Мой брат якудза

Яков Раз

Мой брат якудза

В тюремной библиотеке

Срываю цветок

С альманаха.

(Из тюремных стихов члена якудза по имени Кен-ичи Фукуока [1])

Предисловие

Из сводки новостей:

Власти Японии с опозданием начали работы по восстановлению ущерба и оказанию помощи пострадавшим при разрушительном землетрясении, произошедшем в городе Кобэ в 1995 году. Татуированные люди без мизинцев оказались первыми на месте происшествия. Это были представители клана Ямада-гуми, одного из могущественных кланов якудза, насчитывающего около 30 тысяч членов. Они оказали помощь многим пострадавшим, обеспечив их продуктами, а также тысячами одеял со своих складов.

Вступление

Я попал в Японию, как мне сначала казалось, через парадный вход. Культура этой страны отзывалась во мне словно эхо. Японская эстетика, философия, театр, поэзия, дух дзен-буддизма – этот недоступный и целостный, совершенный в своем несовершенстве, человечный в своей изощренной искаженности и притягивающий своей ученой простотой мир всегда завораживал и привлекал меня. Философия и практика учений дзен-буддизма, словно вечный будильник для дремлющего сознания, были и остаются моими постоянными спутниками.

Конечно, уже тогда знал я о существовании других, темных сторон культуры Японии, много слышал и читал о них, но мне ни разу не доводилось сталкиваться с ними вживую, ощущать их телом, глазами, обонять их. Так же как и в других культурах, говорил я себе, там есть и темные стороны. Приеду – узнаю об этом поподробнее.

Но вышло так, что Япония опередила меня и настигла раньше, чем я туда попал.

Незадолго до моей первой поездки в Японию три молодых японца приехали в израильский аэропорт и взорвали двадцать шесть человек, в числе которых были и паломники-пуэрториканцы, приехавшие отдать дань святой израильской земле. Один из двух террористов, покончивших с собой, был мужем той женщины, что их послала. Оставшийся в живых Окамото Кодзо был арестован. До сих пор не укладывается в голове поведение этого человека и его история – история одержимости и провалившейся попытки самоубийства. Причиной тер акта послужила поддержка лидера «Объединенной Красной Армии», Сигенобу Фусако, и палестинцев в их борьбе за независимость.

Поэтому на самом деле я попал в Японию через черный вход, а не через парадный, как заявил чуть раньше.

Много лет я провел в этой стране: путешествовал, изучал, ходил по библиотекам, жил в храмах, принимал участие в религиозных фестивалях и просто бродил по улицам. И таким образом я узнал то, что узнал. Случилось так, что во время своих скитаний я попадал и в темные закутки Японии, где были не только монахи дзен и рисовальщики чернилами, не только учителя чайной церемонии и бизнесмены, не только усердные служащие компаний, сидящие до поздней ночи в офисах перед компьютерами или в ночных клубах, нашептывая псевдосекреты сидящим рядом девушкам-хостес. Среди тех, кого мне удалось повстречать, были и другие.

Впрочем, многие из вышеперечисленных честных людей частенько забредали и в темные закутки Японии. Как порядочные главы семейств, так и монахи дзен иногда с вожделением покидали границы привычного им мира. Там, в темных реальностях Японии, как в центре, в Токио, так и на окраинах, бывали и скитальцы, и бродяги-рассказчики, и слепые чревовещательницы, колдуны и шаманки. Бывали там и торговцы, вечно разъезжающие по бесчисленным фестивалям и отверженные обществом, типы в темных очках с впечатляющими татуировками по всему телу, одинокие бездомные, снимающие обувь перед тем, как ступить на кусок картона, служащий им домом, корейцы с непреодолимой тоской по изумрудной стране, потомки «нечистых», не очистившиеся и по сей день, жители Окинавы, так и не простившие японского императора, возомнившие себя самураями и бредящие прошлым, которого не вернуть, и молодчики, нюхающие кокаин. Бывали там очкарики и философы, одержимые гончары, повара с прошлым певцов и певцы с прошлым поваров, члены парламента, часто бывающие в увеселительных заведениях, писатели с преступным прошлым и прочие гибриды, являющиеся показателем нормального общества.

И поскольку одно невозможно без другого, привлекательная сторона Японии стала казаться мне все более и более недоступной, словно я – турист, который любуется лишь театрами и музеями. Мне необходимо было увидеть, повстречать, осязать и прочувствовать другое, темное лицо этой страны. То ли из-за необходимости понять Японию со всеми ее лицами, то ли из-за желания понять темные стороны самого себя, я отправился за этими людьми. Сначала за бродягами, затем за слепыми рассказчиками и за остальными, отвергнутыми обществом. Мне уже нельзя было обойти стороной тех, кто верховодит этим темным миром, тех, кто приютит, обогреет, даст силы и право на существование и уважение многим, отвергнутым обществом. Нельзя было обойти стороной тех, которые превращают проигравших в победителей, – людей из якудза.

Встретиться с ними было нелегко. Японским газетчикам стоит огромных усилий договориться об интервью с боссом семьи, «оя-бун», дабы раздобыть хоть каплю слухов о последних разборках с враждующими семьями. Фотографы заискивают перед якудза в обмен на редкие снимки их ритуальных церемоний. Социологам и криминологам Японии редко удается брать у людей из якудза интервью. Как правило, это происходит в СИЗО или в тюремных камерах. Японским антропологам ни разу не удалось скооперироваться с ними. Двум-трем западным антропологам удалось взять интервью у одного или другого босса, от которого они услышали беглую лекцию о ценностях или истории якудза. Американский антрополог Дэвид Старк провел в якудза какое-то время, в результате чего написал впечатляющую докторскую диссертацию. Однако нет исследовательской литературы, основанной на долгом пребывании в якудза. Мне говорили, что это невозможно и чтобы я отказался от затеи, но мое желание исследовать мафию якудза оставалось непоколебимым.

Когда мне наконец-то удалось встретиться с людьми из якудза, я думал, что провожу исследование и остаюсь преданным миру науки. Верно и то, что антропологическое исследование о якудза, которое я опубликовал несколько лет назад, в равной мере имеет отношение и к антропологии, и к якудза. Однако после встречи с якудза и долгих лет, проведенных в обществе ее членов, исследовательская сущность нашей встречи все больше и больше ускользала от меня. В данной книге я отдаю предпочтение голосам людей, с которыми мне довелось повстречаться. Один из этих голосов однажды сказал мне:

– Подумайте как следует. Ведь мы все – отбросы общества. Так ведь про нас говорят, верно? Да и мы сами так про себя говорим. Мы отбросы семьи, общества, законопослушного мира. Мы те, кто не может соблюдать правила и законы общества. Мы те, кто не может приспосабливаться, мы – преступники. Но присмотритесь, пожалуйста, сэнсэй, ведь вы находились среди нас несколько лет. Мы пришли в этот мир из того, другого – честного, гражданского. Да, наши законы более жесткие, резкие, более организованные и понятные, чем в том мире. В нашем мире социальная иерархия более точная, она лучше и тщательнее сохраняется, чем там. В нашем обществе наказания более жестокие и четкие, более устрашающие и действенные, чем в том обществе, от которого мы скрываемся или сбежали. Они делают нас неспособными приспособиться? Преступниками? Да ведь ни один из законопослушных граждан катаги [2] и дня бы не прожил в нашем жестоком, тяжелом мире. Подумайте о том, что нужно было сделать, чтобы довести этих ребят до того, что они оказались здесь. Хорошенько подумайте.

Да, тут есть над чем поразмыслить.

Все описанное в этой книге основано на реальных событиях. Вымышленные детали навеяны правдивыми событиями, которые на протяжении нескольких лет происходили со мной в обществе этих странных, замечательных и особенных людей. Людей, заявляющих, что они во всем идут до конца. Среди них были хорошие и не очень, жулики и прямолинейные, любящие и ненавидящие, ограниченные и одержимые, угрожающего вида и очень даже обаятельные, преисполненные жалости и жестокие. Среди них были такие, которых я не мог выносить, и такие, с которыми меня и по сей день связывают дружеские узы. Среди них были разные. Как обыденно!

Что такое якудза?

Согласно словарю, якудза – это «общее название организованных преступных группировок Японии».

Сколько их?

Около девяноста тысяч, не считая многотысячных единомышленников, побочных и неофициальных членов, а также других организаций различного характера.

Как долго они существуют?

В современной форме организации с XVIII века.

Что означает «якудза»?

«Я» – это восемь, «ку» – девять, «дза» – три, вместе – двадцать, то есть число проигравшего в азартной карточной игре. Иными словами – проигравший, лузер, несостоявшийся. Тот, от которого отреклось общество, кто неравноправен в глазах окружающих и кому нет места в обычном мире.

Мы, говорят эти люди, говорим «якудза» с гордостью, ведь якудза – это хвала преступлениям, уголовщине, свободе, деньгам, одиночеству, любви и самопожертвованию. Быть членом якудза сегодня – значит быть легендой.

Есть ли у них другие названия?

Да, есть. Сами они называют себя «гокудо» – пути беспредела. Согласно этому названию, жизнь надо проживать по максимуму, без компромиссов. Все, что эти люди делают, они делают до предела: будь то дружба, преданность, преступления, вражда, любовь, самопожертвование, верность, привязанность или предательство.

Есть и другие названия: «нинкёдо» – рыцарский код. Наши предки, рассказывают они, были бродягами-разбойниками. В прошлом рыцари, самураи, они скитались по средневековой Японии, воевали против сильных мира сего и отбирали у них добро, чтобы помогать слабым.

Еще одно название, впервые данное якудза полицией около тридцати лет назад: преступные группировки «борёкудан». Полиция и СМИ используют это название с целью рассеять романтическую ауру слова «якудза».

Якудза ненавидят это название. «Мы – не американская мафия», – говорят они.

Все началось за десять лет до того, как я прочел следующую статью в газете «Манила таймс».

МАЙ 1993 г.

Активизируется деятельность японской мафии якудза в Маниле

Накануне полиция Манилы произвела обыск на вилле, расположенной на бульваре Роксас, откликнувшись на жалобы соседей по поводу стрельбы и криков со стороны виллы. Согласно данным полиции, вилла, принадлежащая Фурукаве Сабуро, влиятельному японскому бизнесмену, в последнее время служила местом для осуществления действий подозрительного характера. Источники информации, имеющиеся в расположении полиции, указывают нато, что Фурукава в прошлом был членом мафии якудза, а на данный момент работает в одиночку. Активность японских преступных группировок в последнее время возросла в Маниле настолько, что стала главной мишенью для полицейских столицы. Якудза промышляют сутенерством, наркотиками и торговлей оружием. Ходят слухи, подтвержденные пока лишь частично, что Фурукава связан с уголовными структурами на Филиппинах, а также с различными преступными группировками за рубежом: китайскими группировками в Бирме, корсиканскими бандами в Лаосе и гонконгскими триадами. Предполагается, что в Маниле он тесно связан с Мерседес Салонга, главой самого могущественного синдиката проституции столицы. Известно также о связях Фурукавы с несколькими главарями китайской «Змеиной головы», вызывающих недовольство японцев из якудза в Маниле.

Полиция проникла на территорию виллы, но там никого не оказалось. Выяснилось, что источником криков была ручная обезьяна, находившаяся на вилле в момент выстрелов, прозвучавших там немногим раньше. В доме царил полный беспорядок, свидетельствующий о спешном обыске. Предполагается, что взломщики скрылись при звуках приближающейся полиции…

Два газетных снимка изображали обстановку на вилле: на одном – большая роскошная комната с выходом к бассейну и в сад. На втором снимке – сидящая на комоде напуганная обезьянка с выражением ужаса на мордочке. Позади нее я рассмотрел прислоненную к стене роскошную рамку, в которой большими буквами написано стихотворение на английском. Большинство слов легко можно было прочесть. Я приблизил лицо.

Have Come, Am Here

I will break God’s seamless skull,

And I will break His kissless mouth,

O I’ll break out of His faultless shell

And fall me upon Eve’s gold mouth.

Jose Garcia Villa

Я читаю эти строки, и я ошарашен. Это Юки! Этот человек, Фурукава, – Юки! После долгих лет поисков я, быть может, наконец-то нашел его! Это не Фурукава, это Юки!

Ищу телефон и с бешено бьющимся сердцем звоню в «Манила таймс»…

Глава 1

Рождение босса

Нет возврата

С этой тропы.

Эти наколки

Со мной

До дня моей смерти.

(Из тюремных стихов члена якудза по имени Кеничи Фукуока)

Ноябрь 1993 г.

Вкусив из этой чаши,

Ты, Тецуя Фудзита, старший сын

Почившего босса Окавы,

Вступаешь в чин босса «оябун»

Семьи Кёкусин-кай!

Пей же!

Хладнокровный рыцарь,

Шлифуй мужественность свою!

Вступи на путь странствий

И познай все тяжести

Мира путей беспредела.

Доблесть! Доблесть!

Этот мир разжигает

Кровь в наших сердцах!

И даже если жене твоей и детям

Жить впроголодь придется,

Оставь их

И предан будь семье.

Будь нам великим боссом,

Как и подобает избранному сыну

Великого босса Окавы!

Семья Кёкусин-кай ждет тебя,

Хладнокровный рыцарь!

Я, Сакураи Хидэо,

От имени Исиды Таро, старца семьи,

Исполняю волю босса Окавы

И назначаю тебя

Боссом семьи Кёкусин-кай!

Эти слова важно произносит человек в белом шелковом кимоно, восседающий на красной подушке. В его распоряжении две белые глиняные бутыли, поднос с кучкой соли и еще один – с огромной рыбиной. Перед ним белая чаша и позолоченная пиала для саке. Движения человека настолько отточены, будто судьба всей Вселенной зависит от точности исполнения этого ритуала.

Кто он – монах, религиозный жрец? Нет, это человек по имени Сакураи Хидэо из семьи Кёкусин-кай, говорят мне. Это человек, ответственный за проведение церемонии.

За несколько минут до этого

Сакураи берет позолоченную пиалу для саке и большим круговым движением отводит руку вправо. Помощник подает ему белый лист бумаги. Сакураи берет лист, большими круговыми движениями вытирает пиалу, затем берет одну из бутылок саке, вынимает из горлышка белую бумажную пробку, произносит короткую молитву на древнеяпонском, большим движением взмахивает руками над горлышком бутыли и, одновременно с громким и коротким возгласом «Вау!», наливает немного саке в пиалу. Возвращает бутыль и пробку на место и проделывает тот же ритуал с другой бутылью.

Он берет длинные палочки для еды, опускает их в кучку соли, а затем в пиалу с саке. Вслед за короткой молитвой он вонзает палочки большими и быстрыми движениями рыбе в хвост, в центр тела и в голову, после чего опускает их в позолоченную пиалу с саке.

Сакураи произносит речь на древнеяпонском – языке ритуалов. Затем, на современном японском, он просит Тецуя Фудзита, виновника торжества, пройти к его месту, расположенному в центре зала. Тецуя, одетый в черное кимоно, встает с места и медленно проходит к алтарю с фруктами и рыбами. Там уже восседает старец семьи, босс Исида. На его лице – темные очки. Тецуя кланяется алтарю, поднимается на сцену, поворачивается к залу и садится.

Сакураи перечисляет имена богов-хранителей якудза. Все присутствующие поворачиваются к висящим на стене трем свиткам с именами богов, написанными крупными иероглифами. Сакураи читает короткую молитву, все хлопают в ладоши: раз, два, три! И еще раз – хлоп! Присутствующие отвешивают глубокий поклон богам и вновь поворачиваются к центру зала.

Помощник Сакураи встает, берет пиалу с саке и, мелкими шажками продвигаясь по белому ковру, несет ее к центру зала и возлагает к ногам босса Исиды.

Сакураи, проводящий ритуал, поворачивается к боссу Исиде и просит разрешения перейти к главной части ритуала. Исида делает еле заметный кивок, и Сакураи кричит ему: «Прошу вас, начинайте!» Босс Исида отпивает три с половиной глотка из пиалы. Помощник берет стопку и передает ее новому боссу, Тецуя Фудзита.

Тецуя Фудзита. Ведь это мой друг, мой «брат». Еще совсем чуть-чуть, и мой брат станет боссом одной из сильнейших семей в Токио. Еще чуть-чуть, и я потеряю друга.

И вот его руки, которые знали, как избивать, стрелять и потрошить, дрожат. Тецуя Фудзита поднимает пиалу и ждет.

Сакураи обращается к нему со словами: «Вкусив из этой чаши, ты, Тецуя Фудзита…»

Я пришел в этот зал на час раньше остальных. Присмотрел себе укромный уголок, чтобы остаться незамеченным.

Герои загадочного мира постепенно собираются. Черные бесы, на пути которых лучше не вставать. Большинство из них в черных кимоно, блестящих на свету. Ученики мира тьмы. Некоторые в черных костюмах и белых галстуках, в темных очках. Сначала зашли молодые и разместились позади, по периметру зала, на подушках дзабутон [3]. За ними прибыли главы семей и члены семейных советов. Последними из семьи Кёкусин-кай прибыли босс Исида, старец семьи, его заместитель и главные советники. Все повернулись к ним и отвесили глубокий поклон. Сопровождающие Исиду расселись справа от него, по линии белого ковра.

Самыми последними прибывают гости. Они кланяются друг другу с угрожающей покорностью. Это представители из других семей якудза из Токио, Киото, Осака, Кобэ, прибывшие из уважения к семье Кёкусин-кай и покойному боссу Окаве. Прибыли даже представители семьи Ямада-гуми, самой большой и враждебной семьи. Что они здесь делают?

Никто не улыбается. Есть среди них и один человек, одетый в черный смокинг поверх красной китайской рубашки, с узкими, как щелки, глазами. Это представитель китайской семьи «Змеиная голова» из Гонконга, говорят мне. После напряженного периода недавно был заключен договор о перемирии между семьями Кёкусин-кай и «Змеиной головой».

Мне об этом известно. Мне также известно, кто заключил этот договор, но среди присутствующих здесь этого человека нет.

И вот появляется Тецуя Фудзита, виновник торжества. С сегодняшнего вечера он будет новым боссом семьи Кёкусин-кай, второй по величине в Токио, одной из сильнейших семей в Центральной и Северной Японии, моей семьи.

Все низко кланяются. Быстро проходя к своему месту, Тецуя послал мне мимолетную улыбку, говорящую: «Рад, что ты здесь».

Время от времени кто-нибудь из стоящих в стороне обращает на меня внимание, возможно гадая, как я здесь очутился, но не произносит по этому поводу ни слова.

Многие из присутствующих здесь знают меня, другие же видят меня впервые. Что здесь делает гайдзин [4]? Никто не указывает на меня, никто не перешептывается. Церемония проходит в безмолвии и с безупречной точностью. Можно услышать звук шуршания рукава кимоно и чужое дыхание, почувствовать запах пота.

Снова тишина. К дверям прилипли молодые якудза, которым не дозволено войти. Во все глаза наблюдают за тем, что происходит внутри.

Сакураи поворачивается к Тецуя Фудзита и говорит:

Вкусив из этой чаши,

Ты, Тецуя Фудзита, старший сын

Почившего босса Окавы,

Вступаешь в чин босса «оябун»

Семьи Кёкусин-кай!

Пей же!

Тецуя поднимает пиалу, держит ее перед собой и произносит: – Для меня возможность говорить перед присутствующими здесь уважаемыми людьми – большая честь. Эта чаша, из которой я пью перед почтенными членами семьи, священна. Право вкусить из этой чаши и следовать традициям тех, кто выше и достойнее меня, – большая честь. Я, недостойный сын этой семьи, кротко и покорно принимаю возможность стать боссом «оябун», достойным боссом семьи Кёкусин-кай. Дабы остаться человеком, достойным звания сына этой семьи и в память о боссе Окаве, я принимаю право отпить из этой чаши.

Он отпивает три с половиной глотка из чаши. Достает из рукава кимоно бумажную салфетку, медленно вытирает ей пиалу и кладет назад в рукав, ближе к сердцу. Глубоко кланяется старому Исиде. Затем он поворачивается к залу и кланяется так глубоко, что его голова касается пола. Выпрямляется. Старец семьи Исида слегка улыбается под темными очками. Отдает ли он власть над семьей с легким сердцем, верный завещанию босса Окавы, или планирует отобрать эту должность позднее, при первом подходящем моменте? Он посылает легкий поклон Тецуя, после чего кланяются и остальные присутствующие, включая меня.

Ответственный за проведение церемонии, Сакураи приветствует нового босса, затем босса Исиду, всех присутствующих, семью Кёкусин-кай, мир якудза, «мир доблести», и меня, который, согласно его словам, уважил церемонию своим присутствием. Присутствующие кланяются мне, я – им, краснея от смущения.

Тецуя Фудзита, новоявленный босс, поднимает руку. В зале царит безмолвие. Он произносит:

– Вступая в эту ответственную и почетную должность, я хочу поблагодарить всех присутствующих здесь за то, что они терпеливо ждали все время, пока я был в заключении. Я также благодарю тех, кто с ответственностью и осторожностью управлял делами семьи, и в особенности босса Исиду, самого уважаемого моего брата, который сохранил нашу силу и уважение в Японии и на всех территориях…

Китаец из «Змеиной головы» выпрямляется.

– Я также рад приветствовать здесь босса Чарли Тонга, возглавляющего объединение «Змеиная голова» в Гонконге, и я рад сообщить присутствующим здесь об обновлении союза между семьей Кёкусин-кай и этой уважаемой китайской семьей…

Он кланяется китайцу. Не очень низкий поклон, замечаю я. Китаец делает еле заметный кивок в ответ.

– С этого момента мы будем действовать сообща во всех наших делах на земле Юго-Восточной Азии, в духе нового времени…

Пояснять он не стал.

– Нет сегодня с нами человека, благодаря которому произошло восстановление этого союза. Подвергаясь опасности во имя семьи, Фурукава Сабуро, известный нам под своим настоящим именем Мурата Юкихира, или Юки, сделал почти невозможное и восстановил союз со «Змеиной головой». К сожалению, он не смог быть с нами сегодня. Я прошу назначить его почетным членом семейного совета. С этого момента ему полагается полное уважение со стороны семьи, а также ее полная защита. И да будет всем известно, что Мурата Юкихира получает нашу личную защиту и все ранее объявленные решения в его адрес отменены и более недействительны!

Ощущение дерзкого вызова витает в воздухе. Никто не двигается.

За десять лет до этих событий. Я еду к маленькой закусочной на площади Сугамо. Еду к молодому человеку, который старательно и сосредоточенно готовит там еду. К молодому человеку, которого тогда звали Юки. К человеку, с которым я подружился и был связан братским союзом скитальцев, породнившим наши души. К человеку, только после исчезновения которого я понял, насколько он был мне близок. К человеку, который однажды внезапно исчез, появляясь лишь в рассказах людей, живущих между Токио и Манилой. Я больше не знаю, жив ли он на самом деле или же существует лишь в их рассказах или моей душе, тоскующей по его праведности, от которой, может, уже больше ничего и не осталось. Я десять лет искал этого молодого человека. И быть может, он состарился за эти годы. Но даже если мне и известно что-то о его теперешней жизни, то я ничего не знаю о состоянии его души сейчас, когда он располагает защитой одного из сильнейших боссов в Токио. Я вспоминаю его дневник и страдания, наполнявшие его слова, стихи, которые он любил – Бодлер, Вилья, Октавио Пас. Кто он и где он? В Гонконге? В Бангкоке? В Сан-Паулу? И почему он не пришел сюда сегодня?

– У меня все, – говорит Тецуя, – спасибо.

Сакураи объявляет, что официальная часть церемонии закончена и банкет состоится через полчаса в главном зале гостиницы. Его голос меняется, освободившись от тяжести, навеянной церемонией. До того как всем разойтись, он говорит: «Фотографируемся!»

Тецуя, новый босс семьи Кёкусин-кай, становится перед свитками с именами богов якудза, рядом с ним выстраиваются важные боссы. Снимок, еще один, и еще… Тецуя стоит не двигаясь, и лишь те, кто рядом с ним, сменяют друг друга, как альбомные листы, четверка за четверкой. Иногда их двое, иногда только один. Все согласно иерархии. Лица серьезные, закрытые. И вдруг он, Тецуя, кричит мне: «Сэнсэй, иди фотографироваться!» И вот я тоже позирую перед фотоаппаратами, смущенный. После этого все расходятся. В зале скоро начнется банкет.

Я приехал сюда вчера. Два дня назад меня пригласили по телефону: «Сэнсэй! Церемония состоится завтра в районе Корияма, в три пополудни! До встречи!»

На следующий день я сажусь на поезд на станции Уэно в Токио. Делаю две пересадки. И вот поезд подъезжает к станции Корияма, району горячих источников, окруженному черными горами, немного севернее Никко. Это последний поезд, останавливающийся на каждой станции. Сразу же после пересадки на него я стал замечать людей из якудза, садящихся на поезд.

Как я их узнаю? Одних по отутюженным костюмам и белым галстукам. Других – по майкам броских цветов с длинными рукавами, широким разноцветным брюкам, белым туфлям, а также по металлическим, серебряным и золотым значкам с символами семьи Кёкусин-кай. «Платиновые» прибудут на больших черных машинах с затемненными стеклами. Еще я узнаю их по походке вразвалку и надменному, угрожающему взгляду в сторону катаги – граждан, считающихся законопослушными. Я вижу увиливающие взгляды катаги.

У тех, кто едет со мной в поезде, или короткая стрижка, или же мелкая завивка – то, что на японском называется «пама» – от «permanent», в африканском стиле. Большинство из них в темных очках.

Они грубо ведут себя у билетных касс. Некоторые нарочно выставляют напоказ рисунки «ирэдзуми» – татуировки. Пусть все видят. Эти якудза как будто спустились со страниц японских комиксов.

На их руках нет мизинцев. Отрезанный мизинец – позорный знак мира беспредела.

Они всегда сидят отдельно. И если кто-нибудь из них садится рядом с законопослушным катаги, то тот немедленно встает. Но если есть отдельное место, якудза стараются сидеть там. Такое впечатление, что сегодня эти люди, навевающие страх, опасаются катаги.

– Станция Корияма!

Якудза сходят с поезда, стараясь не показывать своих эмоций. И я схожу. Какой-то человек спешно подходит ко мне. Он мне незнаком.

– Якобу-сэнсэй?

– Да, это я.

– Следуйте, пожалуйста, за мной.

Человек, само воплощение покорной вежливости, указывает мне на черный «мерседес», начищенный до блеска, неестественный, устрашающий. Я ловлю свое отражение в бампере. Это машина босса. Большинство якудза – те, что ехали со мной в поезде, – меня не знают. Они гадают, как это я удостоился такой чести. Гадают, кто я такой. Я и сам гадаю, кто я такой.

Около десяти минут мы едем по городку. Сады камней у входа в гостиницы в традиционном японском стиле, шустрые женщины в кимоно, отвешивающие поклон за поклоном, встречая и провожая гостей. Люди в халатах юката [5] прогуливаются с умиротворенными лицами. Вот утес у глубокой расщелины, черные базальтовые горы напротив. Потрясающий вид. Большая каллиграфическая вывеска сообщает о названии роскошной гостиницы, расположенной у края расщелины и окруженной красивым садом камней. По сравнению с другими местами, которые мы проезжали, у входа в эту гостиницу гораздо больше людей. Якудза приглашает меня внутрь, настаивает на том, чтобы нести мой чемодан. В фойе расположено несколько столов регистрации, на них – таблички с именами. Люди со строгими лицами сидят за столами и встречают прибывающих. Все здесь происходит согласно определенному порядку и четкой и эффективной организации, неизвестными мне. Меня проводят в мою комнату.

По дороге в комнату я замечаю пожилых якудза в парадных костюмах с платиновыми значками на лацканах, которым все отдают почести, глубоко кланяясь. Прислуживающие оказывают им мелкие услуги, помогают поджечь сигарету или пододвинуть стул. Молодые снуют здесь и там, неотступно следя за пожилыми, спешат исполнить их еще, возможно, невысказанное желание или просьбу, сбиваются в стайки, перешептываясь. Сегодня назначается новый босс семьи Кёкусин-кай. Это историческое событие. Полиции не видно.

Служащие этой большой гостиницы делают все, чтобы ублажить гостей. Довольны ли гости? Нет? Служащие гостиницы покорно отвешивают поклон за поклоном. Судя по всему, им хорошо известны законы происходящего. Восемьсот человек, членов одной семьи якудза, соберутся здесь до завтра, и еще гости из других семей. Да, пусть все смотрят. В этой гостинице и в других постоялых дворах поблизости остановятся восемьсот человек, восемьсот мужчин, восемьсот одиноких людей – жестких, хрупких мужчин-детей, восемьсот якудза.

Полиции нет. И тем не менее, если случится внезапный налет, что же будет со мной? Но спустя много лет, проведенных в обществе этих людей, я, почти как и они, стал равнодушен к полиции.

Меня проводят в мою простую и красивую комнату. Разбираю вещи и жду дальнейшего развития событий. Потягивая зеленый чай, рассматриваю черные базальтовые утесы за окном, на которых появляются многочисленные образы людей мира тьмы, повстречавшихся на моем пути за последние несколько лет. Сегодня босс Исида, старец семьи, должен отдать полномочия временного исполнителя обязанностей главы семьи Тецуя Фудзита, избранному сыну покойного босса Окавы. Сегодня родится «Гото-оябун». С тех пор как не стало легендарного босса Окавы, у семьи не было главы. Тецуя Фудзита, которого босс Окава назначил перед смертью, был в тюрьме. И сегодняшняя церемония, быть может, нейтрализует обстановку в семье, ведь здесь соберутся восемьсот человек из Кёкусин-кай, а также многочисленные гости из других семей.

Банкет

Тысяча мужчин. Подушки дзабутон расположены по периметру празднично накрытых длинных столов. Облако дыма поднимается над нами. Официантки, молодые и в возрасте, в кимоно и с высоко собранными прическами в стиле гейш, подают еду и напитки сотням присутствующих, улыбаются, кланяются, переговариваются, кокетничают, скользят между рядов. Их называют гейшами горячих источников – «онсэн гейша». Эти женщины либо приняли уважительный титул гейши, либо их так прозвали народные шутники. Ведь в основном они – официантки, хостес, а порой и женщины легкого поведения, которых легко купить.

Молодая женщина, в кимоно, с традиционной прической, подсаживается ко мне и наливает саке. Я благодарю ее, она наливает мне еще. Еще и еще. Я больше не могу. Кладу руку на стопку, даю ей понять, что хватит. Она пытается завязать разговор и осмеливается спрашивать то, что другие спросить не решаются. Может, она кем-то подослана?

– Кто ты такой? Откуда ты приехал? Ты якудза? Кто-то рядом со мной говорит ей: «Да».

– Как, правда? – спрашивает она.

Кто-то отвечает: «Да, у него даже наколки есть. По всему телу».

– Как, правда по всему телу? Может, покажешь? Гайдзин-якудза? Америка?

– Я не из Америки.

– Тогда откуда же? Ты гайдзин, верно? Тогда как же ты можешь быть якудза?

– Я не якудза.

– Но ведь он сказал, что да. Еще саке?

– Нет, спасибо. Я больше не хочу.

– Ты такой вежливый, гайдзин-сан. Поговорим попозже? Может, выпьем чего-нибудь, славный гайдзин-сан?

Новый босс Тецуя Фудзита произносит приветствия, после него выступают несколько важных людей из Кёкусин-кай, а также уважаемые гости из других семей. Тецуя объявляет о розыгрыше призов: стереосистемы, различных приборов для дома, видеокамер, путевок на отдых. Он еще раз приветствует меня и заявляет о полном содействии семьи моему исследованию и поддержке исследования от имени нового босса. Он также предупреждает окружающих с серьезным видом, что тому, кто не будет содействовать моему исследованию, придется иметь дело с ним. После чего он говорит: «Приятного аппетита!», и все набрасываются на еду в сгущающемся и медленно опускающемся все ниже облаке дыма.

На следующий день я, в сопровождении нескольких якудза, иду к горячим источникам. Гостиница построена на склоне, и мы спускаемся к раздевалкам, которые находятся намного ниже первого этажа. За окном я вижу воду, скалы и плещущихся в воде законопослушных японцев-катаги с раскрасневшимися лицами и закрытыми глазами. На головах некоторых из них маленькие белые полотенца. Огороженные бамбуковым забором ванны пахнут серой, вокруг красные скалы, от воды идет пар. Маленькая преисподняя.

В раздевалке я снимаю с себя одежду, оставляя ее в кабинке. Иду к ваннам, окруженным скалами, немного опережая моих спутников из якудза. Я все еще стесняюсь. И вот они выходят к ваннам, громко смеются, говорят звонкими голосами – пусть все слышат. Они как будто спустились с буддийских рисунков преисподней. Их тела – шедевры пьяных цветов, татуировки ирэдзуми, разукрашенные красными, синими, желтыми, черными, пурпурными и изумрудными цветами. Образы актеров театра кабуки [6] – красным и зеленым на груди, Каннон, божество милосердия, – на ягодицах, дракон – на нижней части спины, желтым и синим – проститутка на руке. Две зеленые змеи обвиваются вокруг сосков, с живота на бедра спускается жар-птица, пятнистый тигр забирается на плечо, бог огня в позе лотоса гневно взирает на небеса, рыбы с золотистой чешуей – на внешней стороне руки, цветок лотоса – на ягодицах, а также собаки, цветы, буквы санскрита, иероглифы китайские и японские. А вот и красно-оранжевый бог Фудо Миё взмахивает мечом на спине, изрыгая огонь. Бамбуковая роща на ногах.

У одного расписаны только плечи. У другого – руки и ноги, и лишь кисти рук и ступни чисты от наколок, образуя что-то вроде перчаток и носков. У другого расписаны вся спина и грудь. И еще один, у которого расписаны ступни, зад и даже половой член, на котором изображена синяя змея с оранжевыми глазами. На животе по диагонали вытатуирована фраза: «Наму мё хо рен ге кё» – «Воспевайте сутру Лотоса».

Один из них, Мацумура, разукрашен наколками, завораживающими взор, от лысины до ступней. Даже на его лице, под левым глазом, черный вьющийся рисунок мифического демона. И даже на члене есть наколка. Неужели не было больно?

– Вот, посмотрите, сэнсэй. Мне говорят, что у вас в Израиле много воюют. У нас тоже воюют. Вы когда-нибудь были ранены? У вас есть шрамы? Подойдите сюда и взгляните. Здесь, под Буддой, был шрам. И здесь. Но художник Хоримаэ, специалист по ирэдзуми, сумел спрятать их под красивыми рисунками. Я ведь живая галерея. Я – это сплошные шрамы, которые стали полотном для рисунков. Я завещаю свою кожу музею, пусть показывают публике. Как вы считаете? Хотите, чтобы показали у вас – как способ борьбы с послевоенными увечьями?

Мне шепчут, что Мацумура терял сознание много раз в процессе нанесения татуировок. Законопослушные граждане уходят из ванн. Один за другим, молча, скромно, покорно, с опущенными головами. Они не хотят находиться с татуированными якудза в одном и том же месте. Остались лишь я, с молочно-чистой кожей, как белоснежка, и они, мои разноцветные приятели.

Темнеет, а мы все еще в ваннах. Сидим в воде. Начинается дождь. Мои приятели обмотали головы белыми полотенцами, попивают горячее саке и наливают мне стопку за стопкой.

Идет дождь, а мы сидим в воде.

За забором можно разглядеть черные утесы, выдыхающие белые пары. Пахнет серой. Красные ванны. И люди, расписанные демонами.

Глава 2

Юки

В теплом весеннем свете

За тюремными стенами

Может ли бабочка согрешить?

(Из тюремных стихов члена якудза по имени Кеничи Фукуока)

1983 г.

Район Сугамо в Токио

Напротив южного выхода со станции Сугамо на линии Яманотэ в Токио есть небольшая прямоугольная площадка с маленьким полицейским участком в стороне, окруженным ночными лотками и телефонными будками с портретами обнаженных девиц, расклеенными по стеклянным стенам и обещающими вам всевозможные удовольствия всего за 20 тысяч иен в час.

Тем летом я жил рядом со станцией Сугамо. Бродил между ночными прилавками. Освещение зажигается в девять вечера и отключается с наступлением утра. Здесь расположены прилавки с едой, на каждом из которых особые угощения – рамэн [7], одэн [8], соба [9] и др. У каждого прилавка пара скамеек, сверху свисает электрическая лампочка в красном или белом бумажном абажуре. Около шести подвыпивших человек с двух сторон прилавка едят, выпивают и болтают, обсуждая друг с другом мелочи прожитого дня. Жара, высокая влажность, невкусная еда в столовой на работе, чванливый босс, несостоявшийся летний отпуск, достижения, неудачи. По дороге с работы домой здесь останавливаются постоянные клиенты. Здесь есть человеческое тепло, вкусная еда. Здесь тесно, интимно, приятно и можно расслабиться.

По другую сторону прилавка люди, их обслуживающие. Сильные, хорошие люди. Они готовят, развлекают, сплетничают, завлекают, объясняют, обслуживают, рассказывают байки, подают. Каждый со своими клиентами.

Как-то вечером я присел за одним из таких прилавков, прилавок одэн, что-то вроде хамина [10]. Продавца звали Юки, от Юкихира, как и одного поэта, жившего около тысячи лет назад.

Худой, со впалыми щеками. Волосы, достающие до лопаток, собраны в хвост сзади. Глаза, как у лягушки, навыкате. Один смотрит прямо на тебя, а другой – будто в сторону. Он непрерывно занят чисткой, варкой, подачей. Как-то вечером, когда он готовил прилавок к открытию и приходу покупателей, я присоединился к нему. Учился резать овощи, помогал ему по мелочам: принести воды, помыть стакан, закрепить бумажный абажур. В центре прилавка – квадратная бадья с разнообразными кушаньями, от которой исходят ароматы уличной Японии, бурлящие звуки жарки и кипящей на медленном огне воды.

Я ходил в ту закусочную вечер за вечером.

Как правило, мы беседуем на разные темы. И во время этих бесед появляются задушевность, любопытство и всплывают воспоминания. В результате возникает таинство дружбы, которому нет объяснения. Иногда мы говорим о политике, иногда он упоминает прочитанную книгу. Видно, что Юки многосторонне развит, однако он ни словом не упоминает об обстоятельствах, приведших его сюда, к прилавку с едой.

Долгое время я ничего о нем не знаю, но, присматриваясь к новому другу, я вижу печать больших страданий на этом жестком лице.

Иногда, когда он взволнован, его левый глаз немного, почти незаметно, моргает, как будто говорит: «Это ерунда, просто немного разволновался». Долгое время и он ничего обо мне не знает. Однажды в знак дружбы, зарождающейся между нами, я пишу свое имя, несколько иероглифов и делаю пару небольших рисунков тушью на бумажном абажуре лампы, висящей над прилавком. Может быть, тот абажур и по сей день там.

Постепенно мы открываемся друг другу. Говорим о том, что я люблю есть, какие фильмы мы смотрели, о луне, что за облаком, о способах приготовления тофу и о том, как можно различать разные виды тофу по его воде, о том, в какой префектуре производят самое лучшее саке. И совсем немного о нашем прошлом. Но я все еще не знаю, откуда он и каковы его душевные раны.

Однажды я заметил литературный журнал, лежащий на скамье.

– Да, – говорит он, будто оправдываясь, – я получил две степени магистра – одну по литературе, другую по экономике. Хотел писать кандидатскую по литературе о поэзии Юго-Восточной Азии. Может быть, в сравнительном анализе с японской поэзией. Но не получилось. – Смущенная улыбка, будто его поймали на месте преступления. Он продолжает говорить и не смотрит на меня. – Потом я начал работать в большой финансовой компании, даже продвинулся. Мне прочили большое будущее в бизнесе, но я бросил. Спасибо, не надо мне этого сумасшествия. Потом работал в книжном магазине. Я был счастлив там год-полтора. Но пришлось уйти. Я не могу работать в одном месте. Начал работу здесь, потому что мой брат знает босса Иэяси-оябун.

– «Оябун» – это не из жаргона якудза? – спрашиваю я.

– Да, это босс, как вы говорите. Босс в якудза. Якудза – это японская мафия, как тебе наверняка известно. Он, Иэяси, дал мне этот прилавок. Он – босс этого района. Это хорошее место, напротив станции. Да, мне здесь хорошо. Начинаю работать вечером, заканчиваю утром, в пять. Знакомлюсь с людьми, есть время почитать. Встаю в обед. Плачу Иэяси кое-какие деньги раз в месяц, и я доволен. Он дал мне хорошее место из-за моего старшего брата, который оказал ему услугу в прошлом. Мой брат работает на севере, на Хоккайдо.

Мне нравится работать здесь. Я один, сам себе хозяин, меня охраняют. Раз в неделю, по понедельникам, я иду отдохнуть и развлечься в номия [11] «Мурасаки» [12], что в Голден Гай, на Синдзюку. Там собираются люди, любящие литературу, мы читаем, разговариваем, играем на гитаре. Ты спрашиваешь, что такое «Голден Гай»? Ты не знаешь, что это? Голден Гай – это вроде центра вселенной. Пойдем со мной в понедельник.

В понедельник мы идем в Голден Гай.

Девять вечера. Мы вышли из восточного выхода станции Синдзюку на большую и шумную площадь, заполненную модно одетой молодежью. Огромный видеоэкран на всю стену здания «Арта» показывает сцены о начале прекрасной дружбы из фильма «Касабланка». Мы спускаемся по переулкам и попадаем на огромную и широкую улицу Ясукуни. Реки машин, ламп, разноцветных вывесок и людей, входящих и выходящих из многочисленных забегаловок.

Проходим под вывеской «Кабуки-чо». Вокруг горят светящиеся, сверкающие, переливающиеся и мигающие вывески с зазывающими иероглифами красных, синих, желтых, фиолетовых и зеленых цветов. А также флуоресцентные изображения старика из Кентукки, гигантских крабов, клоунов, голландских ветряных мельниц. Через дорогу начинаются маленькие переулки, словно разноцветные световые туннели из флуоресцента, сквозь которые видны продавцы игрушек и всевозможные картинки. Вокруг многочисленные бары, изакайя [13], ночные клубы («Первый напиток бесплатно, девочка бесплатно, заходите, заходите!»), клубы с девушками по сопровождению, клубы для мужчин и для женщин, музыкальные клубы, маленькие театры, маленькие кинотеатры, секс-шопы («Кабинки для подглядываний, потрясающие приспособления, заходи, онисан [14], братишка, заходи!»), стриптиз-клубы («Классные девочки из Таиланда, Филиппин, Камбоджи, Америки, Индии, Африки! Заходи, девчонка, заходи, парнишка. Заходите! Лайф шоу! Лайф шоу! Африканец и японка!»). И еще там есть сотни маленьких входов, обещающих всевозможные прелести для всех возрастов и вкусов. «Клуб трансвеститов», «Клуб прикосновений», «Клуб поцелуев». И бессменный чемпион всех клубов – «Массажный клуб» или «Мыльный клуб». Фотографии на витринах свидетельствуют о тщательности отбора девушек, чтобы клиент знал, куда он заходит и кто его обслужит: старшеклассница, студентка, домохозяйка или европейская женщина. Здесь же находится клуб Хаякавы – в прошлом якудза, а теперь музыканта, который ходит по больницам и домам престарелых по всей Японии, где поет песни собственного сочинения, дабы замолить свои грехи.

Люди приостанавливаются, принюхиваются, и, словно ювелиры, разглядывают фотографии. Порой исчезают в маленьком входе. Другие выходят, однако без выражения удовлетворения на лице. Сутенер-филиппинец пальцами в золотых перстнях пересчитывает деньги, полученные от девочек. Повсюду молодчики с угрожающим видом, коротко остриженными волосами и вальяжной походкой. Некоторые в темных очках, даже ночью. Они здесь хозяева – якудза.

Мы идем на восток до маленького переулка, по диагонали уходящего на юго-восток. Проходим по этому переулку, по аллеям, усаженным деревьями гинкго, пока не натыкаемся на маленький и странный район. Четыре-пять очень узких улочек. По периметру – маленькие вывески и закрытые двери. Все дома двухэтажные. Люди входят и выходят через узенькие двери. Когда одна из таких дверей открывается, можно разглядеть маленький прилавок, рядом с которым расположены места на пять-шесть человек и, может, еще один или два столика. Тусклый свет и дружелюбного вида люди по обе стороны прилавка. Быть может, пригласят тебя войти, а может, и скрестят руки в знак отказа. Вы ведь иностранец, гайдзин, не так ли? – уточняют они. Рядом с дверью на первый этаж есть еще одна дверь, ведущая на второй. Там, наверху, место, напоминающее первый этаж. Пошатывающиеся люди, от которых разит саке, виски или пивом, время от времени выходят из дверей.

Мы доходим до маленькой двери с надписью «Мурасаки». На входе стоит здоровяк в темных очках, белых брюках и разноцветной шелковой рубашке навыпуск. Он обнимает себя огромными ручищами, рассматривает нас и кивает головой в мою сторону. Юки отвечает ему кивком. Неужели это место, в которое ходит Юки?

Заходим в темное помещение, освещенное красноватым светом. Нас встречает Хирано, человек с глубоко посаженными глазами и длинными, достающими до бедер, собранными сзади волосами. На вид ему около шестидесяти. Его глаза сияют. Он усердно работает за прилавком: режет, жарит, готовит, разливает, вытирает руки, улыбается, смеется, успокаивает, напевает, добавляет приправ, перемешивает, кричит, вытирает прилавок, открывает бутылки, готовит соусы и т. д.

По стенам расклеены плакаты старых кинолент. Мягкая графика фиолетово-красных оттенков, мягко-грубые взгляды Кларка Гейбла, Морин О'Хары, Фреда Астера, Вивьен Ли, Мэрилин Монро, много Чарли Чаплина, Хамфри Богарта, Мориса Шевалье, Джины Келли. И опять фотографии Чаплина.

У прилавка несколько человек говорят громкими голосами, смеются. Маленькие блюда шустро появляются из миниатюрной кухоньки, где Хирано творит чудеса. В темном углу сидит девушка в оранжевом платье, у нее на глазах темные очки в оранжевой оправе. Она курит, и в розовой пепельнице на малюсеньком столике лежат несколько окурков сигарет с отпечатками губной помады оранжевого цвета. Я замечаю ее молниеносный взгляд, адресованный Юки. Онь – из тех, что недопустимы, запрещенный взгляд. Что это значит?

Юки представляет меня Хирано. Тот улыбается, и его глаза превращаются в полумесяцы. Он отвешивает глубокий поклон, и не успеваем мы присесть к прилавку, как там уже стоят выпивка и множество маленьких тарелочек прямоугольной, округлой, квадратной, ромбовидной и треугольной формы с разнообразными, неизвестными мне закусками.

И тогда, во время моего первого посещения «Мурасаки», и позже Хирано рассказывает мне про Голден Гай:

– Пройдитесь по Голден Гай и позаглядывайте в здешние халупы. Там вы обнаружите людей из кинематографа, писателей, простых людей, газетчиков и людей из якудза…

– В этой путанице переулков шириной в три-четыре шага вы найдете около сотни маленьких забегаловок – номия, в которых едят и выпивают около десяти человек. Каждое из этих мест содержится человеком очень необычным…

– Влиятельные в Токио семьи якудза делят власть в районах Синдзюку-ничомэ и Кабуки-чо, что по соседству с Голден Гай. Якудза заглядывают сюда, в эти маленькие забегаловки, чтобы выпить и отдохнуть. Тень их присутствия очень заметна, однако здесь они пока не верховодят. Настали тяжелые времена, и мы не знаем, как будет дальше, но пока здесь нейтральная территория. Тяжело властвовать над одержимыми, каковыми являются хозяева забегаловок на Голден Гай. Но даже якудза здесь могут расслабиться…

– После войны здесь был черный рынок и крутилось очень много людей из якудза и американских военных. Они сотрудничали. Здесь, в этом самом переулке, я видел, как американские офицеры раздают оружие боссам из якудза, чтобы те проучили банды китайцев и корейцев, жаждущих отомстить японцам. В те времена было тяжело, люди питались кореньями. Якудза тогда очень разрослась и превратилась в сильную армию. Может быть, Голден Гай и появился здесь из-за близости к обломкам тех довоенных забегаловок, руинам замечательной древней культуры. Ах! Вы бы это видели! Были там и художники, и рассказчики, и якудза былых времен. Люди, воспевающие изначальные ценности якудза, ведущие дискуссии о политике и литературе. Люди из тех, что мочатся на правительство. Здесь собирались сутенеры, проститутки и мелкие предприниматели, очумевшие после великой войны. Они и начали здесь «Мидзу сёбай».

Потом проститутки исчезли, и появились мама-сан, женщины и любовницы членов якудза, а также разнообразные типы из преступного мира. И я, то есть мы, мы построили здесь небольшой мирок, состоящий из двухсот забегаловок, каждая из которых – это отдельный мир. Сегодня нас всего сто, и с каждым днем становится все меньше.

Затем появились интеллектуалы, люди искусства, газетчики и так далее. Они приходят сюда в предвкушении встреч с темным и эротичным миром якудза. Поверьте мне, я ведь вижу, как они возбуждаются при виде татуированной руки или когда им удается побыть в окружении аники [15] среднего ранга. Как в кино. Здесь перебывал весь национальный пантеон Японии: писатели, кинорежиссеры, музейные хранители, стареющие коммунисты, революционеры шестидесятых, журналисты из эротических и спортивных еженедельников. И якудза. В каждом из этих мест вы найдете выцветшие снимки на шелушащихся стенах. Снимки, пропитанные соками жизни.

Сюда приходят те, кто хочет поговорить о политике, о конце света, об одиночестве, о предсказаниях будущего, о мечтах и их крушениях, об экономике, о Мэрилин Монро, о Паваротти, о войнах якудза, о том, кто попался и кто упал, о Тамасабуро [16], о кабуки, о рынке акций и т. д. и т. п. Но в основном сюда приходят те, кто когда-то взлетел и разбился, и от кого ничего не осталось.

Якудза вертятся среди журналистов. Те же, в погоне за сплетнями, угощают якудза выпивкой в надежде выудить из них новости: кто с кем воюет и за какие территории, кого задержали, кого арестовали, кто признался, кого убили, как обстоят дела с тайваньской и китайской мафией, чья дочка за кого выходит замуж и т. п.

И еще здесь есть отличный джаз, опера и отменная еда.

На протяжении всей ночи в «Мурасаки» появляются разные типажи: в костюмах, жакетах, майках и джинсах, в черных туфлях, в сандалиях, в белых туфлях, девушка в оранжевых туфлях. Они обмениваются быстрыми взглядами.

И вдруг заходит один, который отличается от остальных. Высокий, в шелковой рубашке с длинными рукавами, из числа тех, что носят гоняющие на мотоциклах подростки. На рубашке – герои японских комиксов. Этот человек в темных очках держится заносчиво, но в то же время покорно. Взгляды окружающих направлены на него. Все слегка склоняют головы, словно кланяясь и приветствуя его. Но как понимать их реакцию? Все, кроме Хирано, выглядят немного напряженными. Юки, как я замечаю, очень уважительно относится к этому человеку. До того как незнакомец садится, Юки успевает прошептать: «Это один из них, семьи Симада-кай, моей семьи».

Что значит «его семьи»? А тот здоровяк, что стоял внизу, у входа. Кто он такой?

Человек присаживается рядом с нами, других мест нет. Кивает мне. Я отвечаю кивком. Он колеблется, смущен. Юки представляет меня. Человек успокаивается, когда узнает, что я говорю на японском. Когда незнакомец узнает, что я из Израиля, то издает звуки «Тра-та-та-та-та», изображает стрельбу из автомата и смеется. Израиль – это как якудза, говорит он.

Он представляется: «Фудзита, зови меня Фудзитой. А ты? Якобу? Странное имя». И тогда он говорит:

– Заботься о Юки, и он будет оберегать тебя. Я его аники. Старший брат, понимаешь? Он мой младший брат, а я младший брат его брата, Мураты Ёсинори, он – босс на севере, на Хоккайдо. Не понимаешь? Юки – это настоящий брат босса Мураты. А я – младший брат, но только в якудза. И, поверь мне, это больше, чем брат по крови. Я младший брат Мураты Ёсинори, босса Мураты. Он будет великим на Хоккайдо.

Я смотрю на Юки. Он не рассказывал о том, что его брат – якудза. Юки опускает голову, будто извиняясь. Фудзита продолжает:

– Юки ведь не совсем якудза. Но, может быть, мы его понемногу воспитаем. Его брат – босс, он делал большие дела. Юки – наполовину катаги, наполовину якудза. Когда-нибудь он все поймет и выпьет чарку сакадзуки [17] с нами. Я сам с ним выпью. Как говорится, «вкусив из этой чаши…». Да, Юки предстоит это услышать. – И он хохочет, распространяя вокруг крепкий запах саке.

Фудзита показывает руки, и я вижу на них рисунки, восхищающие взор. Рисунки красных, синих и зеленых цветов, рисунки ирэдзуми. А когда он поднимает стопку саке и произносит тост в мою честь, я вижу, что мизинец его левой руки отрезан.

Мне любопытно узнать побольше о якудза, но я не решаюсь спросить его. Той ночью Юки не пересекается взглядами с девушкой в оранжевом, она уходит с великаном Фудзитой без единого взгляда в сторону Юки.

Мы уходим из «Мурасаки» с рассветом, вместе с последними клиентами. Юки рассуждает о хокку [18] Октавио Паса. Он пьян и заявляет: «Я вступлю в великую семью Сэкиды или в семью Мураты, моего брата. И знай, даже ты, сэнсэй, пойдешь со мной. Неважно, гайдзин ты или нет. Ты – мой брат, и ты будешь якудза, якудза из Израиля. Завтра мы идем делать татуировки ирэдзуми по всему телу».

Во время наших последующих визитов в «Мурасаки» Юки представляет меня людям из разных темных ниш в Голден Гай. Он не упоминает больше о «своей семье» в якудза, о том, кто его брат, который вершил большие дела, и о своих замыслах официально вступить в якудза. Юки, который на первый взгляд не имеет ничего общего с якудза, а может быть, и на самом деле не имеет. Иногда в «Мурасаки» появляется девушка в оранжевом. В такие дни он ведет себя более скованно.

Каждый из владельцев маленьких заведений на Голден Гай – это отдельная сумасшедшая история. Среди них есть актер авангардного театра, который вместе с едой предлагает вниманию своих посетителей небольшие представления, написанные, оформленные и поставленные им самим. Есть девушка, содержанка босса якудза среднего ранга, которая пытается продемонстрировать свою мнимую независимость с помощью песен в собственном исполнении и ругательств, которыми она осыпает мужчин-клиентов. Есть и вечный путешественник, который побывал в Африке, в Марокко и в австралийских пещерах. Он предлагает клиентам этнические кушанья, которые выдумывает каждый вечер. Есть среди них и путана, которая устала от своей профессии. Она ограничивается предложением еды и напитков, которые готовит сама. Каждый со своей историей, каждый со своими клиентами, закусками и напитками, которые принадлежат только ему. У каждого – свое заведение, стены которого увешаны плакатами, рисунками, карикатурами, дипломами, извещающими о местах, из которых его выгнали (университет, крупная компания, симфонический оркестр Фукуоки и т. п.). Каждый из них мог бы написать роман, страницы которого не вместили бы всей боли и сумасшествия, которые они приносят с собой в эти малюсенькие заведения на Голден Гай в Синдзюку. Мужчины и женщины, приходящие сюда, сидят, насупившись и тесно прижавшись друг к другу, а человек по другую сторону прилавка поддерживает разговор и обеспечивает их разнообразными яствами и большим количеством выпивки.

Эти люди удивительны. Например, трансвестит Окама Сёдзи – повар и актриса. Даже очень опытному мужчине сложно догадаться, что это мужчина, а не привлекательная женщина, которая говорит нараспев и рассказывает обычные женские истории.

Иногда я иду навестить Айду, бывшего оперного певца, сменившего сцену на работу повара. Стены в его заведении увешаны театральными и оперными афишами 1920-х годов. Стоит только намекнуть, как он тут же затянет «О соле мио», сотрясая своим голосом афишу «Кармина Бурана». К тому же Айда исключительно готовит.

Рядом с номия Айды расположено местечко Матико. Там голые стены, но охрипший голос хозяйки места притягивает ее постоянных клиентов, и лишь бывалые знают, что не стоит судить о ее возрасте по обманчивой молодой внешности. Хозяйка привлекает своих постоянных клиентов тем, что в ее рассказах загадочно перемешаны события разных времен. Эти события находят отклик в сердцах завсегдатаев, которые выпивают у нее, не испытывая при этом ни особой печали, ни особой радости. Ведь они во владениях Матико, там, где большие горести и большие радости изменяются до неузнаваемости и превращаются в одно целое.

Рядом с заведением Матико расположено место, принадлежащее Маюми. Ей всего двадцать пять, и об обстоятельствах, позволивших ей приобрести место в этом грустном и сума сшедшем районе, ходят разные слухи. Маюми тоже моет, режет, варит, жарит, кухарничает, время от времени выкрикивая что-то между делом. Девушка разговаривает, спрашивает, заявляет, кричит, выставляет вон, расспрашивает, сплетничает, иногда поет и пританцовывает, насколько позволяет это тесное место. Она утешает, всплескивает руками, ругается, улыбается, завлекает, а иногда отталкивает. Невозможно предсказать, как она себя поведет через мгновение.

Хозяин «Шедоу» [19], Сино Тэцухиро, здесь с семнадцати лет. Он начал дело, чтобы не работать на обычной дневной работе. В прошлом член коммунистической партии, сейчас ненавидит ее всеми фибрами души. Знает японский, английский, немецкий, французский и русский. Не курит и не пьет. Приезжает на работу на велосипеде. Он скромен и полон смирения, один из самых вменяемых и бесхитростных людей в округе. Сино и десяток его клиентов говорят на языке токийских интеллектуалов, который состоит из смеси всех вышеперечисленных языков. Это что-то вроде языка глобализации, который больше нельзя услышать нигде, ни в Токио, ни в любом другом месте. Клиенты приходят сюда ночь за ночью, к сплетням, к литературным записям, к концертным афишам, а также к так называемым интели-якудза – новому поколению образованных якудза, к новому дзену. Эти люди – якудза из числа бывших адвокатов, бухгалтеров, закончившие университеты и изучавшие историю, архитектуру, менеджмент, юриспруденцию и международные отношения. Они вносят ощутимый вклад в ведение сложных дел конца двадцатого века.

Кухня в «Шедоу» называется французской. На самом деле в меню лишь омлет, кускус и вина из Франции. Это маленькое место полно вещей, надоевших их бывшим хозяевам и найденных в разных местах, включая мусорные баки. Вещей из прошлого, соответствующих самому месту, которое состоит из бывших певцов, бывших политиков, бывших мужчин, бывших женщин, бывших преступников и бывших честных граждан. Сино, хозяин места, уравновешенный и простой, непрошибаемый и в здравом уме, и поэтому по-настоящему сумасшедший. Он уравновешенный до тех пор, пока не начнет говорить. И тогда достается и Японии, и ее жителям.

«Джи-ти» – это даосский бар на Голден Гай, место встречи кинорежиссеров, фотографов, джазовых исполнителей и якудза. Миниатюрные бутылочки виски, хранящиеся в стенном шкафу, разрисованы хозяйкой по имени Каваи. Блюда из горбуши, особое саке с Дальнего Севера, голос Эдит Пиаф, витающий в воздухе, на стенах киноафиши и фотографии Фрэнсиса Форда Копполы, Вима Вендерса и других легендарных посетителей. Вим Вендерс снимал это место в своем фильме «Токио-гай», сообщают мне каждый раз, когда я прихожу туда. Для Каваи это место – токийский Монмартр, памятник французскому кинематографу. Каждый год Каваи едет на фестиваль в Канны и привозит оттуда ароматы Франции. Она, императрица этого маленького заведения, управляет, варит, подает, болтает (на французском и японском), примиряет и отчитывает, но в основном рассказывает о Провансе и его мифических яствах.

Голден Гай не похож на другие места. Я по сей день возвращаюсь туда, копаюсь в глубоких извилинах души и соизмеряю силу собственного сумасшествия с сумасшествием этих людей. Подобно хамелеону, я – то певец, то пародист, то трансвестит, то генератор страданий, попавший в сети невзрачных на первый взгляд переулков этого района.

Здесь любят оплакивать Голден Гай. Еще немного, и ему придет конец. Несколько лет назад, рассказывают мне, появились программы развития местности. Пригнали бульдозеры. Голден Гай расположен рядом с одним из самых дорогих районов в Токио, а может быть, и во всем мире. Поэтому, говорят разработчики и планировщики, как же можно оставить его так, таким жалким, какой он есть, с такими сумасшедшими людьми? Надо разрушить это место и построить заново.

И тогда в ситуацию вмешалась якудза. Вот деньги, подумайте, а мы зайдем завтра. Оставьте это место в покое и постройте себе изакайя и рестораны в другом месте. Возьмите десять миллионов, возьмите двадцать, мы придем еще. Смотрите, мы ведь ничего не ломаем, мы – не американская мафия. Возьмите деньги и идите, стройте себе новые места, Токио – большой город. Мы ничего не ломаем, но будем приходить к вам каждый день, с обнаженными руками в наколках, не скрывая, кто мы. Мы ведь хорошо себя ведем, правильно?

Юки смотрит на девушку в оранжевом, всегда на одну и ту же девушку, которая неизменно одета во все оранжевое. Она отводит взгляд и тушит сигарету в розовой пепельнице. Она всегда сидит в одном и том же темном углу. И здоровяк Фудзита в черных очках всегда ждет ее внизу. Юки мне ничего не рассказывает, и я не спрашиваю.

Юки и я готовим прилавок в Сугамо к открытию. Я подаю воду, учусь готовить соус, расставляю бутылочки с саке. И спрашиваю Юки о якудза.

Он вздыхает:

– Я пока не якудза. Я не хочу быть якудза, но, наверное, стану. С людьми из семьи я чувствую себя лучше всего, даже если они и не читают книг. Я не преуспел ни дома, ни в учебе. Я даже не преуспел в магазине, и у меня нет ни гроша за пазухой, несмотря на то что я работаю здесь. Я нахожусь здесь, потому что они дали мне эту работу. Они охраняют меня и хорошо ко мне относятся. И они лучше тех людей, которые зовутся законопослушными. Может быть, когда-нибудь я и стану якудза. Посмотрим. Еще год-два. Я боюсь их, но в то же время очень им симпатизирую, хотя люди они тяжелые. Они люди, идущие до предела, а я – нет. Но они – самые лучшие мои друзья, и других у меня нет. И кроме всего прочего, они дают мне ответы на вопросы, намечают мне путь, открывают передо мной возможности. Может быть, однажды наступит другая жизнь, кто знает? Я боюсь себя, боюсь своей одержимости. Если стану якудза, то пойду до предела, и я боюсь этого. Ведь их называют людьми беспредела, гокудо. Я боюсь их, но уже почти поглощен ими… Он снова вздыхает. Смотрит на меня.

– Я скиталец, – говорит он мне.

– Я тоже, – говорю я.

– Я скитаюсь между мирами.

– Я тоже, – говорю я.

– Поэт, в честь которого меня назвали Юкихирой, написал однажды, тысячу сто лет назад:

Мы дни свои проводим

У берегов морских.

Мы – дети рыбаков, и не иметь нам

Дома, что

Назовем своим мы.

Я делал кукол, изучал литературу и поэзию и играл на гитаре. Изучал управление бизнесом, работал в финансовой компании и в книжном магазине, потом убежал с Хоккайдо, а сейчас торгую едой с прилавка. Я убежал от зла, и люди зла оберегают меня сейчас. Ни одно место не стало мне домом.

– Юки-сан, я тоже не могу перечислить все занятия, которые я сменил, и все места, в которых побывал. Ну и что? Я приехал сюда из Израиля искать то, чего не найду. Нашел ли я дом? Пока не знаю.

– Но ведь ты профессор в университете. Не надо так шутить.

– Чем профессор может помочь тому, что я вижу в твоих глазах? Какая на самом деле ценность того, что я исследовал и опубликовал? Ничего из того, чему я учу в университете, не может победить этот всеобъемлющий страх, когда он приходит. Я помогаю тебе здесь, с работой, и у меня есть на то свои причины. Юки-сан, мы братья, ты же видишь это, верно?

Он молчит. На скамье рядом с прилавком лежат три книги, два сборника стихов Октавио Паса на японском и на испанском, и третья, на английском, – сборник стихов филиппинского поэта по имени Хосе Гарсия Вилья.

– Ты знаешь, что Пас пишет в стиле хокку и что он перевел дневник Басё под названием «Оку но Хосомити»? Да, я читаю его на испанском. Медленно, правда. Хосе Гарсия Вилья? Когда-нибудь я его пойму. Он рассказывает мне о настоящем, о будущем и о том, какой я на самом деле. Он как будто описывает мою одержимость, он мой великий учитель. Может быть, когда-нибудь в будущем я поеду на Филиппины, чтобы лучше понять его. Прочитай его «Покинутого царя». Прочитай «Я пришел, я здесь». Это стихотворение как будто мое, прочитай его.

Have Come, Am Here [20]

I will break God’s seamless skull,

And I will break His kissless mouth,

O I’ll break out of His faultless shell,

And fall me upon Eve’s gold mouth.

O the Eyes that will see me,

And the Mouth that will kiss me,

And the Rose I will stand on,

And the Hand that will turn me.

This will be in a time of mirrors.

O the Tiger that will point me,

And the Light that will drown me.

And the Voice that will sing me,

And the God I will dethrone.

This is the death I will stand on.

– Юки?

– Да, как тебе стихотворение?

– Сильно. Тяжело. Почему ты говоришь, что это твой стих?

– Потому что Бог оставил меня. На распятии. А когда я звал Его, Он не откликнулся. Почитай еще. Еще вот это, это тоже Вилья, почитай.

И я читаю.

I can no more hear Love’s

Voice. No more moves

The mouth of her. Birds…

Не слышно более мне Голоса Любви.

Уста ее безмолвны, неподвижны.

И птицы больше не поют.

Слова, когда-то сказанные мной,

Повисли в воздухе.

Когда-то сорванные мной

Цветы завяли все.

Когда-то разожженный мной

Огонь – горит он еле-еле.

И ветра больше нет.

И время больше мне не скажет правды.

Не зазвенят во мне колокола.

Склоняю голову я в одиночестве своем.

О Господи! Я умираю.

– Юки, что с тобой происходит?

– Сэнсэй, Бог покинул меня, и во мне больше нет любви. Это ведь есть в стихах, верно? Что, так трудно понять? И руки мои кровоточат. Ты видишь, нет?

– Расскажи мне!

– Завтра. Как же я могу не рассказать тебе? Завтра расскажу.

Около трех часов ночи я возвращаюсь домой, и на маленькой площадке, на станции Сугамо, я вижу человека с перевернутым зонтом. Он держит его так, как будто это клюшка, и примеряется к несуществующему шару для игры в гольф. Его мелко завитые волосы коротко острижены, на лице черные очки. Он ударяет по несуществующему шару. Странный способ для игры в гольф.

– Найс шот! [21] – говорю я ему. Он останавливает движение и переводит взгляд на меня.

– А… – отвечает он, – ты тот самый гайдзин, который крутится у Юки каждую ночь. Так вот запомни. Юки – мой самый дорогой кобун [22]. Слышишь? Самый дорогой. Он еще не прошел ритуал сакадзуки [23], но уже принадлежит к нашей семье. Ты здесь живешь, правильно? А я здесь босс, и поэтому все знаю. Прилавки, бары, турецкие бани – все здесь мое. Вот, возьми мою визитку.

Он протягивает мне визитку, на которой витиеватыми буквами написано:

Семья Кёкусин-кай

Подразделение Симада-кай

Дом Иэяси

Глава дома Иэяси Ясуэ

Роскошная вьющаяся каллиграфия золотыми чернилами.

– Я – Иэяси, и я – босс. Для тебя здесь все открыто. Турецкие бани? Клуб женский? Мужской? Мини-дворец, в котором тело обмазывают медом, а затем слизывают? Все за мой счет. Потому что Юки тебя полюбил. Подумай. Позвони мне в любое время, вот номер моего офиса. Скажи, что ты друг Юки, скажи, что ты друг Иэяси-оябун, босса, и приходи навестить меня. Ты знаешь, что такое якудза?

Я знаю, потому что слышал об этом. Но много ли я знаю?

– Якудза – это если босс говорит на белую стену, что она черная, и значит, она черная. Вот что такое якудза. Якудза – это тяжелая жизнь, но и хорошая жизнь, недетские игры. Сегодня ты здесь большой босс, а завтра – пуууууф! И ты – ничто. Мир беспредела, гокудо. Понимаешь?

Он берет зонт и снова бьет по воображаемому шару в ночь.

Я опять задаю Юки вопросы, но он мягко уклоняется от ответов и сосредотачивается на готовке.

Однажды вечером Юки приходит к прилавку со свежим и глубоким шрамом на щеке, но все равно молчит и ничего не объясняет. Политика, литература, приготовление еды, философия, но только не то, что произошло, только не якудза. Его левый глаз моргает чаще обычного.

– Юки, девушка в оранжевом, кто она? Молчание.

– Я не знаю.

– Юки, я видел!

Он смотрит на меня, удивленный. Как будто я узрел что-то под его кожей. Вздох.

– Мне нельзя смотреть на нее.

– Кто она такая? И этот шрам, это как-то связано? Что значит – нельзя? Это ведь свободная страна.

Вздох.

– Не лезь ко мне. Нельзя, и все.

Однажды вечером он не приходит к прилавку. И я понимаю, что у меня нет ни его адреса, ни его телефона. Нет никаких координат.

На следующий день он приходит как обычно и спешно, до того как я успеваю спросить его, говорит мне:

– В другой раз, Якобу-сан. Пожалуйста. Я расскажу тебе, но только не сейчас, Якобу-сан. Ты мне как брат, и я не могу не рассказать тебе. Но только не сейчас. Ни к чему тебе, чтобы я рассказывал тебе сейчас.

После этого он вдруг берет маленькую стопку для саке. Берет из моих рук бутылку с саке, осторожно наливает в стопку и говорит мне, часто дыша:

– Повторяй за мной, Якобу-сан.

– ?

– Повторяй за мной! Вкусив из этой чаши…

– Ага! Вкусив из этой чаши…

– Я, Мурата Юкихира, родом из Хоккайдо, и ты, Яков Раз из Израиля… Становимся братьями пять на пять.

– Становимся братьями пять на пять… Скажи мне, Юки, что это…

– Сделай три с половиной глотка!

Я делаю три с половиной глотка. Он делает три с половиной глотка. Он глубоко выдыхает.

– Так они делают. Ты знаешь об этом?

– Нет. Кто?

– Когда они становятся братьями.

– Что это значит – «становятся братьями»? Кто становится братьями? Юки, объясни мне, что…

– Мы равные братья. Ты сам сказал, помнишь? «Как братья»… Ведь сказал, так? Ты выбрал меня себе в братья. Вечер за вечером ты здесь. Я благодарен тебе. Никто, даже мой родной брат, не был готов разделить со мной мои раны, а ты готов, и поэтому ты – мой брат. Сейчас мы в ответе друг за друга, у нас есть гири [24]. Ты знаешь, что такое «гири»?

– Я знаю по книгам…

– Давай подготовим прилавок, скоро придут клиенты.

Я уезжал на месяц по своим делам. Вернувшись в Токио, я иду, как обычно, к прилавку Юки на площади Сугамо, но Юки нет. За прилавком вместо него стоит другой человек. Этот хрупкий человек с впалыми глазами готовит еду.

– Где Юки? – спрашиваю я.

– Кто такой Юки? – спрашивает он. – Не слышал ни о каком Юки.

– Да ведь был здесь Юки, много месяцев здесь был Юки! Он мой друг.

– Не знаю Юки, не слышал о Юки. Хотите выпить чего-нибудь?

– Нет, спасибо.

С тех пор Юки не появлялся в Сугамо. Никто не знал человека по имени Юки. Я стал расспрашивать владельцев ресторанов и прилавков, приятелей вокруг площади Сугамо, но они ничего не знали. Некоторые просили, чтобы я прекратил расспросы.

Я брожу по Сугамо ночью в попытках найти босса Иэяси. Ведь он босс, и он скажет мне, что случилось с Юки. Но и Иэяси невозможно найти. Я спрашиваю про Иэяси, но никто не отвечает. Некоторые грубо намекают, чтобы я больше не спрашивал. Иду в «Мурасаки» и спрашиваю у Хирано. Нет, он не видел Юки, и девушки в оранжевом тоже нет.

Что случилось? Что с ним произошло? Куда он исчез?

Мой брат! Что-то нехорошее послужило причиной твоего исчезновения. Я вспоминаю шрам на лице, страх, моргающий глаз и девушку в оранжевом.

Где ты?

Глава 3

Встреча с якудза

Робы заключенных

На построении

Любуются сакурой в цвету.

Один лепесток,

Два лепестка

Встречаются в танце.

(Из тюремных стихов члена якудза по имени Кен-ичи Фукуока)

1986 г.

Прошло три года после исчезновения Юки. Мои попытки навести о нем справки не принесли плодов. Я отчаялся и погрузился в другие занятия – научную работу и преподавание. Но образ Юки, блуждающего где-то там, в этом мире, постоянно возвращался ко мне, как будто жаждал освобождения. И вот однажды я решил – попробую узнать у кого-нибудь из якудза, ведь он был почти одним из них. С тех пор мы познакомились с Иэяси, боссом Юки, в районе Сугамо, я неоднократно предпринимал попытки повстречаться с людьми из якудза, но они всегда заканчивались безрезультатно.

Например, после того вечера в городке Такаяма, что у подножия горы Хида, на мацури [25] в честь наступления осени. Храм Хатиман в Такаяме украшен по периметру красными фонарями, за которыми прилавки с лапшой, майками, бутылками, игрушками, игральными картами и искусниками, изготавливающими животных из стекла: хрупких тигров, лис и оленей.

Примечания

1

Все японские имена в книге передаются согласно японскому порядку: сначала фамилия, затем имя. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Все, кто не является якудза.

3

Японская плоская подушка для сидения. – Примеч. ред.

4

Гайдзин – не японец, иностранец. Как правило, используется по отношению к иностранцам неазиатской наружности.

5

Летнее повседневное хлопчатобумажное, льняное или пеньковое кимоно без подкладки – традиционная японская одежда. – Примеч. ред.

6

Один из видов традиционного театра Японии. Представляет собой синтез пения, музыки, танца и драмы. – Примеч. ред.

7

Японская пшеничная лапша. – Примеч. ред.

8

Японская горячая еда в горшочке, состоящая из рыбных лепешек, яиц и овощей, сваренных в рыбном бульоне. – Примеч. ред.

9

Национальное японское блюдо в виде длинной коричнево-серой лапши из гречневой муки. – Примеч. ред.

10

Хамин (чолнт) – традиционное еврейское субботнее кушанье.

11

Японский аналог таверны. – Примеч. ред.

12

Мурасаки – фиолетовый (япон.).

13

Японский вариант паба. – Примеч. ред.

14

«Онисан», здесь – «братишка».

15

Аники – старший брат в якудза.

16

Тамасабуро Бандо – широко известный актер театра кабуки.

17

Крупные плоские чашечки, величиной с маленькое чайное блюдце, из них пьют за чье-либо здоровье или будущее. – Примеч. ред.

18

Жанр и форма японской поэзии. – Примеч. ред.

19

От англ. shadow – тень.

20

«Я пришел, я здесь» (англ.).

21

Неплохой удар! (англ.).

22

Приемный ребенок в якудза. – Примеч. ред.

23

Ритуал приема новых членов в якудза. – Примеч. ред.

24

Японское чувство долга. – Примеч. ред.

25

Эквивалент праздника в религии синто или фестиваля в современной Японии. – Примеч. ред.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.