Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Птицы небесные

ModernLib.Net / Современные любовные романы / Ветковская Вера / Птицы небесные - Чтение (стр. 1)
Автор: Ветковская Вера
Жанр: Современные любовные романы

 

 


Вера Ветковская

Птицы небесные


Наташа увидела их на базаре. Две диковинные пестрые птички понуро сидели в клетке, дожидаясь решения своей участи. Рядом на пустом ящике смолил самокрутку продавец — высокий жилистый старик в промасленной телогрейке.

— Что это за птицы, дедушка? — любовалась птахами Наташа.

— Щеглы, — отозвался старик. — Всю зиму у меня прожили. Выпущу их, они полетают по комнате и опять к себе в клетку…

Базар пустел, и владелец щеглов тоскливо поглядывал на маленький винный магазинчик, возле которого толпились мужики. Похоже, у него не оставалось никакой надежды сбыть свой товар сегодня.

— А сколько они стоят?

— Трешку, — равнодушно ответил старик.

Он знал Наташу. Девчонка-сирота, живет с бабушкой-пенсионеркой. Откуда у нее деньги? Он не заподозрил в Наташе потенциальной покупательницы. И напрасно. Уже несколько дней Наташа чувствовала себя богатой. Дядя щедро одарил ее на мороженое и кино. У нее редко водились такие деньги.

Она раздумывала недолго. Когда две женщины с маленьким мальчиком направились к клетке, старик радостно оживился, Наташа вдруг решительно протянула ему заветную бумажку. На одной чаше весов — кино и мороженое, на другой — два живых существа, две вольных птичьих души, обреченных на рабство. Наташе невыносимо было видеть их в клетке.

Дома они с бабушкой позабыли о делах, просидели возле птиц до вечера, не могли оторваться. Щеглы не пели, как обещал старик, и не щебетали, а нежно пиликали и деловито шелушили семечки. Наташа с нетерпением ждала Катю. Та забежала только поздно вечером.

— Это что за пернатые? — удивилась Катя.

— Угадай! Помнишь у Мандельштама:

Хвостик лодкой, перья черно-желты,

И нагрудник красный щит,

Черно-желтый, до чего щегол ты,

До чего ты щегловит!

Они разглядывали птиц. Короткий тупой клюв придавал птахам несколько надменный вид. Вокруг клюва — широкая малиновая полоска. На голове — красная шапочка, на крыльях — лимонные и красные пятнышки. И правда щеголь, согласилась Катя.

— Ты знаешь, я решила: мы их завтра же выпустим на волю. Вместе, — таинственно прошептала Наташа. — Я загадала: если мы подарим им свободу, у нас все получится. Мы, так же как и они, вырвемся в большой мир…

— Ну что ж… — Катя тоже была суеверна и отнеслась к затее очень серьезно. — В этом что-то есть. С меня половина выкупа — моя доля.

Выпустить птиц они решили в деревеньке Лаптево — лучшем месте на земле. Именно таким виделся Наташе рай, о котором с детства толковала бабушка: река, сосны, что «до звезд достают», песчаная дорога.

Три года назад, в восемьдесят шестом, Катин отчим всего за двести рублей купил в Лаптеве хатку. Подруги сразу полюбили тихую деревеньку, бродили у реки и в лесу, мечтая о будущем. Настоящее казалось им всего лишь скучным преддверием.

— Хочу, чтоб наши щеглы поселились в Лаптеве, жили там и были счастливы, — мечтала Наташа.

— Ой, не могу, умираю.! — Катя рухнула на диван, задыхаясь от смеха.

Наташа тоже не выдержала и расхохоталась. Щеглы неодобрительно косились на них черными глазами-бусинками.

Для Кати и Наташи наступила трудная, лихорадочная весна. Скоро выпускные экзамены в школе, а в июле — вступительные. И не просто в высшее учебное заведение, а в новую жизнь. Они знали, что знакомые подсмеиваются над ними: слишком высоко метят девчонки, одна — в театральное училище, другая — на факультет журналистики МГУ.

Наташа не соответствовала представлениям обывателей об актрисе. По их мнению, она была просто миловидной девушкой с русой косой и ямочками на щеках. Вот Катю бы сразу взяли в актерки, рассуждали «знатоки театрального дела». Катя, высокая длинноногая шатенка с русалочьими глазами, была слишком боевой, честолюбивой, деловитой. Умела за себя постоять и за словом в карман не лезла. Но сама Катя лицедеев презирала.

— Что это за профессия такая — изображать других людей? — дразнила она Наташу. — Мне хотя бы саму себя верно угадать и сыграть. Быть самим собой — самая трудная роль.

— Это не профессия, а призвание, — кротко отвечала Наташа, ничуть не обижаясь на высокомерную подругу.

Наташина бабушка во всем обвиняла местного учителя математики, страстного театрала. Это он сбил с толку внучку. Организовал студию при Доме культуры, собрал труппу. Сколько шуму и грому было в городе, когда они сыграли «Вассу Железнову». Тогда-то он и убедил Наташу не губить свой талант и поступать только в театральный.

А Катя уже два года писала небольшие очерки для районки, чтобы получить рекомендацию и представить печатные работы на творческий конкурс. Перо у нее было легкое и… критическое. То она зло высмеивала местные танцульки, где в полумраке, под оглушительную музыку пары топтались на месте, томно прильнув друг к другу. То разоблачала местных бюрократов, обидевших старушку — ветерана войны. Дефицитный линолеум, выделенный для ремонта ее квартиры, был украден. Катя провела расследование, выяснила, что мастер и строители не виноваты. Рабочие тайно направили ее по верному следу. «Не мы крадем, — объяснили они въедливой корреспондентке, — а начальство».

Даже стройматериалы для восстановления церкви исчезли бесследно. По накладной значилось, что они получены и использованы по назначению, но в церкви по-прежнему царили разруха и запустение. Один из начальников Горстроя вывез мраморные надгробия, столетие украшавшие могилы именитых и почтенных горожан, на фундамент для своей дачи.

Катя подробно описала все эти случаи. Назвала фамилии. Пригласила любопытных взглянуть на резные дубовые двери, украшавшие особняк важного райкомовского работника. Это были двери из разоренного в начале шестидесятых главного городского храма. Обыватели ахнули, прочитав такое. Катя прославилась. Родители и соседи испуганно повторяли: «Ой, Катерина, не сносить тебе головы».

Сама Катя ничуть не обольщалась. Работая в газете, она до тонкостей постигла взаимоотношения местных феодалов. Ее материал появился только потому, что редактор и его команда давно враждовали с начальником Гор-строя. Война шла не на жизнь, а на смерть. Редактор старательно вычеркнул все, что задевало его сторонников. А среди них тоже было немало ворья и взяточников.

Но больше всего Кате было жалко легенду. Легенду, которой она так эффектно закончила свой материал. Ее рассказала Наташина бабушка, церковная староста. Из трех самых ярых атеистов-большевиков, громивших в двадцатом главный городской собор, никто не умер своей смертью. Один от тоски повесился, другой застрелился, третий пропал, как в воду канул. «Ты что мне тут поповщину разводишь?» — возмутился редактор и вычеркнул легенду.

Нет, только в столичной прессе можно работать, считала Катя. Ей казалось, что в столице меньше интриг, больше свободы и возможностей проявить себя. Они с Натальей готовы были к неудачам. Не получится нынешним летом — станут терпеливо готовиться к новой попытке. Не сдаваться, не отчаиваться, не терять надежды.

Ранним утром они уже стояли на остановке, дрожа от холода. Редкие пассажиры удивленно разглядывали клетку с пичугами и двух серьезных, сосредоточенных девушек.

— Может быть, зайдем сначала выпьем чаю в нашей летней резиденции? — церемонно пригласила Катя, когда девушки наконец доехали до своей деревеньки. — Полюбуемся ими напоследок.

— Нет, нет, сразу в лес, — заторопилась Наташа.

Она так волновалась, что не спала всю ночь. Пока они не выпустят птиц, ее жизнь не обретет прежнего спокойного ритма. Она верила — обряд таил в себе важный для них смысл. Даже насмешница Катя это поняла и притихла.

Песчаная дорога, петляя, вывела их за деревню и побежала пустыми полями. Они вошли в сосновый бор. Дорога заманчиво устремлялась куда-то вдаль, в самые дебри. Подруги сели на поваленное дерево и залюбовались райским уголком.

— Вчера просмотрела книжки о пернатых и многое узнала об их повадках и жизни — сообщила любознательная Катя. — Сейчас как раз есть им нечего, и они, бедняги, наголодаются.

— Зато на свободе, — рассудила Наташа, подсыпая в клетку семечек.

Щеглы озабоченно занялись семечками, а Наташа, решительно кивнув — пора, открыла дверцу… Она затаила дыхание. Щеглы продолжали теребить семечки, не обращая на распахнутую дверцу никакого внимания.

— Ага! Вот твоя хваленая свобода, на которой ты помешалась, — ехидно заметила Катя. — Сытый желудок, оказывается, важнее даже для птиц небесных.

Наташа, немного разочарованная поведением щеглов, все подсыпала им семечек — пускай наедятся напоследок. Катя поглядывала на часы и начинала терять терпение.

— Я их сейчас вышвырну из клетки! — сердито пообещала она.

Но вот один из щеглов прыгнул на верхнюю жердочку открытой дверцы и застыл, словно не веря своему счастью. И вдруг взмыл к самой верхушке сосны так быстро, что девушки не успели проводить его глазами. Второй щегол, оставшись в одиночестве, всполошился, отчаянно запиликал и забился о тонкие прутья клетки. Наконец и его вынесло в открытую дверцу, и он исчез в небе, как камешек, выпущенный из рогатки.

Девушки долго вглядывались в вершины сосен — щеглы бесследно растворились в бледном, как застиранный ситец, небе. Зато у них над головами медленно парила какая-то крупная птица, гулко ухая — «ух-ух».

— Слушай, не нравится мне этот ухарь, — забеспокоилась Катя. — Сожрет он наших щеглов, и пропадут три рубля.

— Ой, не пугай меня, не надо! — расстроилась Наташа. — Ты видишь, какие они юркие, он их не догонит. Только бы они к ночи нашли свободное дупло и успели устроить гнездышко.

Катя только снисходительно посмотрела на свою романтическую и чувствительную подругу.

Они возвращались той же дорогой, весело размахивая пустой клеткой.

— Как легко у меня на душе, — произнесла Наташа. — Сейчас я почти уверена — нам повезет. Они принесут нам удачу. И мы так же улетим в большой мир, на простор.

— Вот как? Это наш городишко, который ты так обожаешь, для тебя клетка? — рассмеялась Катя.

— Я его очень люблю, но мне здесь тесно, — смущенно оправдывалась Наташа. — Я мечтаю работать в театре, сниматься в кино. Разве это грех — следовать своей мечте?

Наташины предчувствия сбылись. Щеглы принесли им счастье или судьба так распорядилась, но в августе они вернулись домой студентками. Им казалось, что самое трудное позади. На самом деле жизнь только начиналась, и впереди их ожидало немало разочарований и бед.

Глава 1

Наташа шла по Москве, и асфальт, занесенный багровой, золотистой, мелкой, как монисто, листвой, пел под ее ногами.

Теперь ей казалось, что целые годы напролет она, как джинн из старинной легенды, просидела в заплесневевшей, поросшей морскими водорослями бутылке, пока огромная, лучезарная госпожа удача не нашарила сосуд на дне морском и не разбила его…

И вот теперь Наташа парила на свободе, в постоянном опьянении счастьем, обрушившимся на нее, как этот листопад, что шуршит, насквозь пронизанный солнцем.

Это не поезд с запыленными окнами, весь пропахший колбасой и провинциальной скукой, принес ее сюда, а волшебная удача подхватила на свои крылья.

…Теперь она жила в Москве. Училась в одном из лучших, с традициями, уходящими в далекое прошлое, театральных училищ. Преподавал актерское мастерство и руководил курсом не кто-нибудь, а Петр Владимирович Москалев, народный артист, портретами которого был украшен их провинциальный кинотеатр. Могла ли она тогда, с восхищением вглядываясь в его лицо, преображенное той или иной ролью, но всегда узнаваемое, предполагать, что станет его ученицей…

Честное слово, куда ни глянешь — везде Москалев. Вот он смотрит на Наташу с рекламного полотна, за его спиной раскачиваются мачтовые сосны… Он всегда ревниво относится к тому, смотрят ли студенты его работы или нет. Успокойтесь, Петр Владимирович! Мы вас смотрим, как миллионы других людей, по телевизору, в кинотеатрах, в театре, где вы работаете и иногда вытягиваете на себе весь спектакль какого-нибудь увешанного наградами, увенчанного государственными премиями советского драмодела. Вы позволяете нам, студентам, сидеть не ближе десятого ряда. Театр всегда переполнен, но мы устраиваемся… А главное, три раза в неделю вы, такой великолепный и всеми любимый, вот с этими обаятельными ямочками на щеках, приходите к нам в училище, и мы с вами занимаемся несколько часов подряд всякой замечательной чепухой, этюдами на память физических действий, этюдами на воображение или просто болтаем…

…Вы входите к нам в пятую аудиторию, где часть пространства занимает самодельная сцена с занавесом, за стеной теснятся незамысловатые декорации и кое-какой реквизит, вашему появлению предшествует ликующий крик: «Москалев идет!» Вы всегда немного опаздываете… И вот мы, двадцать счастливчиков, двадцать влюбленных в вас студентов, вытягиваемся перед вами по стойке «смирно»…

…Спектакль начинается сразу, как только артист возникает в дверях.

Он входит, снимает пальто и кепку, полуотвернувшись от студентов, стоящих почтительным полукругом, достает из кармана пиджака расческу и долго, задумчиво причесывает свои редкие волосы…

…Нате вам публичное одиночество.

Причесался, подул на расчесочку, вдруг вспомнил, что он не один, и как бы в изумлении обернулся, протер глаза. Студенты: «Гы-гы-гы!» Москалев делает вид, что наводит на каждого в отдельности подзорную трубу. Студенты еще блаженней: «Гы-гы-гы!» Тогда он улыбается знаменитой на весь мир улыбкой, которая так и называется: москалевская улыбка.

Начинается монолог.

— Ну, постойте еще, постойте, — говорит Москалев, блаженно потягиваясь. Чистая любовь студентов дает ему заряд бодрости и молодости. — Постойте, а я на вас посмотрю… Софья, надо худеть, ты видишь, какой поджарый у тебя педагог… Стае, по твоим глазам вижу, что ты припас замечательный, искрометный этюд. Наташка, не вздумай остричь свою косу. Я тебя принял только из-за косы, а не потому, что ты вопила, будто тебя за грудь кусает тарантул: «Я — Мерлин, Мерлин!..»

Наташа чувствовала, что некоторые студенты, особенно — студентки, ей завидуют. Как он ни старался ко всем относиться одинаково, было видно, что с Наташей Москалев связывает особые надежды.

…Пошли этюды, бытовые сценки, которые придумывали сами студенты, — Наташа в каждой из них преображалась с такой легкостью, точно у нее не было самой себя и в помине… Она была жалкой старухой, от которой ревнивая невестка прячет внучку, горемычной тоскующей бабушкой; она была разбитной стервой, лающейся с прорабом, точно век проработала на стройке; она была смешной санитаркой, пытающейся обольстить врача во время дежурства; неудачницей-поэтессой, за жалкие гроши читающей в какой-то районной библиотеке свои стихи, заикающейся и по-настоящему краснеющей от этой пытки; она изображала кошку, свернувшуюся клубком у батареи; перепуганного зайца; вальяжную, шумно отфыркивающуюся корову на летнем лугу; телефон с то и дело снимаемой невидимой рукой трубкой и говорящий на разные голоса… На спецдвижении она была самой ловкой и пластичной, на орфоэпии — самой догадливой, на занятиях по голосу все схватывала на лету.

Их общежитская комната оказалась самой дружной. Наташиными соседками были Софья, могучая девушка из Питера, которую весь курс дружно называл «мать», и покладистая, добрая Жанна, адыгейка из высокогорного аула Ассолохай. Кроме трех девушек, к комнате как бы оказался приписанным Слава Орловский, сразу признавший в Наташе даму своего сердца, самый юный на курсе паренек из деревни Хахели Калужской области. На него Софья, пользуясь его слабостью к Наташе, сразу же возложила массу мелких хозяйственных обязанностей — сбегать в магазин, начистить картошки, поставить чайник, починить радио, сдать в ремонт прохудившуюся обувь. Слава нес свои повинности с гордостью и радостью и ничего не требовал взамен, только бы почаще видеть своего кумира, Наташу…


Итак, Наташа шла по Москве. Улицы несли ее, как плавное течение реки. Виктор должен был ждать ее у памятника Пушкину в шесть часов вечера.

Ей чудилось, что сердце у нее в груди раскачивается, как колокол, и вся округа полна серебряным звоном. Она была не просто счастлива, она была влюблена, и ей казалось, что перемены коснулись не только ее души: весь мир преобразился и плыл к далеким звездам в океане невыразимой, напряженной музыки. С каждого облака соскальзывали что-то поющие голоса, каждое дерево, охваченное заревом осени, пело.

Вот и автобусная остановка.

Забор, за которым шло строительство, был оклеен объявлениями. «Снимем квартиру на любое время. Порядок гарантируем. Молодожены-москвичи». «Пропала сумка с важными документами, умоляю вернуть за любое вознаграждение». Детским почерком: «Пожалуйста, если увидите кошечку белую в черных носочках, позвоните Вене». «Слепому студенту требуется чтица». Нарядное объявление гласило, что продаются фирменные джинсы… Няню к ребенку двух лет; пожилую сиделку к старику… Фамильное серебро; полное собрание сочинений Бальзака; магнитофонные записи; натурщицу, знающую асаны хатха-йоги, — скульптору, оплата в зависимости от сложности поз; преподаватель вуза гарантирует поступление; коллекция марок; две двухкомнатные на трехкомнатную, выше пятого не предлагать. Студенты снимут… к инвалиду требуется… машинистка обучит…

Подошел автобус. И поплыл среди медленно осыпающегося, уходящего лета.

В автобус вошел старик в потертом пальто, у горла зашпиленном большой булавкой, в шапке-ушанке. Проходя мимо Наташи, наклонился и доверительно сообщил ей:

— Зайцем поеду.

На шпиле высотки на площади Восстания сидела птица, другая кружила над ней. И больше во всем небе не было ни птиц, ни облаков. Проехали мимо разных посольств. И вдруг старик-безбилетник, усевшийся рядом с Наташей, стянул с головы ушанку, привстал и громко, на весь автобус объявил:

— В этой церкви Александр Сергеевич Пушкин в 1831 году венчался с Натальей Николаевной Гончаровой. — И поклонился в сторону круглой, высокой церковки. И вдруг, не удержавшись, всхлипнул: — Какого человека убили!

Без десяти шесть. Сколько ни учила Катя Наталью — не смей приходить на свидание прежде, чем твой поклонник протомится в ожидании с полчаса, — она всегда оказывалась на месте раньше своих мальчиков.

Кто-то тронул ее за плечо. Симпатичная усатая физиономия, смоляной чуб.

— Тебе, что ли, Вовчик нужен? Вовчик — это я вот.

Наташа усмехнулась:

— Мне не нужен Вовчик.

— Ну, это дудки. Вовчик всем нужен… Вы просто еще не знаете, кто я такой… Значит, вы не Таня?

Наташа заозиралась по сторонам:

— Мне кажется, ваша Таня стоит вон там, слева… видите — девушка смотрит на часы?..

Вовчик живо подцепил Наташу под руку:

— Слушайте, выведите меня отсюда, будто я с вами… По телефону был такой голосок, а оказалась сущим крокодилом…

Наташа сердито выдернула руку:

— Послушайте! Я жду одного человека. Уходите сами…

Ладно. Не повезло. Но ты, если что, приходи ко мне в «Универмаг» на «Щелково». Если понадобится хорошая аппаратура… — вздохнул Вовчик.

Наташа уже не слушала его.

С той стороны площади, как будто не замечая потока машин, в черном длинном развевающемся плаще красной розой в руках к ней приближалась ее судьба, Виктор…

Глава 2

Репортаж был любимым жанром Кати. С интервью сложнее. Иной раз так намучаешься, пока вытянешь из своего подопечного нужную информацию. Или наоборот — попадется такой болтун, что не остановишь. Ведя репортаж с места события, все равно какого — поля жатвы или предприятия, она чувствовала себя в центре внимания и пьянела от власти над людьми. Люди и сопутствующие им обстоятельства были для нее всего лишь материалом. И от нее, Катерины Лавровой, зависело, в каком виде она их представит: в выигрышном или неприглядном.

Нет, конечно, очерки, аналитические статьи — не ее стезя. Репортер — вот кто она такая. Налететь как вихрь, ошеломить, озадачить, огорошить свежей сенсацией. Даже мечты о будущем репортерстве дурманили ее, как наркотик. Катя стояла у доски объявлений и вчитывалась в перечень спецкурсов и спецсеминаров. Долго не раздумывала — конечно, репортаж.

Ее немного смущало только имя будущего руководителя. Она не раз видела репортажи Сергея Колесникова. Они были добротны, просты. Но Катя еще не научилась ценить простоту. Ей хотелось большего блеска, острословия, юмора. Однако старшекурсники Сергея Петровича хвалили. А их мнению Катя доверяла.

— Колесников всегда пристраивает своих студентов, а связи и знакомства у него по всему Союзу, — снисходительно наставляла толстушка Нина Хабарова, которая все про всех знала. — Потом, он действительно работает с каждым. Далеко не все преподаватели тратят свое драгоценное время на объяснения: дадут тебе тему, и барахтайся как знаешь.

Катя пошла сразу на три спецкурса — приглядеться. Но осталась все-таки у Колесникова. Вначале без всякого энтузиазма. Старик, небрежно подумала она, впервые увидев своего шефа. Ему было явно под сорок. Девятнадцатилетней Кате такие мужчины казались безнадежными стариками. Спустя пару лет она стала иначе воспринимать этот возраст.

Сергей Петрович был сдержан, интеллигентен, предельно доброжелателен со всеми. Катя невольно любовалась им. Такие люди ей редко встречались. А в родном Велиже, пожалуй, никогда. И все же ей больше нравились другие — напористые, честолюбивые и упорные. Он был скорее худ, чем строен, одевался аккуратно, но немодно. Светлый пиджак болтался на нем как на вешалке. А рубашки наши соотечественники-мужчины вообще не умеют выбирать, морщилась Катя. В общем, сначала Колесников не поразил воображение привередливой провинциалки.

А между тем многие девицы из их семинара кокетничали с Колесниковым. Причем так топорно, неумело, вульгарно. Катя презирала женщин, которые жить не могут без мужского общества: преображаются, когда в комнату входит мужчина, стреляют глазами, хихикают. Вот Наташка постоянно пребывает в состоянии влюбленности, но тайно, благородно.

— Я даже завидую тебе, матушка! — часто смеялась над ней Катя. — Сегодня Бельмондо, завтра Мишка из десятого «Б».

— Когда я не влюблена, меня словно нет на свете, — оправдывалась Наташа. — Это состояние помогает мне жить и очень помогает играть.

А Катя влюблялась очень редко, влюблялась скорее головой, чем сердцем. Пока ее это мало беспокоило. Как хорошо было бы лет до тридцати оставаться одной, чтобы ничто не мешало работе. А в тридцать, крепко став на ноги, завести мужа и детей, мечтала она. Но понимала, что это невозможно. Если бы все зависело только от ее сил и талантов! Первое препятствие — прописка. Ей нужно остаться в Москве, чтобы не услали куда-нибудь в Тмутаракань, где придется писать по двести строк в день и выносить придирки дурака начальника. Но если даже она останется в Москве, не так-то просто без знакомств и покровительства найти хорошую работу.

Она ненавидела эту жизнь, этот порядок вещей, когда все решали даже не деньги, а протекция, выгодные знакомства, то есть то, что у них в Велиже называли «блатом». Ты мне, я тебе — это был главный лозунг существования. Как бы она хотела ходить только прямыми дорогами, жить чисто, без уловок и женских хитростей. Но как она ни ломала голову, замужество оставалось для нее единственным решением всех проблем. Со второго курса Катя стала всерьез подумывать о браке по расчету.


Им с Натальей казалось: стоит приехать в Москву, и их будут окружать только интересные, яркие люди. Других в столице просто не может быть, особенно в театральной и журналистской среде. Но уже первый год принес разочарования. Люди были, как и повсюду, разные. Все чаще вспоминался родной Велиж, эта тихая пристань, из которой они еще недавно так мечтали вырваться.

Кое-какие поклонники у Кати были, но далекие от идеала. Настоящие мужчины — сильные, великодушные, процветающие, — хоть плачь, на горизонте не появлялись. Только Стае с мехмата и москвич Вадик с журфака — вот скромный круг ее обожателей к началу второго курса. Негусто. Пожилых волокит с брюшком и гладкой лысиной она не считала.

Стае был основательный и надежный — очень важные достоинства для мужчины. Но жил в Туле, и его будущее оставалось туманным. Он мог стать учителем математики в средней школе, а мог попасть в аспирантуру. Отсутствие в нем честолюбия отпугивало Катю. Вадик был скорее никакой — ветер в поле, вертлявый, легкомысленный, маменькин сынок. Но из хорошей журналистской семьи — на факультете пристроилась примерно треть детей журналистов. С хорошей квартирой, дачей и, главное, связями. «Хороший трамплин», — говорили про Вадика искательницы женихов.

Катя более трезво оценивала обстановку: жених Вадик никудышный. В свои двадцать три года он ухитрился остаться сущим младенцем. Так и хотелось вытереть ему нос, поправить воротничок. Он то и дело приглашал ее на вечеринки, «тусовки» со своими друзьями. И она принимала приглашения: хотелось посмотреть, как живут москвичи, может быть, завести хорошие и полезные знакомства.

Под Новый год она даже захватила Наталью на одну такую «тусовку» к Вадику домой. Наталья упиралась, ей хотелось остаться со своими в общежитии, но Катя настояла — надо. Она и Наталье присматривала хорошую партию, потому что подруга — совершенно беспомощное и простодушное создание — могла увлечься не тем, кем нужно.

Они пришли пораньше и помогли Вадику накрыть стол. Накрывать было особенно нечего: шампанского и вина много, а из закусок быстро нарезали колбасу, сыр, хлеб — и стол был готов к приему «тусовщиков». Катя вспомнила, какой пир они приготовили в общежитии, какие кушанья сотворили девчонки, и вздохнула.

На письменном столе в комнате Вадима она нашла записку: «Боб, приведу еще двух телок. Одна для тебя — клевая блондинка. Вадя». Детский сад, снисходительно усмехнулась Катя. Этот Боб, двоюродный братец Вадима, нескладный, застенчивый «вьюнош», в обществе девиц не знал, куда девать глаза и руки, заикался и готов был рухнуть в обморок. Но им так хотелось казаться смелыми и развязными покорителями дамских сердец.

За ними явились две девицы, однокурсницы Вадима. Глаза распутные, юбки такие куцые, что видны трусики. Вахтерша из общежития про таких говорила: оторвы. У одной из пришедших девиц негр-любовник. Богатый, покупает ей дорогие шмотки. Впрочем, по ней не видно, что она хорошо одета, скорее раздета.

Девы выпучили глаза на Наташу, когда узнали, что она — будущая актриса. Катя даже расхохоталась, наслаждаясь их недоумением, и с любовью оглядела подругу: стильное платьице в русском духе с оборкой, золотистая коса, серо-голубые лучистые глазища, не глаза, а очи, ямочки на щеках. Ну прямо купеческая дочка, какая-нибудь Олимпиада Самсоновна.

Зато одноклассницы Вадика — девушки из хорошего общества. Но очень высокомерные. Снисходительно оглядели их с Наташей, с недоумением — подружку негра. Катя чувствовала себя уверенно, смело и весело встречала глазами оценивающие взгляды. Чуть усмехалась в ответ, зная силу этой усмешки: женщин она приводила в бешенство, хотя не была ни дерзкой, ни вызывающей. Катя уже отрепетировала перед зеркалом с полдюжины усмешек и улыбок для будущих интервью и просто для жизни. Если, например, чуть склонив голову, с усмешкой номер три посмотреть на говорящего, внимательный зритель сразу догадается, что тот врет.

После скучного застолья выключили свет, врубили музыку, склеились постоянные парочки. Катя, откинув голову на спинку дивана, уставилась в одну точку. Рядом, нежно уткнувшись носом в ее плечо, тихо посапывал Вадя. У бедняги нос заложен, ходит, пижон, без шапки в декабре. Она чувствовала, как его ладонь тихо скользит по ее руке от локтя и выше, выше. Его губы уже касались ее шеи.

— Какая у тебя прохладная кожа! — жарко прошептал он Кате прямо в ухо.

— Перестань, щекотно. — Она поежилась и легонько оттолкнула его.

В мигающем свете ночника она видела совсем близко глаза Вадика, словно затянутые белой пленкой, бессмысленные, не его глаза. Его губы жадно тянулись к ее лицу. Как всегда, от громкой музыки на душе у нее сделалось тоскливо. Она вспомнила, что вчера весь вечер бродила со Стасом в парке возле общежития. Как было хорошо и спокойно с ним. Он рассуждал о Гомере и пожимал своей большой теплой ладонью ее зябнувшие пальцы.

«Почему у Вадика такие влажные ладони? — подумала она с раздражением. — И губы тоже». Вадик настойчиво притянул ее к себе и неумело поцеловал в губы. Это была пытка, но она стойко ее перенесла, стараясь не выдать отвращения и не обидеть его. Обижать людей она не любила. К тому же Вадя так много помогал ей и делом, и советом. Его библиотека всегда была к ее услугам, он писал за нее рефераты, делал переводы. Нет, Вадю она никогда не бросит — придется встречаться с ним хотя бы раз в две-три недели: ходить в кино, гулять, терпеть его нежности.

Ну почему Стае не Вадя, а Вадя не Стае? Вот бы им поменяться внешностью.

Неделю назад Стасик наконец осмелился в первый раз ее поцеловать. Она давно с любопытством ждала — как это будет, держась отстраненно, ничем не поощряя ухаживаний. Его объятия обволакивали, как утренний сон. Она любила его запах. Рассыпающиеся в ее ладонях светлые волосы Стаса, его кожа пахли дорогим одеколоном, хорошим табаком, чем-то неповторимым.

Даже когда он просто целовал ее руку, по коже пробегал разряд электрического тока. Когда в первый раз встретились их губы, в груди у нее заклубился удушливый спазм. «И вовсе я не фригидна, как говорит Наташка, — подумала в эту минуту Катя, — я совершенно нормальная женщина, испытываю волнение в объятиях парня, который мне нравится. У меня вполне достаточно чувственности, чтобы в один прекрасный день влюбиться. Хорошо, если бы у меня был один-единственный возлюбленный на всю жизнь. Но это едва ли возможно в наше-то время».

Катя очень гордилась своей целомудренностью и не понимала женщин, которые столько времени, душевных и физических сил отдают «личнухе». Часто влюбляются, невыносимо страдают, переносят унижения. Зачем? В жизни есть более высокие цели, интересная работа, обязанности перед семьей, детьми. Все это порой подменяется чистой физиологией. Что такое любовь, в конце концов? Физическое влечение, инстинкт продолжения рода, чуть-чуть облагороженный нежностью и наслаждением. Она презирала «физиологичных» девиц. И пусть то, что она считала чистотой души и тела, другие именовали гордыней, холодной рассудочностью, фригидностью. Уж лучше быть холодной, чем распущенной. И все же Катя очень обрадовалась, впервые испытав эти новые ощущения от поцелуев и объятий Стаса. Она увлеклась им, и довольно сильно.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14