Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Мидвичские кукушки

ModernLib.Net / Научная фантастика / Уиндем Джон Паркс Лукас Бейнон Харрис / Мидвичские кукушки - Чтение (стр. 6)
Автор: Уиндем Джон Паркс Лукас Бейнон Харрис
Жанр: Научная фантастика

 

 


Мидвич ничуть не встревожился, и, когда вскоре последовала новость, что доктор Уиллерс рекомендовал миссис Либоди отдохнуть в частной лечебнице, это восприняли скорее с жалостью, чем с удивлением.


Примерно в середине марта Алан и Феррелин впервые после свадьбы приехали в Мидвич. Пока Феррелин, ожидая увольнения Алана из армии, жила в маленьком шотландском городке среди незнакомых людей, Антея не хотела беспокоить ее, рассказывая в письме о положении дел; теперь же сделать это было необходимо.

По мере того, как Антея обрисовывала ситуацию в Мидвиче, выражение лица Алана становилось все более озабоченным. Феррелин же слушала не перебивая, лишь поглядывая время от времени на Алана. Она первой нарушила наступившую тишину.

— Знаете, у меня такое чувство, что все это слишком уж странно. Я хочу сказать, этого не может быть… — Она замолчала, пораженная неожиданной мыслью. — О, какой ужас! Для бедного Алана это просто удар в спину. Это же просто насилие! Это отвратительно! Это может быть основанием для развода? Ты хочешь развестись, дорогой?

Зеллаби, чуть прищурившись, смотрел на дочь.

Алан положил свою руку на руку Феррелин.

— Я думаю, мы можем с этим немного подождать, правда? — сказал он.

— О, — сказала Феррелин, переплетая его пальцы со своими. Она долго смотрела на мужа, затем, перехватив взгляд отца, попросила Антею подробнее рассказать об отношении к происшедшему жителей поселка. Полчаса спустя они вышли, оставив мужчин вдвоем. Алан едва дождался, пока дверь за ними закроется.

— Я бы сказал, сэр, что это удар в лицо.

— Боюсь, что да, — согласился Зеллаби. — Я могу только одно сказать в утешение — рано или поздно шок проходит. Самое болезненное тут — открытая атака на человеческие предубеждения; я имею в виду прежде всего нас, мужчин. Для женщин это, к несчастью, лишь первый барьер. Я с восхищением любуюсь силой их духа, хотя, конечно, в этой истории мало что способно внушить восхищение.

Алан покачал головой.

— Для Феррелин это будет ужасный удар — так же как и для Антеи, — добавил он поспешно. — Конечно, нельзя ожидать, что Феррелин сразу осознает все последствия. Потребуется некоторое время…

— Мой дорогой друг, — сказал Зеллаби, — как муж Феррелин, вы имеете право думать о ней все, что угодно, но, ради собственного спокойствия, вы не должны делать лишь одного — недооценивать ее. Уверяю вас, Феррелин все прекрасно поняла. Сомневаюсь, что она упустила хоть что-нибудь. Конечно же, она все поняла, а такое легкомысленное замечание сделала только потому, что знала, что если будет выглядеть обеспокоенной, то и вы будете беспокоиться за нее.

— Вы так думаете? — уныло спросил Алан.

— Да, — сказал Зеллаби. — Более того, с ее стороны это весьма разумно. Бесплодные волнения утомляют. Лучшее, что можно сделать, — не выказывать своего беспокойства и поддерживать остальных, конечно, не забывая о необходимых практических и организационных шагах. Предлагаю вам ознакомиться с плодами моей достаточно интенсивной деятельности.

Что можно было бы делать еще — это активнее пропагандировать Современную Науку и Здравый Смысл, но тактично. Вы даже не представляете, сколько древних поговорок, многозначительных примет, старушечьих откровений, цыганских гаданий и прочих глупостей всплыло в поселке за последнее время. Мы превратились в сокровищницу для собирателей фольклора. Знаете ли вы, например, что в нынешних обстоятельствах опасно проходить через ворота кладбища в пятницу? Что носить зеленое практически равносильно самоубийству? Что есть булочки с тмином в высшей степени неразумно? Вам известно, что если упавший нож или игла воткнется острием в пол, то будет мальчик? Нет? Я так и думал. Но это неважно. Я собираю букет из этой цветной капусты человеческой премудрости в надежде, что это заинтересует моих издателей.

С деланной вежливостью Алан осведомился, как продвигается его Очередной Труд. Зеллаби грустно вздохнул.

— Я должен сдать окончательный вариант «Сумерек Британии» к концу следующего месяца. Пока что я написал три главы этого якобы современного труда. Если бы я помнил, о чем там речь, то наверняка счел бы их сейчас устаревшими. Трудно сосредоточиться, когда над головой висит топор.

— Меня больше всего поражает, как вам удается держать все это в тайне. Я бы сказал, что у вас нет никаких шансов, — заметил Алан.

— Я бы тоже так сказал, — согласился Зеллаби. — Я сам до сих пор удивляюсь. Может, это что-то вроде «Большой Лжи» Гитлера, только наоборот — слишком много правды, чтобы в нее поверить? Должен сказать, и в Оппли, и в Стоуче о некоторых из нас говорят весьма нелестные вещи. Мне приходилось слышать, будто в День всех святых мы тут предавались оргиям. Однако — и это весьма похвально — наши люди на провокации не поддаются.

— Неужели всего в миле отсюда никто не имеет понятия, что произошло на самом деле? — недоверчиво спросил Алан.

— Я бы так не сказал. Скорее, люди просто не хотят в это поверить. Они достаточно наслышаны, но предпочитают думать, что все это сказка, которую сочинили, чтобы скрыть что-то вполне нормальное, но позорное. Но насмешки соседей нам даже на руку. Это означает, что газеты вряд ли добьются от них чего-либо интересного, если только не получат информацию от кого-то непосредственно в Мидвиче.

Еще около получаса Зеллаби рассказывал разные истории, иллюстрирующие солидарность жителей Мидвича, пока Алан не спросил задумчиво:

— Вы говорите, что несколько женщин, которые могли бы оказаться в таком же положении, все-таки его избежали, верно?

— Около полудюжины, — подтвердил Зеллаби.

— Вы не интересовались, где они были во время Потерянного дня?

— Нет. Хотя, кажется, Уиллерс интересовался. Давайте-ка вспомним, кто это был?

Он немного подумал и затем назвал несколько имен, включая Джанет.

— Вряд ли стоит считать миссис Гейфорд, — заметил Алан, — она пробыла в зоне всего полчаса. Но Бетти Шаттлер — это имя я помню. Она не из тех, кто был в автобусе на дороге из Оппли? В этом автобусе ехали четыре женщины. Вы не помните, как звали других?

Зеллаби помнил — имена были те, которые он только что назвал.

— Странно, — добавил он. — Как же я упустил?..

— Получается, что этого не случилось ни с кем, кто был в тот день у нас на виду. И значит, можно считать установленным, что беременность вызывается не усыпляющим излучением, чем бы оно ни было. Хотя в результате мы все равно не продвинулись ни на шаг…

— Ох, не знаю, — сказал Зеллаби. — По крайней мере, теперь мы можем не заблуждаться насчет способностей науки, этого «ужасного ребенка» нашего времени…


12. Браво, Мидвич!


"Очень сожалею, — писал мне Бернард в начале мая, — что обстоятельства не позволяют мне лично принести вам заслуженные поздравления в связи с успехом операции. На сегодняшний день ситуация полностью вами контролируется, что, честно говоря, удивительно; большинство у нас считало, что какие-то официальные действия придется предпринять уже на первом этапе. Теперь, когда до дня "Д" остается около семи недель, мы надеемся, что вообще сможем обойтись без этого. А что думают по этому поводу у вас? Как ты считаешь сам — Мидвич сумеет продержаться?"

Ответить на эти вопросы было далеко не просто. Если бы не общая напряженность, шансы на успех были бы достаточно велики; c другой же стороны, все это могло рухнуть в любой момент от малейшей искорки, от любой неизвестности, которых так много на нашем пути.

Иногда Мидвич вдруг охватывала паника; она возникала словно бы ниоткуда и распространялась, как инфекция. Но нам всегда удавалось с нею справиться. Самых нервных успокаивал доктор Уиллерс, быстро организуя рентген и показывая, что все идет нормально.

В середине мая, однако, в жизни поселка произошли перемены. До сих пор ритм ее был созвучен общему весеннему настроению, но теперь в поведении людей появилось какое-то нездоровое ожидание. Лица посерьезнели, на них читалась напряженность. Зеллаби как-то сказал об этом Уиллерсу, и доктор согласно кивнул.

— Ничего удивительного, — сказал он. — Мы приближаемся к финишу, каков бы он ни был. Ближайшие недели вызывают у меня опасений даже больше, чем их было в самом начале. Сейчас мы должны напрячь все силы.

— Болтовня старух нам отнюдь не помогает, — сказал Зеллаби. — Антее уже не удается, как прежде, держать их на расстоянии. Нельзя ли как-нибудь заставить их замолчать?

— Это еще никогда и никому не удавалось, — покачал головой доктор. — Мы и так уже сделали все возможное — и почти все благодаря помощи миссис Зеллаби.

Несколько мгновений Зеллаби колебался, затем решился.

— Я обеспокоен ее состоянием, Уиллерс. Не могли бы вы с ней поговорить? — спросил он.

— Поговорить?

— Она встревожена сильнее, чем нам кажется. Это обнаружилось пару ночей назад. Вроде бы ничего особенного. Я вдруг заметил, что она смотрит на меня так, словно ненавидит, — но вы же знаете, что это не так… Потом, хотя я и молчал, она вдруг воскликнула: «Мужчинам гораздо проще! Вам ведь не суждено через это пройти! Откуда вам знать, каково это — лежать без сна и сознавать, что тебя просто использовали, словно ты вообще не человек, а какой-то механизм, вроде инкубатора…»

Зеллаби помолчал, покачав головой.

— Чертовски мало тут можно сделать. Я не пытался остановить ее. Думал, ей лучше выговориться, думал, ей это поможет. Но лучше бы вы поговорили с ней, успокоили ее. Она знает, что все анализы и рентген показывают нормальное развитие плода, но она вбила себе в голову, что даже в случае отклонений вы будете утверждать, что все идет нормально. Такова ваша профессия. И наверное, она права.

— Но ведь все, слава Богу, идет хорошо, — сказал доктор. — Не знаю, что бы я сделал, если бы было наоборот. Уверяю вас, пациенты не могут испытывать большего облегчения, чем я сам. Так что не беспокойтесь. Конечно, я с ней поговорю. Она не первая, к кому приходят подобные мысли, и наверняка не последняя. Но, знаете, когда мы разберемся с этим, боюсь, у нас появятся новые поводы для беспокойства… Нас ждут очень, очень трудные времена…


Через неделю стало очевидным, что опасения Уиллерса не только сбываются, но и сильно преуменьшены. Ощущение надвигающейся катастрофы оказалось заразительным, почти ощутимо нарастая день ото дня. К концу следующей недели консолидация Мидвича заметно ослабла. Мистер Либоди проводил ежедневные службы, а все остальное время ездил по домам своих прихожан, подбадривая каждого в меру своих сил.

Зеллаби оказался почти не у дел. Рационализм стал в немилости. Он был необычно молчалив и наверняка согласился бы сделаться невидимым, если бы ему это предложили.

— Вы заметили, — спросил он, зайдя как-то вечером домой к мистеру Кримму, — как они на нас смотрят? Как будто мы злоупотребляем милостью Создателя, давшего нам другой пол. Иногда это действует на нервы. На Ферме так же?

— Тоже начиналось, — сказал мистер Кримм, — но мы пару дней назад отправили их в отпуск. Те, кто хотел уехать домой, уехали. Остальные живут в помещениях, которые организовал доктор. В результате от некоторых трудностей мы избавились.

— Вы недооцениваете ситуацию, — сказал Зеллаби. — Мне, правда, не приходилось работать на пороховом заводе, но я могу себе представить, что это такое. Я чувствую, что в любой момент наружу может вырваться нечто неуправляемое и ужасное. И ничего не остается, кроме как ждать и надеяться, что этого не случится. Честно говоря, даже не знаю, как мы переживем следующий месяц. — Он пожал плечами и покачал головой.


Но как раз в это время события начали неожиданно развиваться.

Дело в том, что с мисс Лэмб, у которой вошло в привычку совершать спокойные вечерние прогулки под строгим присмотром мисс Латтерли, произошла неприятность. Одна из молочных бутылок, аккуратно поставленных у задней стены их коттеджа, каким-то образом опрокинулась, и мисс Лэмб на нее наступила. Бутылка покатилась под ее ногой, и она упала.

Мисс Латтерли внесла ее обратно в дом и бросилась к телефону…


Миссис Уиллерс все еще ждала мужа, когда он вернулся пять часов спустя. Услышав, как подъехала машина, она открыла дверь — доктор Уиллерс стоял на пороге, растрепанный, моргая на ярком свету. Таким миссис Уиллерс видела его лишь один или два раза за все время их совместной жизни. Она схватила его за руку.

— Чарли, Чарли, дорогой, что с тобой?

— Я п-просто пьян, Милли, извини. Не обращ-щай внимания, — сказал он.

— О Чарли! Ребенок…

— Р-реакция, дор-рогая. Ппрросто реакция. Ребенок прекр-расный, пнимаешь. Ник-каких отклонений. Вообще… ничего. Пре-екрасный ребенок…

— О, слава Богу! — воскликнула миссис Уиллерс.

— Злотые глаза, — сказал ее муж. — Заб-бавно — но ведь никто же не против золотых глаз, верно?

— Нет, дорогой, конечно, нет.

— Все пре-екрасно, кроме золотых глаз. Все в по-о-олном порядке.

Миссис Уиллерс помогла ему снять пальто и проводила в гостиную. Он упал в кресло, неподвижно глядя в пространство перед собой.

— Г-глупо, правда? Все эти волнения. А теперь все в порядке. Я… я… — Он неожиданно разрыдался и закрыл лицо руками.

Миссис Уиллерс присела на подлокотник кресла и обняла мужа за плечи.

— Ну, ну, родной, все хорошо, все уже позади. — Она повернула его лицо к своему и поцеловала.

— Мог род-диться ор-ранжевый или зел-леный, как мартышка. Р-рентген этого не покажет, — сказал он.

— Знаю, дорогой, знаю. Но теперь уже не о чем волноваться. Ты же сам сказал, что все отлично.

Доктор Уиллерс несколько раз утвердительно кивнул, успокаиваясь.

— Это верно. Все отлично, — повторил он и снова кивнул. — Кроме злотых глаз. Все атлично… Ягнята могут спокойно пастись… спокойно пастись… Дай мне еще выпить, Милли, дорогая. О Боже!..


Месяц спустя Гордон Зеллаби мерил шагами приемную лучшего родильного дома Трейна. Наконец он заставил себя остановиться и сел. Нелепо так вести себя в его возрасте, подумал он. Для молодого человека это было бы вполне естественно, но последние несколько недель окончательно убедили его, что он — увы — уже не молод. Он чувствовал себя вдвое старше, чем год назад. И тем не менее, когда через десять минут в приемную чопорно вышла медсестра, он снова вышагивал взад и вперед.

— У вас мальчик, мистер Зеллаби, — сказала она. — И миссис Зеллаби велела передать, что у него ваш нос.


13. Сбор урожая


В один прекрасный день последней недели июля Гордон Зеллаби, идя с почты, встретил небольшую семейную процессию, шедшую из церкви. В центре шла девушка, которая несла ребенка, завернутого в белую шерстяную шаль. Для матери она была слишком молода, чуть старше школьницы. Зеллаби благожелательно улыбнулся им, и они ответили ему тем же; но когда они прошли мимо, он посмотрел вслед девушке с грустью.

У церковной ограды навстречу ему вышел преподобный Хьюберт Либоди.

— Здравствуйте, викарий. Я вижу, вы все еще принимаете пополнение, — сказал Зеллаби.

Мистер Либоди кивнул и пошел рядом с ним.

— Сейчас уже легче, — сказал он. — Осталось еще двое или трое.

— И будет сто процентов?

— Почти. Должен признаться, я этого не ожидал, но, видимо, они думают, что если обряд крещения и не решит всех проблем, то по крайней мере чем-то поможет. Я рад этому, — викарий задумчиво помолчал. — Эта девушка, — продолжил он, — Мэри Хистон, выбрала имя Теодор. Выбрала сама, по собственному желанию. И я, честно говоря, очень этому рад.

Чуть подумав, Зеллаби кивнул.

— Я тоже. И, без сомнения, это ваша заслуга.

Мистер Либоди был явно польщен, но покачал головой.

— Не моя, — сказал он. — То, что такая девочка, как Мэри, пожелала назвать своего ребенка «даром Божьим»[6] вместо того, чтобы стыдиться его — заслуга всего Мидвича.

— Но кто-то же должен был рассказать жителям поселка, как себя вести? Кто-то же наставил их на путь истинный?

— Это работа целой команды, — сказал викарий. — Работа команды во главе с замечательным капитаном — миссис Зеллаби.

Зеллаби задумался.

— Интересно, — заметил он, — какой вывод следует из того, что в экстраординарной ситуации ваше христианское и мое агностическое отношение к ней оказываются практически одинаковыми? Не кажется ли Вам, что этого следовало ожидать?

— Я бы рассматривал это как признак силы веры. Хотя и могут быть забыты ее формы, но продолжает существовать этика, — сказал мистер Либоди.

— Вы это буквально ощущаете собственными руками, — заметил Зеллаби.

Некоторое время они шли молча, потом он сказал:

— Тем не менее факт остается фактом: как бы девочка к этому ни относилась, она обокрадена. Из девочки она внезапно стала женщиной. По-моему, это грустно. У нее не было возможности расправить крылья. Пора поэзии и романтики прошла мимо нее.

— Вероятно, кто-то с этим и согласится, но я, честно говоря, сомневаюсь, — сказал Либоди. — Сейчас не только поэты попадаются куда реже, чем в наше время, но и женщины стали гораздо темпераментнее и стремятся сразу переходить от кукол к детям.

Зеллаби с сожалением покачал головой.

— Пожалуй, вы правы. Всю мою жизнь я считал тевтонские взгляды на женщин предосудительными, и всю мою жизнь девяносто процентов из них демонстрировали мне, что это их нисколько не волнует. Интересно, это только кажется, что когда я был молод, то вокруг было множество интеллигентных молодых женщин, а теперь их почти нет, а попадаются лишь туго соображающие конформистки?

— Наверное. Времена меняются. Но есть, наоборот, и такие, кто обокраден вовсе не был…

— Да. Только что я заглянул к мисс Огл. О ней этого не скажешь. Она еще слегка растеряна, но и довольна тоже. Как будто ей удалось некое колдовство, которое она сотворила, сама не зная как.

Он помолчал и продолжил:

— Моя жена говорит, что миссис Либоди через несколько дней будет дома. Было очень приятно это услышать.

— Да. Врачи довольны. Она полностью выздоровела.

— А ребенок — с ним все в порядке?

— Да, — грустно ответил мистер Либоди. — Она его обожает.

— Такое впечатление, что даже в тех, кто больше всех возмущался, заговорила природа, — сказал Зеллаби. — Но, как мужчина, должен заметить, что мне это начинает казаться немного скучным. Чувство какой-то пустоты, как после битвы.

— Это действительно была битва, — согласился Либоди, — но, в конце концов, сражения — это лишь наиболее яркие эпизоды кампании, и мы выдержали пока только первое из них. Теперь мы несем ответственность за пятьдесят восемь новых душ, появившихся среди нас. Пятеро, включая вашего сына, — не хочется говорить «нормальные», чтобы не бросать тень на остальных, — обычные, не золотоглазые. Из пятидесяти трех оставшихся тридцать два рождены замужними женщинами и могут считаться законными — то есть, ввиду отсутствия доказательств противного, с точки зрения закона мужья этих женщин предполагаются отцами новорожденных. Остается двадцать один, родившиеся вне брака, и матерями двенадцати из них являются девушки от семнадцати до двадцати четырех лет. Думаю, частью нашей кампании должна стать защита их интересов.

— Это верно. Будут проблемы, — согласился Зеллаби. — И, конечно, не все золотоглазые дети сейчас находятся в Мидвиче. Пять молодых женщин с Фермы уехали домой или куда-то еще. Кроме того, есть и моя дочь Феррелин.

— И моя племянница, Полли, бедная девочка, — сказал Либоди.

— Всего получается шестьдесят — шестьдесят кого? Кто они? Откуда? Мы до сих пор знаем о них не больше, чем в январе. Вы слышали, конечно, что Уиллерс считает их всех необычайно развитыми для новорожденных — во всех отношениях, к счастью, кроме размера?

Мистер Либоди кивнул.

— Каждый может заметить это сам. И есть что-то странное в том, как они смотрят на нас этими своими глазами. Они… чужие, понимаете? — Поколебавшись, он добавил: — Я знаю, что вам подобные мысли не очень понравятся, но мне почему-то все время кажется, что это какое-то испытание.

— Испытание, — повторил Зеллаби. — Но кого испытывают? И кто?

Мистер Либоди покачал головой.

— Наверное, мы никогда этого не узнаем.

— Интересно, — сказал Зеллаби. — Ведь чистая случайность, что это произошло именно у нас, а не в Оппли, или в Стоуче, или в любом из тысячи других поселков. С другой стороны, само это событие явно неслучайно. Так что, возможно, это и самом деле некое испытание. А мы — случайно ли взятый для него образец? В конце концов, вопрос мог заключаться в том, согласимся ли мы с навязанной нам ситуацией или предпримем какие-то шаги, чтобы ее отвергнуть? Ну что ж, на этот вопрос мы ответили. Впрочем, это вопрос второстепенный. Есть и более существенные: кто проводил испытание? И зачем? Я уже не спрашиваю, как? Знаете, со всеми нашими волнениями мы совсем упустили невероятную, чудовищную возможность… Как вы уже сказали, они чужие… и мы не должны об этом забывать. Мы должны сейчас очень хорошо подумать и полностью отдать себе отчет в том, что они именно чужие; что они посланы к нам с неизвестной целью… Или это звучит слишком фантастично?

— А что тут вообще можно сказать?.. — пожал плечами Либоди. — Но разве у нас есть иной выход, кроме как смотреть и надеяться, что мы это узнаем? Узнаем или нет, но у нас есть обязанности и чувство долга по отношению к ним. А теперь прошу меня извинить… — Он поднял щеколду на калитке Форшэмов.

Зеллаби проводил взглядом викария, свернувшего за угол дома, а затем повернулся и пошел назад той же дорогой, погрузившись в раздумье.

Пока он не добрался до лужайки, ничто не отвлекало его внимания, а затем он увидел миссис Бринкман, которая быстро приближалась к нему, толкая новую сверкающую коляску. Возможно, он обратил на нее внимание только из-за того, что миссис Бринкман, вдова морского офицера, имевшая сына в Итоне и дочь в Уайкомбе, раньше не имела обыкновения куда-либо спешить. Через несколько секунд она остановилась, с беспомощным видом застыла ненадолго над коляской, потом взяла ребенка на руки и подошла к памятнику жертвам войны. Там она села на ступеньку, расстегнула блузку и поднесла ребенка к груди.

Подойдя ближе, Зеллаби приподнял свою поношенную шляпу. На лице миссис Бринкман появилось выражение досады, она покраснела, но не двинулась с места. Потом, как бы защищаясь, сказала:

— Но это ведь вполне естественно, правда?

— Моя дорогая, это классика. Один из величайших символов, — заверил ее Зеллаби.

— Тогда уходите, — сказала она и вдруг заплакала.

Зеллаби медлил.

— Не могу ли я…

— Можете. Уходите, — повторила она. — Вы что думаете, мне очень хочется выставлять себя здесь напоказ, да? — добавила она сквозь слезы.

Зеллаби все еще не решался уйти.

— Она голодна, — сказала миссис Бринкман. — Вы бы это поняли, если бы ваш ребенок был одним из них. А теперь, пожалуйста, уходите!

Для продолжения беседы момент был явно не подходящим. Зеллаби еще раз приподнял шляпу и пошел дальше. Выражение его лица становилось все более озабоченным по мере того, как он понимал, что где-то он что-то упустил, что-то от него ускользнуло.

На полпути к поместью Кайл Зеллаби услышал позади звук мотора и отошел в сторону, чтобы пропустить машину. Машина, однако, не проехала мимо, а затормозила рядом. Повернувшись, он увидел не торговый фургон, как предполагал, а маленький черный автомобиль, за рулем которого сидела Феррелин.

— Дорогая, — воскликнул он, — как я рад тебя видеть! Я и не думал, что ты приедешь. И никто меня не предупредил.

Но Феррелин не ответила на его улыбку. Ее лицо было бледным и усталым.

— Никто не знал, что я собираюсь приехать, — даже я сама. Я не собиралась приезжать. — Она взглянула на ребенка в люльке на сиденье рядом с собой. — Он заставил меня, — сказала она.


14. Мидвич собирается


На следующий день в Мидвич вернулись еще несколько человек. Первой приехала из Нориджа доктор Маргарет Хаксби, с ребенком. Мисс Хаксби уже не работала на Ферме, уволившись два месяца назад, тем не менее она направилась именно туда, требуя приюта. Через два часа из Глостера приехала мисс Диана Доусон, тоже с ребенком и тоже требуя приюта. С ней проблем было меньше, чем с мисс Хаксби, поскольку она состояла в штате, хотя из отпуска должна была вернуться лишь через несколько недель. Третьей — с ребенком и в расстроенных чувствах — вернулась мисс Полли Раштон из Лондона, прося помощи и убежища у своего дядюшки, преподобного Хьюберта Либоди.

На следующий день прибыли еще две бывших сотрудницы Фермы со своими детьми. Они не отрицали, что уволились, но совершенно определенно заявляли, что именно Ферма обязана найти для них жилье в Мидвиче. Днем неожиданно вернулась молодая миссис Дорри с ребенком (из Дэвенпорта, где она поселилась, чтобы быть поближе к месту службы мужа), и открыла свой коттедж.

А еще день спустя из Дарэма явилась с ребенком последняя сотрудница Фермы, замешанная в эту историю. Она находилась в отпуске, но настаивала, чтобы ей нашли место. Самой последней появилась мисс Латтерли с ребенком мисс Лэмб, срочно вернувшись из Истбурна, куда она увезла свою подругу, чтобы восстановить ее силы.

Это нашествие было встречено по-разному. Мистер Либоди встретил свою племянницу тепло, и даже настроение его улучшилось. Доктор Уиллерс пребывал в явном замешательстве, как и миссис Уиллерс, которая боялась, что из-за этого ему придется отложить отпуск, в котором он крайне нуждался. Гордон Зеллаби, казалось, созерцал любопытный феномен с бесстрастной сдержанностью. Тяжелее всего это ударило по мистеру Кримму: было заметно, что он сбит с толку.

Мы с Джанет решили, что пришло время собраться и обсудить создавшееся положение. Позвонив Бернарду (по прямой линии с Фермы), я сообщил ему, что, хотя худшее уже позади и дети появились на свет без общенациональной акушерской помощи, однако новые события требуют срочных мер, если мы все еще надеемся избежать огласки. Следует разработать план, как ухаживать за детьми. Всю историю нужно поставить на другие рельсы, и, пожалуй, придется опубликовать официальное правительственное заявление — по крайней мере, в самом Мидвиче. Бернард согласился устроить совещание на следующей неделе.

В следующий четверг он появился как раз к завтраку, а чуть позже к нам присоединились мистер Кримм и доктор Уиллерс. Это была первая личная встреча Бернарда с доктором, и он произнес целую речь, сокрушаясь, что, принося ему благодарность, не может сделать это официально и публично, но выразив надежду, что придет время, и доктор получит заслуженную награду. Доктор Уиллерс был явно польщен, но в ответ только покачал головой.

— Мне не по душе официальные церемонии, полковник, — ответил он. — И, во всяком случае, не лучше ли немного подождать и посмотреть, будут ли тут вообще поводы для поздравлений.

— На данный момент он есть, — настаивал на своем Бернард. — Однако, что касается самих детей, я до сих пор почти ничего о них не знаю.

— Я тоже, — сказал доктор Уиллерс. — С чисто научной точки зрения стопроцентная выживаемость вызывает определенное беспокойство. Но, конечно, я не знаю, какой информацией располагаете вы и насколько она точна.

— Хорошо, возьмем сначала наиболее очевидный отличительный признак — их глаза. Чем они отличаются от обычных глаз?

— По своему строению, кажется, вообще ничем. Зато цвет радужной оболочки буквально бросается в глаза. Она яркого, почти светящегося, золотистого цвета, и этот оттенок у всех одинаков.

— Есть еще какие-нибудь необычные признаки?

— Несколько. Их волосы, необычно тонкие и мягкие, не похожи ни на один из существующих типов. Под микроскопом, в разрезе, волос почти плоский с одной стороны и округлый с другой — что-то вроде большой буквы "D". У шести детей, которых я исследовал, они совершенно одинаковы, и, насколько мне известно, такой тип волос вообще не встречается. Ногти на руках и ногах тоже слегка отличаются. Они более узкие и закрывают меньшую часть пальца — но такие же плоские, как и обычные; на когти не похожи. Форма затылка тоже кажется мне несколько своеобразной, но пока еще слишком рано говорить об этом с уверенностью.

— Группа крови? — спросил Бернард.

Доктор покачал головой.

— Распределение по группам крови примерно такое, какого следовало ожидать. Не совсем точно, но в небольшой группе вполне допустимы те или иные отклонения.

— Но, за исключением этих необычных признаков, детей можно назвать нормальными?

Доктор Уиллерс поскреб подбородок.

— Это такое трудное слово — «нормальный»… У них, конечно, есть все, что полагается иметь человеку, но если вы попросите меня отнести их к той или иной этнической группе, я этого сделать не смогу. Они, несомненно, принадлежат к одной из рас вида «хомо сапиенс», но то же самое можно сказать и о европейцах, китайцах, бушменах и андаманцах. Единственное, что я могу утверждать, — это что они явно принадлежат к одной расе, какая бы она ни была, причем удивительно похожи друг на друга.

— Вы хотите сказать, что это не гибриды?

— Безусловно, не гибриды.

— Понятно. Однако их матери — наша обычная английская смесь самых разных народов. Можно ли на основании этого сделать вывод, что те, кто считается их матерями, фактически вовсе не их матери?

— Другой возможности я не вижу.

Бернард некоторое время размышлял, потом сказал:

— Простите мое невежество, но что это — просто логический вывод или реальная возможность?

— Такое действительно возможно. Произошло это на самом деле или нет, я не могу вам сказать; у меня не было времени тщательно во всем разобраться. Однако в ветеринарии такая методика дает вполне удовлетворительные результаты. Она известна под названием «ксеногенез».

— Гм, — сказал Бернард. — И многие в поселке предполагают это?

— Немногие. Зеллаби — наверняка. Кое-кто еще тоже думал об этом, но не всерьез — такая возможность представляется довольно унизительной, поэтому подобных мыслей стараются избегать.

— Большинство моих людей, — вмешался мистер Кримм, — разделяют мнение доктора Уиллерса, но считают, что в поселке об этом лучше не упоминать. Простите, что перебил.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13