-- Так на обед не забудьте мне суп мясной, а то снова дадите рыбу. А мне сейчас организм укреплять надо. Аппетит, слава богу, хороший начался, -и, повернувшись к дверям, увидел нас.
      Одернул серый халат, расправил пояс-веревку и быстро, мелко зашагал к нам, и протягивал он руки ко мне, будто сынок его отпуск из армии получил и примчался срочно на самолетах, поездах и пароходах из-за тридевяти земель проведать заболевшего родного папку.
      От неожиданности я тоже протянул ему руку, и со стороны мы выглядели, наверное, очень умилительно. Только поцелуев не было. Я выдернул руку из его влажной, горячей ладошки и с удивлением подумал о том, как же он мог всю семью много лет лупить такими маленькими слабыми ладошками. А он приговаривал:
      -- Ну, слава богу, хоть знакомое лицо увидал, а то никто сюда ко мне и глаз не кажет, а человек-то, он ведь в обществе нуждается, ему бы со знакомым о близких делах поговорить, вестью приятной согреть изъязвленную тяготами да горечами душу. А родные-то мои, женушка дорогая да доченька, паскуда, оговорщица родителя своего, и не приходят ко мне, передачку не дадут -- отца своего порадовать чем-либо вкусным, потому что здесь еда-то известно какая -- больница, да нянечки, да сестрички-ласточки, и доктор дежурный тоже не прочь -- все норовят из больничного котла унести чего-нибудь для себя, своровать себе на еду, а больному-то человеку питание нужно усиленное. Это не по вашей части, товарищ инспектор, проверять -- как здесь хищают из корма больных людей? Много бы интересного для себя обнаружили... Да вам, правда, недосуг, скрыпача обворовали -- с его бебехами у вас сейчас морока. А здесь люди тихие, сирые, они потерпят, бедные люди -они вообще к терпежу привычнее, и мало им надо сейчас. Это только те, кто богаче, те и жаднее. Скрыпач-то из-за барахла своего шум до небес, наверное, поднял. Их брат вообще до имущества и денег ох как лют! Человека живого не пожалеют за грош... А дама, простите, женой вам доводится?
      Лаврова смотрела на него с изумлением. По-моему, она просто потеряла дар речи. Я-то к его фокусам уже привык несколько. Я посмотрел на желтое пятнышко яичницы, застрявшее в углу рта, водяные, налитые злобой глаза, прыгающий жестяной нос и мягко сказал:
      -- Да, женой. В прошлый раз, Сергей Семенович, вы вызвали в моей душе такое сочувствие, что мы решили навещать вас вместе, семейно. Она мне даже пообещала, если вы понравитесь ей, забрать вас отсюда и усыновить. Вернуть вам незаслуженно утерянное тепло семейного очага, так сказать...
      И я услышал, как радостно, весело захохотал, ликующими воплями заголосил во мне мой Минотавр. Но мне было наплевать на это, потому что в сравнении с Минотавром Обольникова мой был сущим щенком. Обольникова же его чудовище уже сожрало полностью. И сухая жаркая злость целиком овладела мной.
      -- Как, Лена, нравится? Подойдет вам такой воспитанник? Вы его возьмете или оставите пока здесь?
      Мы все еще стояли в коридоре, и мимо нас неслышно сновали в мягких шлепанцах, как большие беззубые мыши, тихие больные в серых халатах. Лаврова сказала:
      -- Я думаю, его надо обязательно взять. Идемте в канцелярию...
      Обольников будто очнулся из мгновенного забытья и заговорил быстро, сбивающимся бормочущим шепотом:
      -- Не надо... не надо меня брать отсюда... я ничего не сделал... не воровал я... меня не надо... не надо меня в тюрьму... не брал я... ничего ведь мне и не надо...
      И вдруг в голос, пронзительно-тонко, в тоске и ужасе заверещал:
      -- Не трогайте меня!.. Я не вор!.. Я ничего не сделал! Я не хочу в тюрьму!..
      Он упал на колени, и к нам с разных концов коридора уже бежали санитарки и больные, а он кричал, быстро отползая от нас на коленях:
      -- Помилосердствуйте!.. Не хочу в тюрьму!.. Мне там нечего делать...
      Я остолбенел и вдруг услышал голос Лавровой: негромкий, спокойный, но прозвучал он так, будто разрезал весь гам в коридоре ножом:
      -- Встать! Встать, я сказала! -- И все вокруг замерли, как в немой сцене у Н. В. Гоголя.
      Лаврова подошла к Обольникову и сказала совсем тихо:
      -- Если вы не прекратите сейчас же это безобразие, я вас действительно арестую. Встать!
      Минотавр Ооольникова был похож сейчас на грязного избитого пса. Дрожа и всхлипывая, Обольников бормотал:
      -- Честью клянусь, не воровал я ничего...
      Тяжелая железная дверь захлопнулась за нами, и мы пошли по улице Радио к Разгуляю. Осень все-таки, наверное, забыла, что ее время на исходе, и день был ласково-солнечный, тихий, теплый. Лаврова наколола на острие своего длинного элегантного зонтика опавший лист и сказала:
      -- Дожди зарядят скоро...
      -- Наверное.
      -- Не люблю я осень...
      -- А я -- ничего, мне осень подходит.
      -- У нас с вами вообще вкусы противоположные.
      -- Это не страшно, -- сказал я. -- Поскольку противоречия наши не антагонистические, мы охватываем больший диапазон мира.
      Лаврова грустно усмехнулась:
      -- Мы с вами вообще классическая детективная пара: молодой, но горячий работник говорит -- "надо брать". А старший, опытный и рассудительный, отвечает -- "пока рано",
      -- Аналогия чисто формальная. Старший-то ведь всегда руководствуется соображениями высшей человечности -- нельзя сажать человека в тюрьму, не доказав его вины наверняка...
      -- А вы чем руководствуетесь? -- прищурилась Лаврова.
      -- Сухим эгоистическим рационализмом. Я бы этого субчика мгновенно в КПЗ окунул. Но с того момента, как по делу появляется заключенный, помимо розыскных хлопот, из меня начальство и прокуратура начнут каждый день кишки выворачивать -- сроки ареста текут...
      -- А так?
      -- А так он себя сам определил на изоляцию. Сбежать отсюда ему невозможно, да и куда он побежит? Пусть сидит на антабусе и дозревает...
      Мы дошли до угла, и я вспомнил, как здорово Лаврова справилась с Обольниковым.
      -- Слушайте, Лена, а ловко вы укротили этого барбоса. Просто молодец, я и то растерялся...
      Она ничего не сказала, и мы дальше шли молча, потом она будто вспомнила:
      -- Знаю я их, сволочей этих. Насмотрелась. Мать меня одна вырастила.
      Из будки автомата я позвонил на Петровку. Дежурный сказал, что для меня прислали справку.
      -- Прочитайте, -- попросил я.
      -- "Иконников Павел Петрович, уроженец Харькова, 1911 года рождения, проживает на Вспольном переулке... -- монотонно читал дежурный, -- работает лаборантом-герпетологом в серпентарии Института токсикологии..."
      Я положил трубку и спросил у Лавровой:
      -- Вы не знаете, что такое герпетолог?
      -- По-моему, это что-то связанное со змеями... Если я не ошибаюсь, герпетология -- это наука о змеях. :
      -- О змеях? -- спросил я с сомнением. -- А что такое серпентарии?
      -- Это змеевник. Ну, вроде террариума, где содержат змей.
      -- Однако! -- хмыкнул я. -- Первый раз слышу о таком... Лаврова сказала:
      -- Как это ни прискорбно, но в мире есть масса всякого, о чем вы не слышали.
      -- Так чего же в этом прискорбного! Один мой знакомый регулярно читал на ночь энциклопедию. И запоминал, главное, все, собака. Общаться с ним было невыносимо -- все знал, даже противно становилось. Представляете, если бы я на ночь энциклопедию читал, а утром вам все выкладывал?
      -- У нас и так хватает о чем потолковать. Так вы в серпентарий?
      -- Да. Он в Сокольниках, на Шестом Лучевом просеке расположен.
      -- Ну и прелестно. А я в троллейбусный парк -- насчет билета.
      -- Если бы вы были не в мини, а в длинном, до земли кринолине, я бы уговорил вас ехать со мной, -- сказал я.
      -- Это почему еще? -- подозрительно посмотрела на меня Лаврова.
      -- Зонтик у вас есть, и мы бы вписались в осенний пейзаж парка, как на левитановской картине. Лаврова засмеялась:
      -- Не больно-то далеко вы ушли от своего приятеля-энциклопедиста...
      Не знаю почему, но так уж получилось, что я много лет не был в Сокольническом парке. Когда-то я очень любил его и мы часто с ребятами ездили сюда в детский городок. Больше всего нас привлекал стоявший здесь подбитый трофейный "мессершмитт-109". На карусели и игрушечные самолетики "иммельмана" денег у нас, естественно, не было, а в "мессершмитте" можно было играть сколько угодно, и, конечно, очень приятно было, что "мессершмитт" хоть и сломанный, но настоящий трофейный самолет. О нем, наверное, забыли, и мы исподволь раскручивали его до мельчайших винтов. Под конец самолет имел такой вид, будто в него прямым попаданием угодил крупный зенитный снаряд. Нас это не смущало, потому что разбитый вид самолета не мешал чувствовать себя в кабине Чкаловым, Кожедубом или Маресьевым. А потом самолет куда-то увезли, наверное, на переплавку, и, поогорчавшись немного, мы стали ходить купаться на Оленьи пруды, и парк тогда был еще совсем дикий -- настоящий лес. Не было асфальтовых дорожек и модерновых павильонов-выставок, стеклянных кубиков кафе и шашлычных. Только в самом начале, у входа, стояло невообразимое деревянное сооружение, похожее на языческий храм -- кинотеатр, куда мы с переменным успехом, но с неизменной настойчивостью ходили "на протырку" -- без билетов то есть. Здесь я видел "Подводную лодку Т-9", "Небесный тихоход", "Три мушкетера", "Александра Матросова" и "Робин Гуда". Я помню, когда показывали "Остров сокровищ" и Билли Боне говорил, что он человек простой и ему нужна только грудинка, яйца и ром, мы -- голодные дети войны -- поднимали оглушительный хохот, полагая, что это такая нахальная шутка. Кинотеатр был частью моего детства, волшебным окошком, через которое я заглянул в большой мир вокруг себя. Потом, много лет спустя, когда я уже учился в университете, однажды ночью кинотеатр сгорел, и мне было ужасно жалко это нелепое, дорогое моему сердцу капище. На его месте выкопали пруд -- красивый, с фонтанами, ночным подсветом, и он был очень здорово расположен -- прямо против входа, но мне все равно было жалко, что кинотеатр сгорел, лучше бы пруд в другом месте сделали. И чего-то мне не хватало без моего уродливого дорогого кинотеатра, не хватало мне чего-то в парке, стал он какой-то чужой, и я перестал ходить в него.
      А теперь здесь было красиво, тихо и пустовато -- осень сама, одна, гуляла по парку. Кругом было полно желтого света, какого-то робкого, вялого, и деревья стояли без теней, а листья громко, как сучья, хрустели под ногами, и деревья -- коричнево-черные, с голыми ветками, как на цветных линогравюрах. И в этот будний осенний день было так тихо здесь, что музыка, срываемая ветерком с далеких репродукторов, держала тишину в синеве неподвижного воздуха, как в раме. Я шагал по бурой, уже умершей траве и думал о том, что когда моим детям будет по тридцать лет, если они вообще-то будут, дети, то к тому времени Сокольники превратятся в такой же вычищенный и выбритый газон, как Александровский сад, и если я надумаю им рассказать, что это Шервудский лес моего детства, то они посмотрят на меня, как на старого дурака. Все меняется очень быстро. Как сказала бы в этом случае Марина Колесникова, "сильно прет структурализм". Я вспомнил о ней потому, что, пока я шел через этот прекрасный, приготовившийся к зимней спячке лес, мой Минотавр почти совсем откинул хвост, он еле дышал, так хорошо и спокойно мне было от свидания со своим детством. И никакие гнусные мысли и чувства не обуревали меня, и очень мне хотелось, чтобы все пришли повидаться со своим детством, очистившись от всей той пакости, что прилипает к нам -- волей или неволей -- в дни наших нелегких блужданий по коридорам и закоулкам жизни.
      Но когда я увидел на двухэтажном кирпичном доме в глубине парка короткую табличку "Институт токсикологии. Лаборатория", Минотавр пробудился и шепнул: давай, иди, спроси у Иконникова, почему он ненавидит Полякова, наверняка ведь плохой человек этот Иконников, и, смотри, спрашивай похитрей, с подковыркой этак...
      Я дернул черную, обитую клеенкой дверь и вошел в лабораторию. Не вестибюль и не прихожая -- так, сени, в которые выходят две двери. Я постучал в правую дверь и услышал глухой, надтреснутый голос:
      -- Войдите!
      За столом окрашенной белилами комнаты сидел рыжий человек с бородой колом и держал за голову змею. Белый, в палец величиной зуб выпирал у нее из пасти и что-то апельсиново-желтое капало с этого клыка в мензурку. Человек поднял на меня бледное морщинистое лицо и сказал:
      -- Стойте у двери. Не бойтесь.
      И я почему-то сразу понял, что это Иконников, и Минотавр в моей душе бешено заплясал, запрыгал, задергался, будто знал, что так просто с этим человеком нам уж не разойтись...
      Глава 5 Каин для кнутобоища
      Приказчик пересчитал деньги и сложил их в замшевый мешочек-кошелек.
      -- Синьор Консолини просил передать, что всегда счастлив работать для вас, синьор Амати. Мы стараемся, чтобы наши футляры были достойным обрамлением ваших несравненных инструментов, -- он согнулся в низком поклоне.
      Мастер Никколо ехидно засмеялся:
      -- Еще бы! Вместе с моими скрипками этот прохвост Консолини проносит во дворцы и свое имя. Клеймо на футляре, наверное, не забыл, поставил? А-а?
      -- Вы так проницательны, маэстро! Конечно, синьора Консолини не интересует выгода от ваших заказов. Он верит, что его скромное имя пребудет где-то поблизости от лучезарной славы Амати, судьба которого -- остаться в веках, -- пятясь к двери, приказчик от полноты чувств прижимал руки к сердцу.
      -- Поэтому футляр стоит на два флорина дороже? -- поинтересовался Никколо.
      -- Прошел год, и синьор Консолини надеется, что за это время ваша скрипка стала дороже на тысячу флоринов, -- дерзко сказал приказчик.
      -- Вон отсюда! -- рявкнул Никколо, и приказчик словно прошел паром сквозь дверь. Амати засмеялся и сказал: -- Дурак твой синьор Консолини. Эта скрипочка стоит уже пять тысяч дукатов. Вот так-то! Что, Антонио, дешевле ведь мы не отдадим ее, а?
      -- Меня это не касается, -- сухо сказал ученик. -- Я у вас все равно ничего не получаю. Я работаю за хлеб и науку...
      Амати, пританцовывая, прошел по комнате, и живот ему предшествовал, как океанская волна грохоту прибоя. Он открыл крышку черного кожаного футляра -тяжелого, массивного, важного. В рытом сером бархате обивки таинственно темнело углубление для скрипки -- сюда в богатые створки пустой еще раковины-жемчужницы ляжет перл, творения Амати, чудо пальцев и слуха его, всплеск памяти его обо всем светлом и горестном, что довелось услышать и увидеть за долгий век. Антонио смотрел в пустой футляр и думал о том, что пустота эта -- ожидание перед священным таинством, волнующее неизведанным и тревожащее своей решенностью -- как постель новобрачных.
      Так радуйтесь, футляры Консолини! Вам доверены прекрасные невесты из дома Амати! В тот день, когда они только задуманы, прекрасные дочери Амати, они уже обручены с лучшими женихами Европы. Ваши женихи, дочери Амати, -пальцы герцогов и банкиров, кардиналов и маркграфов! И никто не спрашивает вас, прелестные маленькие Амати, нравятся ли вам женихи, -- они заплатили за вас звенящие флорины и дукаты, цехины и пиастры. Их звон -- твердая плата за долгие годы ваших страданий с нелюбимыми мужьями -- толстыми, грубыми, бесчувственными и злыми, и голос ваш хрипнет от болезненных вскриков в ярости горьких услад ваших мужей. Но и они знают, что держат вас для любовников, ибо только ненадолго случайный талант может получить вас в объятья -- купить ваше счастье талант не может, поскольку за радость обладания вашим волшебным звуком он должен расплатиться злым звоном желтого металла, а таланты всегда бедны. И от сознания временности вашего совместного счастья, от неудовлетворенности всем прожитым доныне, от серой мглы завтрашних тупых неумелых ласк мужа вы, маленькие Амати, сливаясь с талантом в экстазе, поете так, что про вашего отца-создателя говорят, будто он колдун. И от этого вы становитесь еще завлекательнее. Так пойте же, скрипки Амати! Пойте выше, теплее и сильнее. Сегодня последний день вы дома. Завтра возведут вашу младшую сестру на бархатное ложе футляра Консолини, на тряских мальпостах и в фельдъегерских колясках помчат в унылый сырой замок курфюрста Прусского и там ей придется долго и безропотно сносить жестокие ласки маленького наследника, пока не придет, спустя множество лет -наследник успеет стать монархом и, отцарствовав, умереть от старости, а она все будет юной и прекрасной, -- много лет спустя придет талант, о котором мечтали ваш создатель и его молодой неумелый подмастерье, придет и ласковой, но сильною рукою вновь вызовет к жизни ее бессмертную душу -- душу дочери Амати!..
      Страдивари оторвался от своих размышлений и увидел, что держит в руках скрипку и бессознательно поглаживает ее. по деке, как маленького ребенка. Скрипка, маленькая молчащая виолина, золотистая и округлая, как грудь деревенской девушки, светилась теплом и нежностью. Амати сидел в своем резном деревянном кресле, пил прямо из оплетенной фляги белое тосканское вино и с любопытством смотрел в упор на Антонио.
      -- Учитель, извините меня за дерзость, но вы же и так богаты! -- сказал прерывающимся голосом Страдивари. -- Зачем вы продаете свои скрипки этим болванам? Пускай скрипки лежат дома, ведь вы же сами говорите, что с каждым годом они становятся дороже!
      Амати развязал на брюхе испанский кушак, облегченно вздохнул, угнездил ноги на маленькой скамеечке.
      -- Дочь в семье должна выйти замуж, -- сказал он. -- А творенье мастера должно прийти к людям, иначе он умрет как созидатель. Если бы мои скрипки никто не покупал, я раздавал бы их даром.
      -- Но люди, к которым они попадают, не отличат ваш инструмент от балаганной виолы. Они платят за ваше имя и футляр Консолини!
      -- И в этом ты прав, мой мальчик. Но есть одна тонкость, которой ты пока понять не можешь. В твоем возрасте все оценивается меркой сегодняшнего дня, а жизнь твоя кажется бесконечной. И слова: "Начало человека -- прах, и конец его -- прах: он подобен разбившемуся черепку, засыхающей траве, увядающему цветку, проходящей тени..." -- для тебя это только слова. А для меня это уже завтра. Поэтому я думаю о том, какую тень оставлю, проходя по жизни. И когда тебе будет столько лет, сколько мне, ты поймешь, что тень жизни нашей -- это творение рук наших. Вот это -- уже незасыхающая трава и неувядающий цветок. Это инструменты, которые проживут века, принося людям счастье. Еще и не родились компонисты и музыканты, которые оценят по-настоящему скрипку, что ты трепетно сжимаешь в руках. Их слава и музыка впереди. Пройдут века, и мы с тобой не узнаем даже, какие божественные звуки может извлечь из этого обиталища музыки гений. Но скрипки будут жить и тогда, когда умрут эти люди, ибо бессменен круговорот людской жизни, как восход и уход солнца, как прилив и отлив океана, и потребность людей в прекрасном бессмертна. И не дано нам с тобою знать, кто и для кого будет играть на этой маленькой виолине, потому что века -- это, мой мальчик, очень много времени...
      * * *
      Характер человека -- это его судьба, говорили древние греки, -- сказал спокойно Иконников. -- А они, греки, значит, были ребята куда как неглупые... Я спросил:
      -- Так вы что, на характер жалуетесь? Он удивленно посмотрел на меня:
      -- А почему вы решили, что я недоволен своей судьбой?
      Я неопределенно хмыкнул. Иконников достал из стеклянного шкафчика жестянку, не спеша снял крышку и стал насыпать в нее из разных пачек табак. Он насыпал "Капитанского", добавил щепоть "Золотого руна", из стеклянной баночки -- зеленого самосада и потом уж -- совсем немного, бережно, как приправу, -- голландского табака "Амфора", который он очень аккуратно сыпал из нейлонового мешочка с красивыми печатями и рисунками с вензелями. Потом убрал пачки, закрыл крышку и стал трясти жестянку ровными круговыми движениями, как бармены трясут шейкер с особым коктейлем. Взял листок папиросной бумаги, насыпал свой табачный коктейль на одну сторону, мгновенно свернул самокрутку, лизнул край, склеил -- получилась удивительно ровная, очень длинная сигарета. И прикурил. А я все время смотрел на его пальцы--длинные, худые, видимо, очень сильные, пожелтевшие от табака и химикатов, и последняя фаланга у ногтей совершенно сплющенная, на всех пальцах у него была приплюснута последняя фаланга, поэтому казалось, будто он держит свою необычную сигарету широкими захватами пластмассовых плоскогубцев.
      Синим облачком пополз по комнате дым, а Иконников сказал:
      -- Как я понимаю, вы раза в два меня моложе?
      -- Примерно, -- кивнул я, хотя знал, что я моложе его ровно на двадцать восемь лет.
      -- И при всем уважении к вашей работе я полагаю, что в оставшиеся вам годы жизни быстротекущей вы не подыметесь так высоко, как я, и не падете так низко, -- сказал он и быстро добавил: -- Я имею в виду, конечно, вопросы творчества в работе. Поэтому вы не можете судить, насколько удачной была моя судьба...
      Я промолчал на всякий случай, а он, глядя в угол, где в клетке веретеном ходила огромная змея, сказал:
      -- Биологически человеку предопределено стремление побеждать. Это условие -- непременное и естественное условие его существования. Поэтому люди ошибочно полагают, что и в сфере моральной залогом счастья является число одержанных ими побед -- в обществе, дома, на службе.
      -- А что является счастьем? -- спросил я.
      -- Познание самого себя. Познать себя можно только в покое. А покой мы обретаем, проходя сквозь боль и стенания. И познав покой, уже никогда не жалеешь о том, что было, не волнуешься о том, что будет, а просто живешь в настоящем, и ощущение этой осени, выгоревшего огромного неба над тобой, простора, воздуха, моря золотых листьев, всего прекрасного и ужасного мира вокруг -- вот счастье.
      -- У вас идеалистическое мироощущение, -- сказал я нравоучительно.
      -- Да как там ни называйте, -- усмехнулся Иконников, -- а для меня это так...
      -- И змеи -- тоже счастье? -- спросил я ехидно.
      -- А что змеи? Змеи -- это прекрасное творение природы, грациозное, смелое, полезное. И незаслуженно оклеветанное человеком из слабости и страха.
      -- Н-да?--неуверенно бормотнул я.
      -- Им даже разряд придумали оскорбительный -- "гады". Это же надо -гады? -- сказал он с недоумением.
      -- Но они же и есть гады, -- сказал я, -- жалятся ведь, проклятью.
      Он с сожалением взглянул на меня:
      -- Тогда давайте запретим автомобили. Людей ведь давят, проклятые, -передразнил он меня.
      -- Ну, это не сравнение, -- не согласился я.
      -- Почему? Вполне правомерное сравнение, -- твердо сказал он. -Количество пострадавших от змеиных укусов по отношению к исцеленным их ядом гораздо меньше числа автомобильных жертв. Вот взгляните...
      Иконников отдернул со стены занавеску, и зрелище я увидел кошмарное. Только теперь я понял, откуда идет все время беспокоивший меня шорох и еле слышное шипение -- стена за занавеской сплошь состояла из змеиных клеток.
      -- Взгляните, какие красавицы, -- сказал Иконников, -- это королевская кобра...
      Змея подняла расплющенную морду с черными обводами вокруг мертвых пуговиц-глаз и посмотрела на нас сонно, прожорливо-тупо.
      -- А это южноамериканская змея фер-де-ланс, -- этот гад был похож на модные лет пятнадцать назад коричневые плетеные брючные ремни, только изо рта все время вылетал и мгновенно исчезал в пасти, будто ощупывал дорогу, раздвоенный, как рыбная вилка, язычок. -- Ее укус поражает человека, как выстрел в висок... -- продолжал Иконников. -- А это египетская кобра. Я ее называю "Нюся", старая моя приятельница...
      -- Почему?
      -- Укусила она меня как-то случаем...
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.