Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Людишки

ModernLib.Net / Ужасы и мистика / Уэстлейк Дональд Эдвин / Людишки - Чтение (стр. 7)
Автор: Уэстлейк Дональд Эдвин
Жанр: Ужасы и мистика

 

 


– Конгрессмен, вам звонили из вашей вашингтонской конторы. Некто мистер Метц?

Ну что там еще? Шлэрн скорчил любезную мину.

– Так?

– Он просил меня передать вам эту памятку.

– Благодарю. – Шлэрн принял от девушки листок, отвернулся и прочел: «Помните Грин-Медоу». Он нахмурился и сунул записку (нацарапанную на бланке с грифом «Получено в ваше отсутствие») Джерри.

– Это ведь только в четверг, правильно?

– Совершенно верно. – Джерри улыбнулся. – Хозяин в отъезде, вот в конторе и суетятся.

Шлэрн покачал головой и сунул записку в боковой карман пиджака, после чего отправился в столовую, где их ждал завтрак.



На диво свежий апельсиновый сок. Ледяная сладкая дыня. Тонкие ломтики лососины и сливочный сыр на треугольных поджаренных хлебцах. Бархатистый кофе. И все это подавалось безмолвными чернокожими слугами в трапезной, стены которой были украшены портретами прежних президентов Грейлинга, а из окон открывался чудесный вид на университетский городок. Казалось, на свете никогда не было ни зала Рыцарей Колумба, ни яичницы-болтуньи.

По крайней мере Карсон был джентльменом: он не заговаривал о деле, пока не убрали приборы. Наконец гости уселись в кресла с чашками кофе и маленькими шоколадками. Сложив пальцы домиком над чашкой и разглядывая свои ногти, дабы не встречаться ни с кем глазами, Карсон сказал:

– Стив, Тони, сегодня я, если можно, хотел бы обсудить с вами вот что. Университет столкнулся с небольшим затруднением, и вы могли бы содействовать нам в его разрешении.

– Затруднение и впрямь небольшое, шеф? – спросил Тони и хихикнул.

«Никогда не назову его шефом», – решил для себя Шлэрн. Карсон тем временем издал ответный смешок и сказал Тони:

– Наверное, небольшое, если вы мне поможете.

– И как же зовется это ваше затруднение? – осведомился Тони.

Карсон вздохнул.

– Доктор Марлон Филпотт.

Тони мигом посерьезнел.

– Бабник? Пьяница? Растратчик?

Карсон в ужасе неистово замахал руками, будто на него напало комарье.

– Нет, нет, нет! – вскричал он. – Ничего подобного. Видит Бог, я не хочу порочить доброе имя этого человека.

– И то хорошо, – сказал Тони. – Что же тогда с ним не так?

– Взрывы, – ответил Карсон.

Все ждали продолжения. Все сидели, как люди, которые не поняли шутки и знали, что они не поняли шутки. Но Карсон уже все сказал и теперь молча потягивал кофе, взирая на остальных с безмолвной мольбой.

Поскольку до сих пор беседу поддерживал Тони, Шлэрн не видел причин влезать в нее, да еще в тот миг, когда все так обескуражены, поэтому он откинулся на спинку кресла и принялся теребить ручку своей чашки (даже бархатный кофе не ахти как хорош, если вы уже маетесь изжогой). Наконец Тони спросил:

– Если я вас правильно понял, шеф, наш друг Марлон Филпотт взрывает все, что взрывается?

– Нечасто, – ответил Карсон. – Надо отдать ему должное, взрывы случаются довольно редко. Но взгляните, господа! – внезапно его голос зазвучал пылко. Карсон широким жестом указал на окна. – Разве здесь полигон? Здесь не должно быть взрывов, даже изредка, даже совсем слабеньких и ничтожных. Студенты платят по двадцать две тысячи долларов в год вовсе не за то, чтобы жить там, где гремят взрывы.

Тони улыбнулся, вспоминая что-то, и сказал:

– Может, некоторым это даже нравится. Если, конечно, меня не подводит память о моих собственных студенческих годах.

– Возможно, но это не понравится родителям студентов, – ответил Карсон.

– Совершенно верно, – согласился Тони. – Я вас понял. Теперь вы, очевидно, предложите какое-то решение этой задачки, я правильно говорю?

– Это не предложение, а скорее вопрос или просьба, – сказал Карсон. – Тони и Стив, я хотел бы с вашей помощью подыскать для доктора Филпотта какое-нибудь другое место, не у черта на куличках, а поблизости от университетского городка, и оборудовать там его лабораторию.

Тони нахмурился, он явно ничего не понимал.

– Какой-нибудь бетонный бункер в чистом поле, вы это имеете в виду?

– О нет, ничего подобного. – Карсон поигрывал кофейной чашкой и тщательно подбирал слова. – Доктору Филпотту потребуется хорошо оборудованное рабочее место. Откровенно говоря, я подумывал об уже существующих учреждениях такого рода. Пока не знаю, о каком именно, но это должна быть лаборатория, в которой доктор Филпотт найдет все, что ему нужно, и в то же время способная изредка… выдерживать слабые и вполне управляемые взрывы.

– Ума не приложу, что это за учреждение такое, – признался Тони.

– Вот тут-то нам и нужен Стив, – сказал Карсон, награждая Шлэрна зубастой улыбкой.

«Не нравится мне это», – подумал Шлэрн и спросил:

– Я? Нужен?

– Благодаря вашим неустанным стараниям в этих местах появилось немало военных баз, – отозвался Карсон.

Правильно, черт возьми. Когда идут выборы, главное – это посулить избирателям рабочие места, а хорошая военная база – едва ли не самый надежный источник этих рабочих мест. Посему каждый конгрессмен стремится урвать от обороны страны как можно больше и разместить эту мощь там, где живут его избиратели. Ну а Шлэрн был достаточно опытен, нахрапист и имел вдоволь друзей, вот и преуспел в этом деле. Но что с того? Конгрессмен настороженно и опасливо произнес:

– Да, конечно, у нас есть несколько военных баз и аэродромов, баз снабжения и других учреждений сходного назначения.

– Одно из них… Скажем, одна из этих военных баз вполне могла бы приютить доктора Филпотта, – сказал Карсон.

– Погодите-ка, – молвил Шлэрн и умолк, прикрыв рот сложенной чашечкой ладонью, как делал всегда, попадая в затруднительное положение, хотя и сам не догадывался об этой своей привычке. – Погодите-ка минуточку. Я не уверен, что военным понравится…

– Если «Юнитроник» в лице присутствующего здесь Тони согласится оплатить обустройство новой лаборатории доктора Филпотта по армейским спецификациям, – перебил его Карсон, – с тем, чтобы любые… чрезвычайные происшествия в ней никак не затрагивали остальную территорию базы…

– Полагаю, это нам под силу, – вставил Тони. – Но военная база? Стив, как вы думаете, сумеете провернуть такое дельце?

Стив так не думал. Он представил себе разговор с каким-нибудь пентагоновским штабным ковбоем в генеральских погонах и свои старания навязать ему мысль о взрывах на военной базе. Ему вовсе не хотелось предпринимать такую попытку, не хотелось даже поднимать этот вопрос, чтобы получить вполне вероятный и вполне заслуженный яростный отказ. Нет, совсем не хотелось.

Как же выкрутиться? Как отбояриться даже от обещания обратиться с прошением в Пентагон? Все сидели и ждали, не сводя с него взглядов. Шлэрн видел в глазах Джерри Зейдельбаума ужас, сдобренный сочувствием, и знал, что на сей раз помощник не спасет его в самое последнее мгновение. Дабы потянуть время, конгрессмен принялся изливать все, что только приходило на ум:

– Э… вы понимаете… фу… ну… нынче военные переживают трудные времена…

– Тем более, – перебил его непримиримый Карсон. – Значит, они еще охотнее окажут гостеприимство.

О Боже. Что делать? Шлэрн повернулся к Тони.

– В чем именно заключаются научные изыскания этого доктора Филпотта? Они связаны с нетрадиционными источниками энергии?

– Сверхплотная антиматерия, – с едкой насмешкой ответил Карсон, как будто эти слова были наглыми чужеземцами, ломившимися в городские ворота.

– Да, совершенно верно, – вставил Тони и повернулся к Шлэрну. – Самые богатые источники энергии на нашей планете уже почти исчерпаны, так что в конце концов, причем скорее рано, чем поздно, нам придется вторгнуться в доселе неизведанные области в поисках новых энергоносителей.

– Неизведанные области? – переспросил Шлэрн, которому очень не понравилось высказывание Тони.

– Если верить этим высоколобым парням, – пояснил англичанин, – существуют два наиболее вероятных новых источника энергии, и оба почти неисчерпаемы. Это сверхплотная антиматерия и черные дыры.

– Разве черные дыры не в космосе? – спросил Шлэрн.

– В космосе. Это сверхплотные межзвездные образования, совершенно не отражающие света. Плотность черной дыры такова, что, сумей мы к ней присосаться, энергии нам хватило бы на все время существования человечества, да еще с избытком. – Тони усмехнулся и покачал головой. – Надо только подсоединить шланг, – добавил он. – Шланг длиной в несколько световых лет. Эта задача нам пока не очень по зубам, но можно пойти по другому пути. Вон аравийцы обмотали айсберг канатами и приволокли его в Персидский залив. Однако набросить аркан на черную дыру и подтащить ее к солнечной системе тоже не так-то просто. Значит, остается только сверхплотная антиматерия.

– А что это такое? – спросил Шлэрн.

– Ну, точно я не знаю, – признался Тони. – Нечто вроде антивещества, наверное. Только очень плотная штука, как черные дыры, а посему – потенциально неисчерпаемый источник энергии. Некоторые ученые, в том числе и наш доктор Филпотт, считают, что сверхплотную антиматерию можно воспроизвести в земных условиях и таким образом избежать многосложных поисков путей доступа к черным дырам.

Шлэрн кивнул, усердно шевеля мозгами.

– Вот, значит, чем занимается доктор Филпотт, – сказал он. – Ищет новый сверхмощный источник, энергии.

– Да, что-то в этом роде.

«И это мне придется продавать Пентагону, – подумал Шлэрн. – Прекрасного нового соседа. Господи, спаси и сохрани. Как же мне выкрутиться-то?»

И тут откуда-то из пучины потного отчаяния вдруг выплыло воспоминание о том клочке бумаги, который вручила ему секретарша Карсона. Шлэрн убрал руку от губ, поднял голову и расправил плечи.

– Грин-Медоу, – сказал он.

Все тупо уставились на него. Наконец прихвостень Карсона, Харрисон, спросил:

– Что такое?

Шлэрн повернулся к Тони Поттеру.

– Ваша «Юнитроник» связана с Англо-голландской компанией, так?

Тони улыбнулся.

– Мы – их детище, – ответил он.

– А разве Англо-голландская не входит в консорциум, который владеет Грин-Медоу?

Теперь они все поняли. И уставились на него как на сумасшедшего. И вновь Харрисон первым обрел дар речи.

– Конгрессмен, Грин-Медоу – атомная электростанция.

– Разумеется, это мне известно. Я сам немало сделал, чтобы штат изменил некоторые свои законы и ее могли построить здесь.

Харрисон покачал головой.

– Вы предлагаете поселить маньяка взрывника на атомной электростанции?

– А почему нет? – Шлэрн уже загорелся этой идеей и был готов отстаивать ее так же, как делал бы это в палате представителей. – Видит Бог, там уже привыкли к взрывам. Атомная станция – это и есть бесконечная череда управляемых взрывов, дающих нам полезную энергию. Если мы можем построить для доктора Филпотта лабораторию, способную удержать взрывную волну, на любой военной базе, то почему не можем сделать то же самое на атомной электростанции? Кроме того, в деле участвуют взаимосвязанные корпорации, Англо-голландская и «Юнитроник». Никаких сложностей, с которыми вы столкнулись бы, будь это государственное учреждение.

Карсона обуяло столь сильное сомнение, что лоб его стал похож на лист рифленого железа. Он повернулся к англичанину:

– Что вы думаете, Тони?

– На самый первый взгляд эта затея кажется полным бредом. – Тони одарил Шлэрна извиняющейся улыбкой. – Но если удастся сделать лабораторию совершенно безопасной, то почему бы не оборудовать ее в Грин-Медоу? Наш Марлон будет чувствовать себя там как дома, поскольку окажется среди единомышленников.

– Именно так, – молвил Шлэрн таким тоном, будто и ему пришел в голову этот довод, что не соответствовало действительности.

Надежда разгладила морщины на челе Карсона.

– Тони, вы полагаете, что это возможно?

– Позвольте мне сперва позвонить в несколько мест, – ответил англичанин. – И малость обмозговать эту задумку. Вовлечь ведущего исследователя в нашу работу… Да, позвольте мне подумать, что можно сделать.

Карсон одарил своих гостей улыбкой и сказал:

– У меня уже стало спокойнее на душе.

Аннаниил

Вот что я узнал о людях. Что бы они ни делали, ими непременно движет совершенно дурацкое хитросплетение побудительных причин. Они почти никогда не совершают поступков просто потому, что в определенный момент времени эти поступки – самое разумное, что можно предпринять. К делу постоянно примешиваются какие-то политические резоны, или резоны общественно значимые, или религиозные, или денежные, или просто чувства, а то и предрассудки… Да мало ли что! Однако в конце концов выясняется, что обычно люди поступают совершенно неправильно – вот что важно. Это происходит, даже когда крошечная разумная частица их естества на миг высвечивает пред ними верный путь, которым следует идти. Человек, забывающий о здравом смысле и крепко сидящий в седле ни на что не годной лошади, являет собой, как ни крути, весьма жалкий образчик представителя существ своей разновидности.

А что же я? В данном случае я был голосом в телефонной трубке. Это я хотел, чтобы конгрессмен Шлэрн помнил о Грин-Медоу, вот и сунул клочок бумаги ему в карман. Чтобы он, руководствуясь своими резонами, по обыкновению совершил неверный поступок.

11

Камбузную братию на палубе не жаловали. Европейцы, которые платили за удовольствие познать Мировой океан, очевидно, не хотели, чтобы их отпуск был омрачен лицезрением восточного отребья.

Вот почему, наряду с другими причинами, Кван не годился для этой работы. Он был представителем среднего сословия, умным, образованным, общительным человеком. А внизу, на камбузе, представлявшем собой едва ли не в буквальном смысле слова кишки судна, в окружении безграмотных крестьян, с которыми у Квана не было ничего общего, кроме цвета кожи, он скучал, молчал, страдал и жил, погрузившись в собственное «я», будто в заточении. Ему нечего было сказать своим сослуживцам, а им, видит Бог, нечего было сказать ему.

Камбузы располагались под обеденными салонами, одной палубой ниже. Официанты доставляли пассажирам блюда по эскалаторам, и первые несколько недель, когда Кван еще не отыскал свой тайный маршрут, он часто поднимал глаза от грязных кастрюль и смотрел на самодвижущуюся лестницу, непрерывно поднимавшуюся из чадной преисподней в рай, где звучал непринужденный смех, где пахло вкусной едой, где велись умные беседы, где были красивые женщины. Красивые женщины. Вероятно, их отсутствие было для Квана самым тяжким из всех лишений.

Камбузная команда жила в тесных внутренних каютах на четыре койки, на той же палубе, где располагался камбуз. Из своей каморки Кван мог отправиться к носу корабля по длинному узкому коридору, выложенному желтыми стальными листами, освещенному яркими лампочками в сетках, похожих на вратарские маски. Там и был камбуз с глубокой раковиной, возле которой Кван гнул спину шесть дней в неделю. Но он мог отправиться и в сторону кормы. Путь сюда был еще длиннее, зато в конце концов Кван открывал тяжелую стальную дверь в переборке и попадал на тесную овальную палубу.

Здесь камбузной команде прогуливаться разрешалось, но мало кто приходил сюда. Никто никогда и не стремился сделать это место сколь-нибудь привлекательным или приспособить его к каким-либо нуждам. Просто открытая всем ветрам площадка, опоясанная ржавыми леерами. Неровный стальной палубный настил был щедро покрыт темно-зеленой краской, сквозь которую, однако, проступала ржавчина. Сюда доносился оглушительный рев машины, площадку насквозь продувало ветром и осыпало водяной пылью. Палуба провоняла машинным маслом и пропиталась терпкими ароматами моря. А вдалеке над равнодушным океаном покачивался пустой горизонт.

И подвесной трап.

Потом Квану казалось, что он впервые заметил этот трап только спустя несколько недель. Эти стальные прутья, привинченные к обшивке «Звездного странника» и ведущие вверх, на такую же площадку двумя палубами выше. Установленные по правому борту на самом краю нижней палубы ступени тянулись мимо широкого обзорного окна одного из расположенных на корме баров и вели на какую-то несуразную площадку для пассажиров. В конце концов Кван углядел этот трап и сразу понял, что должен подняться наверх.

Но не по эскалатору: им могли пользоваться только официанты и лишь во время работы. Не по эскалатору: камбузной команде доступ туда был вообще заказан, за исключением тех случаев, когда требовалась неотложная врачебная помощь, да и то лишь в сопровождении одного из корабельных офицеров.

Дорогой из преисподней Квану служил этот трап. В первый раз китаец лез вверх, обуреваемый страхом, изо всех сил цепляясь пальцами за грубый металл прутьев. Дело было утром, в бурю, и на прогулку решились выйти лишь несколько пассажиров, абарс широким обзорным окном еще не открылся. Это был чисто пробный подъем, своего рода разведка. Забравшись на самый верх трапа и заглянув за палубный настил, Кван замер. Дрожь судна передалась и ему. Китаец принялся упиваться открывшимся зрелищем.

Пассажирская прогулочная палуба, овальная, как дорожка стадиона, опоясывающая все судно. Кван поразился, увидев бегунов трусцой, топавших мимо даже в такую погоду. Первым пробежал опрятный мужчина лет тридцати, со свирепым замкнутым лицом. Он не на шутку напугал Квана, но потом китаец понял, что физкультурники слишком поглощены заботами о собственных телесах и душах и вряд ли замечают окружающий мир. Маленькая физиономия в правом нижнем углу поля зрения не оказала на них никакого воздействия.

«Ночью никакого бега трусцой не будет», – напомнил себе Кван и полез вниз.

Выходные у Квана были по вторникам. Остальные шесть дней он вкалывал с восьми утра до одиннадцати, с часу до четырех дня и с семи вечера до одиннадцати ночи. Значит, только во вторник Кван мог пройти столь неожиданно обнаруженным путем, который, как он считал, вел в настоящий мир.

Кван по-прежнему носил ту одежду, в которой взошел на борт корабля: довольно приличные бурые свободные брюки, бордовую рубаху для поло и коричневые башмаки. Если побриться более тщательно, чем обычно (последние дни он запустил свою щетину), если говорить по-английски и не дрейфить, то он вполне может сойти за пассажира. В толпе европейцев наверху изредка поблескивали азиатские искорки. Попадались и американцы, а время от времени – даже негры. Только бы следующий вторник выдался погожим. При сильном волнении или под проливным дождем по трапу не подняться.

Вторник и впрямь выдался чудесный, хотя Кван узнал об этом только в девять вечера, когда вышел на кормовую палубу. На черном небе уже сияли миллионы звезд, а над самым горизонтом на востоке висел месяц – прямо по курсу, поэтому его свет не мог упасть на человека, лезущего по кормовому трапу. Единственная сложность заключалась в том, чтобы миновать широкое обзорное окно бара, но внутри было полно людей, занятых оживленной беседой и уже давно понявших, что ночью в этом окне едва ли удастся увидеть нечто более интересное, чем собственное отражение, а посему даже не смотревших в эту сторону.

Прильнув к железной стене, Кван лез мимо окна, мимо смеющихся, болтающих, выпивающих людей, лез все выше и выше. Наверху он остановился, чтобы переждать: совсем рядом раздражающе медленно брели в обнимку двое влюбленных. Они были так близко, что Кван мог бы протянуть руку и схватить даму за лодыжку.

Наконец они убрались. Схватившись за ограждение, Кван проскользнул под нижним горизонтальным прутом и вкатился на палубу. Он встал, отряхнулся и отправился на свою первую прогулку на вольном воздухе.

Даже сейчас в обеденном салоне еще были люди, но пассажиры расползлись и по комнатам отдыха, и по барам, которых тут было с полдюжины, и по двум игорным залам. Проходя через один из баров, Кван подхватил какой-то бесхозный стакан и унес его с собой – скорее для прикрытия, нежели для чего-то другого. Он никогда не был охоч до спиртного, поскольку не верил в полезность возлияний.

Но ведь нельзя же просто таскаться с бокалом в руке: рано или поздно придется хотя бы пригубить его. Вкус у зелья был терпкий и не очень приятный, но Кван продолжал потягивать питье и за удивительно короткое время почти осушил стакан.

Он был в одном из казино, когда ему пришло в голову, что пора бросать пить, если он не хочет, как придурок, слоняться с пустым стаканом в руке. Беда была в том, что Кван сосредоточил все внимание на пассажирах и на немудреном удовольствии гулять среди нормальных людей, а на самого себя внимания почти не обращал.

Пассажиры. Там, в баре, сидели главным образом европейцы. Загорелые, сытые, молодые и средних лет. В комнатах отдыха собрались в основном американцы; они были постарше, выглядели менее преуспевающими и дулись в карты. Ну а в казино, похоже, тянуло одних стариков.

Хотя нет, не только. Тут тоже мелькала миловидная молодежь. Вот, например, рядом с ним стоит загорелая до черноты блондинка и наблюдает за игрой в кости. Женщине было под тридцать. Рослая, стройная, скучающая, она смотрела на кости и костометателей раздраженно-завистливым взглядом. Заметив блондинку, Кван какое-то время исподтишка следил за ней, а потом сказал:

– Прошу прощения.

Она повернула голову и с легкой усмешкой вскинула брови.

– Да?

Кван указал на стол.

– Вы разбираетесь в правилах этой игры?

Разумеется, блондинка понимала, что он норовит подцепить ее, но такого выверта она никак не ожидала. Удивленно фыркнув, женщина сказала:

– Боюсь, что да.

– Боитесь? – эхом повторил Кван и вяло взмахнул бокалом. – Извините, мой английский…

– Ничуть не хуже моего, – сообщила ему блондинка. – Вы откуда?

– Из Гонконга.

– Я из Франкфурта, – сказала она и кивнула на стол. – Сейчас кости в руках у моего мужа, понятно? Вон он, бросает. Пытается выкинуть определенное число. Иногда он выигрывает, иногда проигрывает.

– А сами вы играете? – осведомился Кван.

– Нет. – Она передернула плечами. – Я умею, но мне не интересно. Курт отдыхает, играя, а я – следя за игрой.

– Ну что ж, по крайней мере это отдых, – заметил Кван.

Она снова взглянула на него, на сей раз с легким любопытством.

– А вы разве не на отдыхе? Или вы работаете на корабле?

– О нет, я не работаю на корабле, – соврал Кван и принялся излагать легенду, специально подготовленную ко вторнику: – Я учусь в мореходке, пишу диссертацию о судах такого типа, и компания любезно разрешила мне отправиться в плавание на борту этого корабля.

– Диссертация? О кораблях?

– Суда такого типа, строго говоря, нельзя назвать средствами транспорта, – пояснил Кван. – Никто не пользуется ими, чтобы добраться до определенного места назначения.

– Разумеется, – согласилась женщина. – Тут проводят отпуск.

– Значит, эти суда конкурируют не с самолетами, а с островами.

Женщина рассмеялась.

– Да, полагаю, что так.

– Вот я и пишу диссертацию о том, почему люди выбирают такой вид отдыха, – объяснил Кван, почти уверовав в свою сказочку.

Женщина указала на стол, за которым шла игра в кости.

– Что ж, вот вам и ответ. Все дело в игорных залах. Закон разрешает азартные игры в открытом море.

Кван улыбнулся.

– Когда пишешь диссертацию, следует быть чуть многословнее.

– Думаю, вам это удастся. Меня зовут Хельга.

– Кван.

– Как поживаете?

У нее была сухая, прохладная и крепкая рука. Окинув Квана взглядом знатока, женщина сказала:

– Разве теперь вы не предложите мне выпить?

– О, как бы мне хотелось… – в непритворном смущении залопотал Кван. – Извините, я…

– Нищий студент, верно?

– Именно так, – в присутствии красивых женщин Кван почему-то всегда превращался в ловкого и речистого враля. Показав блондинке стакан, он сказал: – Я могу позволить себе только один бокал каждый вечер.

– В таком случае, – предложила женщина, – позвольте мне угостить вас. Вы пьете шотландское?

Кван взглянул на свои опивки. Эх, была не была.

– Да, – ответил он.



И ошибся. Когда они устроились в маленькой кабинке в малолюдном, но еще оживленном баре и Кван попробовал принесенное официантом в красном пиджаке виски с содовой, вкус оказался совсем другой. Так что теперь он уже и не знал, чем был наполнен тот, первый стакан.

Да оно и не важно. Кван сидел за удобным столиком, средь веселого гомона, рядом с хорошенькой женщиной, которая не переставала улыбаться, даже поднося к губам бокал, и оценивающе разглядывала своего собутыльника. Он говорил по-английски, он приударял за ней и делал вид, будто наконец-то стал самим собой (в отличие от того раба, который ежедневно вкалывал на камбузе, расплачиваясь за удовольствия Квана нынешнего). Он даже выпил второй бокал шотландского, и у него зашумело в голове, поскольку Кван вообще-то был человеком непьющим. Но зато как он прекрасно оттянулся!

Женщина подалась к нему и понизила голос, но с таким расчетом, чтобы он непременно услышал ее.

– Игорный зал закрывается в два пополуночи, а Курт никогда не уходит оттуда до закрытия. Разумеется, я не могу ждать так долго. Не проводите ли меня до моей каюты?

– Провожу, – ответил Кван.



Она колола его сердитыми пальчиками и яростно трясла, пока он не проснулся.

– Мы вырубились!

Кван оторопело уставился на голую женщину, склонившуюся над ним в янтарном свете. Крепкие, тесно прижатые друг к дружке груди выглядели прекрасно, но угловатое лицо было искажено гримасой суетливого волнения и неприязни.

– Тебе пора, уже почти два часа!

Кван все вспомнил. Вспомнил, как впервые увидел это тело, стройное и сильное, с белыми полосками от купальника; вспомнил, как эти сила и красота безраздельно принадлежали ему, как они пленили и поглотили его. Кван так давно не занимался любовью, что первый взгляд на эту женщину оказался сродни дозе наркотика. Внутри вдруг стало пусто, как будто красота Хельги выжгла ему все кишки, иссушила его, опалила очистительным пламенем и повергла в дрожь. Осязать ее… обонять ее… врываться в нее…

Только не сейчас.

– Вставай же, не то все погубишь!

– Встаю, встаю… – Кван с трудом сел. В голове царила круговерть. Он принялся оглядывать озаренную янтарным светом тесную каюту, пытаясь отыскать свою одежду.

Женщина стояла над ним и мыла руки у раковины.

– Прости, Кван, – сказала она. – Ты не виноват, мы оба уснули. Но тебе надо поторапливаться.

– Да, да.

Придя в каюту, Кван и Хельга выпили еще по бокалу, а потом он, наверное, с часок поспал. Мозги отупели, руки онемели, в мыслях и движениях царил разброд, но Кван сумел одеться. Хельга чуть приоткрыла дверь, выглянула в коридор и сказала:

– Порядок.

На пороге они на миг прильнули друг к другу, и рука Квана скользнула вниз, вдоль дивного изгиба обнаженной спины. О это тело…

Хельга увидела в его глазах желание и откликнулась: ее зрачки заблестели, губы сделались мягкими. Но мгновение спустя она тряхнула головой и сказала:

– Увидимся завтра вечером.

– До встречи, – шепнул Кван, зная, что никогда больше не встретится с ней. Ему пришлось втянуть щеки и закусить их, чтобы сдержать слезы. Он никогда не чувствовал себя таким обманутым, расстроенным и несчастным. Ведь он был достоин всего этого: легкой жизни, милых женщин, награды за свой лоск, свои знания, свою приятную наружность и острый ум.

Хельга ласково выставила его вон и прикрыла дверь.

«О какие жертвы я принес на алтарь политики».

И все же он знал, знал, что это, как и многое другое, – лишь развлечение (во всяком случае сейчас). Он – политик в душе, и приверженность свободе в нем столь же сильна, сколь и жажда обладания телом Хельги, но зародилась эта приверженность гораздо раньше. А жертвы – не средство самоутверждения, они лишь неизбежный итог преданности делу. Ему еще встретятся хельги, великое множество хельг, они будут всегда. Но будет ли другая возможность приложить руку к делу освобождения из-под ярма престарелых душегубов?

Спотыкаясь, Кван брел по бесконечным коридорам (тут они были пошире и лучше освещены) и понимал, что он пьян, что заблудился, а возможно, и попал в нешуточный переплет. Если он не найдет дорогу обратно, если завтра в восемь утра не скрючится над своей мойкой, случится самое худшее, что только может случиться: он привлечет к себе внимание. У судовых офицеров появятся основания проверить его бумаги, присмотреться к нему самому, выяснить, кто он такой, и призадуматься, а не выдать ли его престарелым душегубам. Или списать его на берег в какой-нибудь чертовой дыре и пинком выкинуть с корабля в кучу дерьма, почти такого же гадкого, как уже отведанное.

«На воздух», – сказал себе Кван. Если отыскать палубу, свежий воздух прочистит ему мозги, а уж тогда он найдет и прогулочную палубу, и свой трап. И плевать, что этот трап ведет в преисподнюю. Важно найти его и спуститься. Вот что важно.

Вскоре он уткнулся носом в переборку и дверь, которая вела на палубу. Но, как оказалось, Кван ошибся: свежий воздух не отрезвил его, а наоборот, опьянил еще сильнее. Кван провальсировал к поручням и, вцепившись в них, постоял несколько минут. Мир вертелся колесом, скручивался в крендель, и Кван принялся гадать, облюет он этот мир или нет.

Нет, все-таки не облюет. В конце концов он сумел выпрямиться, оглядеться и, как ему показалось, определить направление на корму. Кван двинулся туда, по-прежнему спотыкаясь на безлюдной палубе. Луна теперь стояла высоко, она была впереди и чуть левее, и тень за спиной Квана под острым углом пересекала палубный настил.

Он уже добрался до прогулочной палубы, которую обнаружил, лишь когда после долгого путешествия попал на круглую корму. Внизу тускло поблескивала в лунном свете родная овальная площадка, к которой вели ступени трапа. Они лоснились и, казалось, шевелились в ярком, но неверном сиянии луны.

Надо было перелезть через поручень и как-то закрепиться на мокрых стальных прутьях. Сперва поставить на них ноги, а потом ухватиться руками. После чего предстояло осуществить спуск. Но трап покачивался вместе с кораблем, кроме того, лунный свет обманчив, голова Квана набита ватином, а силы в руках и ногах не больше, чем в мягких игрушках. Но лезть надо, выбора нет.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21