это вам не обозников расстреливать…

– Ага, обозники, мать их! – Ваня внезапно задышал быстрее, его глаза округлились от злобы. – Волки это матерые, понял, волки! Ты там с ними пока в лагере прохлаждался, чаи гонял с салом, я посмотрел на них. Хорошо посмотрел! Волки они, Коля, не уйти нам от них! А что?! Место неплохое. Давай бой примем! Последний, ахх!..

…Схватив друга за горло и навалившись сверху, Удальцов затравленно крутанул головой и яростно зашипел:

– Волки, говоришь?! Да хоть львы с тиграми из Московского зоопарка! Бой принимать у нас команды не было! И пока нас не прижали, мы будем бежать, понял?! Ты же мастер спорта! Тебе легче! Отставить сопли…

…Болото было как болото. По краям деревья, густая поросль острой, будто отточенной осоки, посередине покрытое ряской и тиной озерцо. Густая, словно грозовая туча, стая насекомых кружила над осокой, не рассеиваясь даже от сильных порывов ветра. Смеркалось, над лесом повисла густая тишина.

Высокий широкоплечий человек в пятнистом комбинезоне без знаков различия тихо напевал себе под нос старую песенку, перекидывая увесистый автомат из одной руки в другую легко, как детскую игрушку. Слова песни лились из него сами собой, казалось, они были рождены именно здесь, в этом дремучем углу света, здесь, где всходят и заходят солнце и луна, из этого самого болота…

Еin Fischer mit der Rute wohl an dem Ufer stand und sah’s mit kaltem Blute, wie sich das Fischlein wand…[2]

– …Герр штурмгауптфюрер, – почтительно склонился к присевшему в раздумье Иоахиму крепыш в таком же пятнистом комбинезоне. – Следы затерялись. Мы еще раз прочесали все окрестности и рощу, тщательно прочесали. Дорога оцеплена батальоном обеспечения, но, похоже, им удалось уйти. Не представляю, как… они же не птицы?!

– Даже птицы оставляют следы, дорогой Вилли, – мечтательная улыбка прорезала угрюмое, задумчивое лицо Иоахима Грубера. – Если ты хорошо учился в школе, то на уроках биологии должен был усвоить, что у птиц нет сфинктеров. Так что их можно найти по непроизвольно извергающемуся помету.

– Не могу знать, герр штурмгауптфюрер! – Вилли сердито посмотрел на командира. – Наш учитель биологии оказался евреем, и, естественно, про птичьи сфинктеры мы узнать не успели. Спасибо за науку о птичьих жопах, герр…

…От сильной командирской оплеухи каска слетела с головы Вилли, он покатился по земле, зажимая ладонью ушибленное ухо. Он так и не успел увидеть, ни как штурмгауптфюрер встает, ни как замахивается. Только вспышка удара и падение…

– Дорогой Вилли, – мягко заговорил Иоахим. – Ты знаешь, я чудесно отношусь к юмору. Если солдат шутит – значит он все еще жив. Но субординацию и дисциплину мы в армии Великого Рейха поддерживаем неукоснительно. Если ты не видишь разницы между шуткой и панибратством – не шути. Встать! Разбиться по тройкам, один спит, двое смотрят. Каждые два часа – обход. Эти зайчата где-то рядом, я их носом чую! Да, и еще раз передай всем нашим – русских брать только живьем! Стрелять разрешаю только поверх голов! Бегом!..

Потомственный военный, Иоахим Грубер в душе не был злым человеком. Он даже тайком недолюбливал нацистов и их действия, но он был офицером элитных частей СС и свято верил в армейские идеалы и добродетели. А главное, Иоахим был спортсменом. Превосходный боксер, стрелок, легкоатлет, глубоко в сердце он берег и лелеял любовь к охоте. Дичь еще ни разу не уходила от него, будь то птица, олень, свирепый лесной кабан или… партизаны. Наивысшим моментом счастья для него было видеть затравленные глаза добычи, последний всплеск отчаяния и, наконец, поражение… штурмгауптфюрер с хрустом потянулся, повел могучими плечами, пошел прочь от болота к уже поставленной для него заботливыми руками бойцов одноместной палатке, обтянутой противомоскитной сеткой. Еще одно проявление реальной пользы субординации и дисциплины.

– …И все-таки они где-то здесь, – бормотал Иоахим, – совсем рядом. Прямо у нас под носом. Где же вы, русские?…

…Сдерживать дрожь уже не было никаких сил. Все тело ломило от нечеловеческого напряжения. Вода, поначалу приятно холодившая тело, теперь, казалось, высасывала из души последние силы. Насекомых Коля уже не чувствовал, опухшее от сотни укусов лицо, казалось, стало старой морщинистой картофелиной. Глаза превратились в щелочки. Хотелось вскочить, вылезти из болота и побежать. Вместо этого, поборов самих себя, Удальцов и Конкин связали заранее нарубленные палки и ветки елового лапника латинской буквой V, так, как их учили на спецкурсах. Не спеша легли посередине и, изо всех сил стараясь не шуметь, погребли прочь от берега лесного болотца, или, вернее, заболоченного лесного озерца. Ваня вспомнил еще, как он – мастер спорта – рассмеялся над предположением, что ему могут понадобиться какие-то «плавательные средства». Сейчас эти знания оказались как нельзя кстати. В наступившей лесной темноте их головы с привязанными к ним торбами с самым ценным военным скарбом – автоматными магазинами, практически не выделялись на поверхности. Ветки, помимо плавучести, давали еще и неплохую маскировку…

…От берега отползали долго, казалось – целую вечность. Скрюченные от воды конечности ожили. Полежали, передохнули. Сунулись было к дороге, да спасла нерадивость немецких обозников – расхлябанные фрицы из оцепления курили на посту. Заметив угольки сигарет, ребята поползли в лес, дальше и дальше. Ползли больше часа, стараясь забирать в самый бурелом, густо поросший ветками лесной малины, пока наконец не решили, что можно встать и идти.

– …Что делать будем, товарищ? – Ваня придержал друга за рукав. – Просто бездумно идти нам нельзя…

– Будем искать укрытие, Ваня. – Удальцов вздохнул. – Так мы с тобой далеко не уйдем. Одно радует, если на нас объявили тотальный поиск, командир с отсекающими сумел уйти…

…Конкин тогда вовремя дошел до расположения Отряда. Подполковник Ерошкин оперативно оценил обстановку и приказал сниматься с места и переводить десантников в резервную точку. Сам же, хотя и не имел на это права, взяв с собой трех разведчиков и снайпера-чукчу Михаила Оола, отправился вслед за Иваном на точку встречи…

– …Что это?! – встревоженно шепнул Николай. Он первым заметил темнеющую в самой глубине бурелома массу бревен, не сваленную природой, а сложенную в определенном порядке. По ночному лесу ребята прошли несколько километров и смертельно устали, но самое главное, они были с оружием, снаряженным сухими патронами.

– Чуешь, как будто медом пахнет? – Силуэт Ивана, практически не видимый в темноте, уже слегка выделялся в первых призрачных всполохах раннего летнего восхода. – Как любит говорить наш старшой, «нос разведчика не менее важен, чем уши»…

…Навал бревен на деле оказался сильно покосившейся хижиной. Крыша лачуги была завалена упавшими наподобие шалаша деревьями, сделавшими строение практически не видимым. Лишь узкий торец здания остался доступен, да и тот густо зарос травой и кустарником.