Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Записки одного армагеддона

ModernLib.Net / Ткаченко Игорь / Записки одного армагеддона - Чтение (стр. 5)
Автор: Ткаченко Игорь
Жанр:

 

 


      - Как я их завел, а? Чистая работа. Лапонька, одерни юбку, я за рулем.
      Лапонька что-то промурлыкала и закинула ногу на ногу. Лимузин скрылся за углом, сверкнув ведомственными номерами. Из подворотни вылетел истошный, полный муки визг собачонки, заметался меж стенами и рухнул на грязный асфальт. Женщины со смущенным видом расходились, украдкой вытирая о стены окровавленные руки.
      Не мое, не мое, не мое!
      Но чем больше я себя убеждал, тем крепче становилась уверенность: твое, приятель, как ни крутись - а твое. Пусть не все, пусть тысячная часть, но - твое.
      Я расправил смятую бумажку с адресом. Это было совсем недалеко, всего два квартала.
      Строфа 4
      - Бриг "Летящий" вышел в море. Я был на капитанском мостике и до рези в глазах вглядывался в горизонт, чтобы не оборачиваться на тающий позади берег. А когда вернулся... В общем, ее уже не было. От органических ядов не спасают.
      Сгорбившись, зажав руки между коленями, он сидел за столом напротив меня, по ту сторону свечи.
      - А потом закрутилось, понесло. Гарем Ашшурбанапала, рабыни Великого Рогоносца, фрейлины Солнечного короля...
      Я не рассмеялась, потому что хотелось плакать. Но не от жалости.
      - И "Риппербан"? - спросила я. - И "Улица Витрин", и замок Дорвиль?
      - И замок Дорвиль, - как эхо откликнулся он. - Много всякого... Я метался из одного мира в другой и не находил потерянное. Ее и Дом...
      - ...с шелковицей у порога?
      - ...стоящий на краю поселка. Я знаю его до трещинки на щеколде у калитки, до каждого сучка в половице...
      - ...до голоса лягушки на пруду, до мозоли на лапке сверчка за печкой?
      Я едва сдерживалась. Издеваясь над ним, я издевалась над собой. Боги! Великие матери-боги! Гея, Кибела, Астарта, Иштар! Пресвятая дева-богородица! Дайте мне силы!
      Я готова была разорвать его на части, сложить и опять разорвать. Он меня не слышит! Для него есть только он сам!
      Ему и в голову не приходит, что когда его, избитого скифами, дружки бросили на обочине, я была той рабыней что перевязала ему раны.
      Когда он, с ног до головы закованный в ржавое железо, носился с оравой таких же сумасшедших по пустыне и едва не умер от жажды, я была кочевницей, поднесшей ему чашку верблюжьего молока.
      Когда он, оступившись на Гнилом Мосту, тонул, я была русалкой, вынесшей его на берег.
      Когда он дрожал от холода в идиотском уборе из орлиных перьев, я была той скво, что пришла развести огонь в его вигваме.
      Он меня искал, но не видел, что я всегда была рядом.
      Господи! Какие же они все кретины!
      Они хотят видеть нас слабыми, чтобы самим казаться сильными.
      Они придумывают нас, чтобы искать.
      Они...
      Я согласна.
      Я буду спотыкаться, чтобы он мог галантно поддержать меня под локоток.
      Я буду позволять похищать себя, чтобы он мог спасти.
      Я подожгу дом, чтобы он смог вынести меня из огня.
      Пусть так. Пройдет время, и он поймет, что мир рождают двое, он и я.
      Ну разуй же глаза!
      До него начало наконец доходить.
      - Вероника, - тихо сказал он, узнавая. - Вероника.
      - Да. Наконец-то, - сказала я. - Поздравляю. Все остальное - ерунда. Главное - ты пришел.
      - Я утром должен уйти, - сказал он. - У меня повестка.
      Строфа 5
      Она заплакала. По-настоящему, в голос; лицо сморщилось и стало некрасивым. Размазывая слезы по щекам, она закричала, что никому я ничего не должен, кроме нее.
      Но теперь-то я точно знал, что должен. Я отвечаю за то, что вокруг меня, я отвечаю за нее, я отвечаю за тот мир, который породил, я отвечаю за все. И если есть хоть какая-то возможность что-то исправить, я должен ее использовать.
      А она кричала, что это не моя война, не нужна мне эта война, она боится за меня и никуда не отпустит, и если бы здесь был профессор Трахбауэр, он бы все объяснил.
      Я попытался ее успокоить и объяснить, что никакого профессора Трахбауэра не существует, она знает это не хуже меня, но в углу, где из трубы на месте отвалившегося крана капала вода, сгустилось облачко не то дыма не то пара и появился сам профессор Трахбауэр и сказал тихим грустным голосом, забыв включить акцент:
      - Есть два начала, две силы, правящие миром, - добро и зло, черное и белое, Свет и Тьма, и люди - лишь зыбкая тень на границе их раздела. Все наши войны суть часть одной большой Войны начал. Для Вселенной не важно, кто победит в той или иной войне, важно что станет сильнее - добро или зло, чего будет больше - Света или Тьмы.
      Люди изобретают орудия убийства, пытаются понять тайны мироздания, открыть его законы и использовать их для уничтожения себе подобных, а может быть и всего мира. Люди стали настолько сильны, что могут сказать, даже не понимая этого, свое слово в Войне начал. И мир вынужден защищаться, он меняет свои законы. Ставшие на сторону Тьмы изобрели пушки, ракеты и бомбы, а Свет ответил тем, что создал места, где пушки не стреляют, бомбы не взрываются, а ракеты не взлетают. И кажущееся зло на самом деле идет во благо миру. Люди еще не понимают, в какую игру они вступили, не знают ее правил.
      Злоба выгодна Тьме, она ее питает, и Тьма делает все, чтобы злобы ее пищи - было в мире больше. Мы создали, сгенерировали критическую массу зла, и теперь оно обращается против нас, чтобы вызвать еще большее зло. Теперь каждый из нас - поле битвы двух начал, и в стороне могут остаться лишь те, кому наплевать на этот мир и на то, что с ним будет. Есть и такие, ты их знаешь, они живут долго и счастливо, и умирают, когда им все окончательно надоедает.
      - Я не из них, мне не наплевать! - сказал я, и Трахбауэр горько усмехнулся.
      - Как знать. Не ты первый и не ты последний. Кто знает, какое из начал победит в тебе. Ты хочешь идти на войну, драться со злом? Но не станешь ли ты в этой войне сам носителем зла?
      - Не стану.
      - Благими порывами... Впрочем, смотри...
      Ортострофа 2
      Сверху было отлично видно, как вышедшие из Вечного Моря полчища захватывали дзонги один за другим. Пленных в этой войне не было.
      Город выдавливал из себя колонны добровольцев. Мерный топот обреченных сотрясал измученную землю.
      Лишаями расползались зеленые пятна заморов. Изроды и люди избегали бывать там, потому что не стреляло в заморах оружие и нельзя было там убивать.
      Дзонг на холмистом плато был окружен, но люди еще не знали этого, строили планы, проводили учения, ждали писем. В штабе закончилось совещание. Офицеры потянулись к выходу, соблюдая субординацию и пряча друг от друга глаза.
      Когда за последним закрылась дверь, я тяжело опустился на стул, стиснул распухшую от сомнений голову.
      Свежие разведданные, если можно назвать разведданными те крупицы информации, которые удалось добыть, не внесли ясности, не рассеяли сомнений, но исподволь подводили к страшному выводу: настала очередь Оплота Нагорного. Моя очередь.
      Отлично спланированное и безукоризненно исполняемое тотальное уничтожение, которым руководят ум и воля, превосходящие человеческие ум и волю.
      И я, легат Порота Тариад, за плечами которого сотни выигранных сражений, бессилен что-либо изменить.
      Я устал.
      От ежедневных землетрясений, во время которых чувствую оскорбительную слабость в коленях, дрожь в руках и не покидаю своего кабинета, чтобы этого ее видели подчиненные.
      От неправильной войны, когда самая совершенная техника без видимых причин превращается в бесполезные груды искореженного железа.
      От дурацких стрелометов, арбалетов, катапульт и мечей, от всей этой музейной рухляди, поступающей на вооружение вместо отказывающих огнеметов, ракет и танков.
      Но не это страшит. Я знаю свой долг и исполню его, даже если исчезнет, откажет, предаст все оружие и придется идти на врага с голыми руками. Бывало и такое.
      Страшит неизвестность.
      И еще - эпидемия. Неизлечимая болезнь, выкосившая лучших офицеров и десятки самых отчаянных ветеранов. Мгновенное помешательство, рассудок отключается, и человек в слепой ярости бросается на окружающих, не разбирая, кто перед ним. Лекарство одно - смерть.
      Я устал от беспричинных изнуряющих приступов панического страха, перемежающихся вспышками злобы, понимания своего бессилия и обреченности. Но ум мой, мой веками тренированный ум военачальника, все еще продолжает искать выход из лабиринта обстоятельств.
      Иначе нельзя. В любое время в любом мире моей задачей было наведение порядка железной руки. Так было всегда. Так должно быть и теперь.
      Должно быть.
      К войне готовились всегда. Знали, что рано или поздно она начнется. Не с заморцами, так еще с кем-нибудь. Война не может не начаться, если к ней готовишься.
      И вот она началась, и выяснилось - не готовы. Враг оказался сильнее и страшнее, чем ожидалось. Но для меня это ничего не меняет. Враг внутренний или враг внешний, сильный или слабый - все равно от моего долга меня никто не освободит.
      Не вовремя! Как не вовремя все!
      Я придирчиво оглядел свои ногти, успевшие отрасти с утра, тщательно их обрезал. Нет, ко мне эта зараза не пристанет. Я умею, всегда умел владеть собой. Уж я-то не потеряло контроля над рассудком. Проклятье!
      Я вскочил со стула и заметался по кабинету, затягивая портупею. Разведка и связь, глаза и уши любой военной машины. Обруби их, и...
      - Катастрофа, - вырвалось у меня помимо желания. - Катастрофа...
      В дверь постучали. Получив разрешение, вошел дежурный офицер.
      - Слушаю, - не оборачиваясь сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
      - Спешу доложить, мой легат, через пять минут землетрясение.
      - Что еще?
      Дежурный замялся.
      - Девочки из Когорты Поднятия Боевого Духа жалуются на жестокость... Особенно усердствуют ветераны. Участились случаи изощренного садизма, например...
      Я оборвал слюнтяя:
      - Они знали, куда их направляют. Потерпят. У вас все?
      - Все.
      - Свободны, - сказал я и, помолчав, добавил: - На время землетрясения разрешаю покинуть здание, если вам... страшно. Заодно утешите девочек. Идите.
      Офицер, прибывший в дзонг с последним пополнением, втянул со свистом воздух, щелкнул каблуками и вышел. Теперь он не покинет штаб, даже если наверняка будет знать, что на него обрушится потолок. А вечером у какой-нибудь девочки из Когорты добавится поводов для жалоб.
      Пять минут истекли. Первый толчок был несильным, но меня словно ударили палкой под колени. Я пошатнулся, обернувшись, ухватился руками за подоконник, прижался лбом к подрагивающему заклеенному крест-накрест полосками бумаги стеклу. За окном потемнело, как всегда бывало во время землетрясений. Всего минуту назад безоблачное, небо покрылось тучами. Там, наверху, над дзонгом, ветры дули во всех направлениях одновременно. Тучи стремительно неслись навстречу друг другу, темнели и тяжелели. Мне казалось, что я слышу тяжкий грохот сталкивающихся туч; еще немного, и они рухнут на землю, сомнут меня, расплющат серые бастионы и этих суетливых букашек на плацу, в неизмеримом своем самомнении думающих, что от них что-нибудь зависит, что они что-нибудь могут изменить в этом мире, который и не подозревает об их существовании.
      Миром правят силы, о могуществе которых человеку не дано узнать до конца, потому что ломается при столкновении с ними хрупкий разум, отказывается слабое тело.
      Спрятаться! Забиться в дальний угол. Не видеть и не слышать, зажмуриться и зажать уши ладонями. Умереть...
      Я сполз по стене на пол, не отдавая отчета в своих действиях, на четвереньках добрался до угла, бормоча и не слыша своего голоса. Увидел, как створки окна начали раскрываться, и закричал от ужаса. Стекло беззвучно раскололось, медленно упало на пол туда, где я только что был, плавно и неторопливо разлетелись осколки. Стул покачнулся и двинулся в мою сторону, задержался, словно раздумывая, и заскользил обратно.
      - Не так, не так, не так. Все не так, все неправильно, неправильная война, неправильная жизнь. В чем же мы провинились, господи?!
      Я спешил, проглатывая слова, повторялся, мне изо всех сил нужно было спешить оправдаться. Я только не знал, в чем и перед кем я должен оправдываться.
      А кто-то невообразимо огромный и могучий смотрел пристально, давил, мял, лез безжалостными руками под черепную коробку, копошился в мыслях, занимаясь только одному ему ведомой сортировкой и отбором, отбрасывал лишнее.
      Я застонал от боли и жалости к себе, завыл в голос, сжал готовую разлететься на миллион кусков голову и вдруг словно бы увидел себя со стороны глазами того огромного и могучего: скорчившийся, до смерти испуганный человечек с полнейшим сумбуром в подлежащих сортировке мыслях и чувствах. С холодным интересом он следил, как это жалкое существо трясущимися руками расстегивает кобуру...
      ...мальчику подарили на день рождения хомячков, три крохотных пушистых комочка смешно перекатывались по клетке и непрерывно жевали все, что он им давал. Он придумал им имена, менял воду, подсыпал корм, на ночь ставил клетку рядом с постелью, чтобы утром, едва проснувшись, проверить как они? А днем выпускал на лужайку перед домом и отгонял жадно следящего за ними кота. Но однажды он на минуту отлучился, а когда вернулся, кот уже расправился с двумя зверьками - клочки шерсти на заляпанной кровью траве и подбирался к третьему. Мальчик вскрикнул было, но зажал себе рот ладонью и отступил за дерево. Жалость боролась в нем с любопытством, и лишь когда кот догнал хомячка и с добычей в зубах понесся прочь, мальчик с криком выскочил из-за дерева, размахивая хворостиной.
      Ненужное - убрать.
      ...Казнь кота за оплетенной виноградом беседкой в углу сада. Приговор записан под диктовку отцовским писцом на листе пергамента и скреплен отцовской печатью. Волосяная веревка перекинута через сук, тщательно смазана жиром петля. До крови исцарапанный, мальчик добил удивительно живучего кота палкой. Преступление должно быть наказано. Таков порядок.
      Оставить.
      Вынимает пистолет, передергивает затвор...
      ...Кармит Джанма, соперник и лучший друг. В учебных походах всегда вместе, койки в казарме рядом и даже выпускной балл - самый высокий на курсе.
      Курсантская традиция - перед распределением скреплять дружбу кровью. Мало у кого нет шрама на запястье и мало кто из офицеров не пил смешанного с кровью вина. Юные лица с первым пушком на щеках, нарочито громкий смех, ломающиеся, но уже командирские, баски, клятвы навек.
      Убрать.
      Но - через несколько дней распределение, а место престижного манипула только одно.
      Но - у полемарха только одна дочь.
      Но - побеждает только тот, кто умеет отказываться от лишнего ради необходимого.
      Он, Порота Тарнад, умеет.
      Крамольная книга куплена на двухмесячное курсантское жалованье пришлось занять у Кармит Джанма - и в ночь перед проверкой положена другу в шкаф под смену белья, а рапорт на имя начальника учебной когорты написан левой рукой.
      Оставить.
      ...подносит пистолет к виску...
      ...Бунт в промышленном районе на границе Горящих Песков. Шумный, суетливый, бестолковый, как и все стихийные бунты. Опустели рудники, замерли на станциях составы с продовольствием для Парадизбурга.
      Рейдовые ползуны с погашенными фарами вошли в город и по трем улицам двинулись к центральной площади, где перед зданием местного Совета Архонтов собрались бунтовщики. Когда в машины, рассчитанные на прямое попадание из орудий среднего калибра, полетели камни, палки, бутылки, новоиспеченный младший легат, брезгливо стряхивая с мундира остатки гнилого помидора, отдал приказ, взревели моторы, и ползуны с трех сторон ринулись на площадь. Бунт был подавлен, площадь мостили заново, рейдовые ползуны отмыли из брондспойтов, младшего легата наградили и под вопли быдла, громко именуемые "общественным мнением", сослали до поры до времени в отставку.
      Оставить.
      Огромное поле синих цветов, густой аромат, сияющие глаза, счастливый смех, летящие по ветру распущенные волосы.
      Убрать.
      Расстрел пораженцев.
      Оставить.
      Убрать, оставить, убрать.
      ...указательный палец нажимает курок...
      Яростная боль взорвалась у меня в голове, мир потемнел, перевернулся, бешено завертелся в водовороте, центром которого был я, легат Тарнад, полный кавалер орденов Доблести Предыдущих. Мелькнули два одинаковых мальчика, один из которых рвался спасти зверьков, а другой, точно такой же, но другой, с холодными глазами, его не пускал. Задергался в конвульсиях кот, поблек, растворился и исчез за границей водоворота жалостливый мальчик, а холодноглазый превратился в высокого сильного юношу, и в правой руке у него был курсантский штык, а по запястью левой в бокал с вином стекала кровь, а потом шрам на запястье пропал, штык превратился в ручку, и ручка вывела на листе почтовой бумаги: "Источник считает своим долгом довести до Вашего сведения, что..."
      И вдруг все кончилось.
      Я открыл глаза. Голова была необычайно ясной, а тело легким и послушным. Я рывком вскочил на ноги, сунул в кобуру не стреляющее во время землетрясений оружие, потянулся до хруста в костях, пружинисто подошел к разбитому окну и жадно вдохнул воздуха, пропитанного страхом, яростью и отчаянием.
      Чужим страхом, яростью и отчаянием.
      Я вытянул перед собой длинные руки, растопырил пальцы, до острых черных когтей заросшие густой рыжей шерстью, клацнул от удовольствия зубами и нажал кнопку вызова на столе.
      Ждать пришлось довольно долго, я повизгивал от нетерпения. Наконец дверь отворилась. Бледный дежурный офицер успел лишь заметить мотнувшуюся ему навстречу гибкую рыжую тень, и в следующее мгновение мои острые клыки сомкнулись у него на горле.
      Строфа 5
      - Ты понял? - Вероника тормошила меня за рукав, заглядывала в глаза. - Ты понял? Не для того я тебя столько ждала, чтобы отпустить тебя туда. Ведь это же не твое! Ты сам тысячу раз думал, что это все не твое. Твое - это Дом и я. Ну не молчи же! Я боюсь за тебя...
      Я попытался ее успокоить, хотя на душе скребли кошки.
      - Ну и что? - сказал я. - Со мной ничего такого не случится, я уверен, я знаю!
      - Да откуда ты можешь это знать?!
      - Что мы знаем о себе? - спросил профессор Трахбауэр. - Только то, что некоторые из нас существуют. Ты вот, например, существуешь, а я - нет. Я лишь часть тебя.
      - А легат Тарнад, а она...
      Но профессор Трахбауэр не ответил, уже привычно растворившись в легкой дымке, скоро рассеялась под дуновением ветерка из форточки и сама дымка.
      Вероника говорила что-то о гиперборейцах, счастливчиках, живущих долго и счастливо только потому, что они живут только для себя и отвечают только за себя и не взваливают на свои плечи ответственность за других, и о Заветном Городе и магах - откуда она все это знает? И до чего же все это далеко!
      А близко - вот оно, за окном: холодный блеклый рассвет над моим застывшим в ожидании городом. Заполнившая его до краев мерзость, подлость, глупость и грязь. И рожденная этой мерзостью еще большая мерзость ползет на город из вод Вечного Моря.
      Можно отвернуться, хлопнуть дверью, забыть и не видеть, но как войдешь в свой Дом, не избавившись от стыда?
      Вероника поняла.
      - Спаситель, - с горьким смешком сказала она. - На крест сам залезешь или подсадить? Это не та война, где толпа на толпу, это война каждого с самим собой, и ты будешь там совсем один! Господи! Дура я дура, ну за что мне такой?!
      Она вдруг замерла, прижав ладони ко рту. В прихожей звонили. Требовательно и нетерпеливо.
      - Открой, - сказал я. - Это уже за мной. Пора. В повестке ясно сказано: "Неявка или опоздание..." Открой.
      С покорной обреченностью она пошла открывать. У самой двери обернулась и с мольбой целую вечность смотрела на меня.
      - Еще не поздно, - говорили ее глаза. - Я тебя спрячу, я все улажу. До темноты ты просидишь в шкафу, они не найдут, я завешу тебя старыми платьями, ты только не чихни от нафталина. А вечером мы выйдем из города и пойдем искать Дом вместе. Я знаю, там есть подвал, в нем ты будешь сидеть днем, а ночью я буду тебя выпускать, и мы вместе будем сидеть на крыльце, говорить о запахе ночных фиалок, или просто молчать...
      Но Вероника не была бы Вероникой, если бы не додумала до конца.
      ...и вздрагивать от каждого шороха. У тебя будут грустные собачьи глаза и согнутая спина труса, и говорить ты будешь прерывающимся шепотом.
      Она нахмурилась, закусила губу и рывком открыла дверь.
      На пороге, прислонившись к косяку, стоял здоровенный детина с дурацкой улыбкой на широком лице. К груди он прижимал веселого пушистого щенка.
      - Вот, - сообщил он. - В городе всех собак перебили, еле спас. Вероника, я набил шефу-академику морду и вместе с сестрой записался добровольцем. Можно зверюгу у вас оставить?
      ЭПИСОДИЙ ЧЕТВЕРТЫЙ
      Ортострофа 1
      Доклад о результатах разведки пришлось делать по селектору, потому что легат никого не впускал к себе в кабинет, очевидно, из боязни заразиться, что вызывало в дзонге множество самых разнообразных сплетен. Потом я отправился в гарнизонную канцелярию узнать про почту.
      В канцелярии пахло мышами. Писарь кивнул, достал пачку писем и бросил мне через стол, не переставая возбужденно кричать в трубку и, разинув рот, выслушивать ответы.
      - И когда? Двоих сразу?.. А он что?.. Да, на всякий случай запас... Пусть только посмеет кто сунуться...
      Я быстро просмотрел почту. От Вероники ничего не было, зато было несколько обильно проштемпелеванных казенного вида конвертов, и в одном было извещение из Управления Комфорта и Быта о том, что меня за неявку на перерегистрацию перевели в самый конец очереди на квартиру, из другого я узнал, что общество любителей полных солнечных затмений, членом которого я никогда не был, по-прежнему собирается каждую вторую пятницу каждого третьего месяца во Дворце Высокой Культуры, а что было в остальных, выяснять не стал, скатал их в ком и переправил в мусорную корзину.
      Все эти письма были из какого-то очень далекого другого мира, живущего по своим законам. Тот, другой мир, уже забыл, что отправил меня драться за то, чтобы остаться таким, какой он есть.
      Впрочем, нет, не так. Я сам пошел. Затем, чтобы его изменить. И дрался, глотал пыль заморов, вечерами пил в кантине за тех, кто не вернулся из рейда и за тех, кому посчастливилось вернуться, и не заметил, как забыл, какой он, тот мир, который я должен спасти. И заслуживает ли он того, чтобы его спасали или изменяли?
      Сейчас мой мир здесь, и он прост и понятен: дожить до вечера и дожить до утра. А то, что было там - это сон, морок, очередная уловка замора. И Вероника - тоже сон, я ее придумал, потому что нет никакой Вероники, а есть славные девочки из Когорты Поднятия Боевого Духа, и задачи у них тоже простые и понятные. Солдат - существо вообще очень простое и понятное, и для его нормального функционирования нужно совсем немного: регулярное питание три раза в день и раз в неделю - высвобождение семенных желез.
      А Вероника...
      Ну себе-то я зачем вру?!
      Затем, что так проще. Не нужно задумываться, вспоминать и мучить себя. Затем, чтобы идя в бой, просто убивать, и ни о чем не думать, потому что если будешь думать о выполнении долга перед кем-то и во имя чего-то, убьют тебя.
      Так чем же ты отличаешься от изрода, приятель?
      А в самом деле - чем?
      Мысль показалась мне забавной. Я хмыкнул. Надо будет вечером спросить у Малыша Роланда. Послушаем, что ответит на это бывший труженик пера и диктофона.
      Писарь кончил орать в телефон и озадаченно глянул на меня.
      - Дела-а, - протянул он. - Только что старшина с гауптвахты спятил. Помнишь, толстый такой? Ворвался в караулку, двоих задушил, еще одному горло зубами порвал. Полобоймы всадили, а он все еще живой был, рычал, когти здоровенные, черные... Говорят, к штабу прорывался, тут ведь рукой подать...
      Тщедушный писарь зябко повел плечами, с опаской покосившись на дверь.
      - Пятый случай за два дня... Пропасть какая-то. Во время землетрясений и раньше бывало, но там все понятно: нервы не выдерживают. А теперь все больше среди бела дня... Тут пораженцев троих поймали прямо на плацу. Собрали вокруг себя салаг и давай заливать: бросайте, дескать, оружие, от оружия вся эта напасть, не нужно воевать, возлюби ближнего своего, обычная, в общем, песня. Так может они эту заразу занесли?.. Легату хорошо, он в кабинете заперся и не пускает никого, а нам каково? С тех пор, как соседний дзонг взяли... Ты давно вернулся? - подозрительно спросил вдруг писарь и вместе со стулом отодвинулся подальше в угол.
      - Сегодня утром, - думая о своем, ответил я. - Постой! Что, говоришь, взяли? Дзонг Долинный?
      Вот, значит, как, подумал я. Долинный взяли. Это совсем рядом, за хребтом. А ведь там у Малыша Роланда сестра знахаркой. Я встал со стула, и писарь, точно подброшенный пружиной, тотчас оказался в углу и заверещал:
      - Не подходи! Не подходи, кому говорят!
      - Да уймись ты! Так это правда, что Долинный взяли?
      - Ну взяли и взяли, я-то причем? - запричитал писарь. - Что ты ко мне привязался? Чуть что - сразу я виноват. Получил свои письма и иди отсюда, отдыхай. Ты же из рейда, тебе отдых положен. В кантину иди или еще куда.
      Глаза писаря странно блестели, он облизывал пересохшие губы и был похож на испуганного зверька, готового вцепиться со страху если не в глотку, то хоть в щиколотку. Мне стало не по себе, и я спиной отступил к дверям.
      - Ухожу, ухожу, успокойся. Кто-нибудь спасся... в Долинном? - спросил я напоследок, заранее зная ответ. Писарь замотал головой так, что я испугался, как бы она не оторвалась.
      Я осторожно прикрыл за собой дверь и услышал, как с другой стороны стукнула щеколда. Еще один кандидат в сумасшедшие.
      Уже по пути в кантину, машинально отдавая честь встречным офицерам, я очень остро ощутил, что за то время, пока мы с Малышом Роландом были в рейде, в дзонге произошли перемены. В глазах офицеров, в согнутых спинах штрафников, убирающих осыпавшиеся во время землетрясения куски штукатурки, в наждачно сухом воздухе, во всем чувствовалось тревожное ожидание, неуверенность и страх.
      Как тогда, в канцелярии под испуганно-злобным взглядом писаря, мне стало не по себе, и опять я почувствовал онемение между лопатками, будто смотрит мне в спину готовый к прыжку изрод.
      Парастрофа 1
      А в Заветный Город пришла весна. Весла слепого лодочника выбросили побеги с молодыми листочками. Он срезал их и дарил русалкам, чтобы они могли сплести себе венки и водить хороводы на лунной дорожке.
      Кипели бескровные сражения у зеленеющей молодым плющом монастырской стены, а Варланд, совсем не строго покрикивая на резвящихся на лужайке коняков, готовился к приезду гостей со всех уголков Дремадора.
      Ночная птица пролетела над дорогой, и зашелестели листья у Дома над теплой землей.
      Ортострофа 2
      У входа кто-то кого-то хватал за ремень и что-то втолковывал, стукая спиной о стену. За грудой ящиков шушукались и пьяно хихикали, а прямо перед дверью стоял, широко расставив ноги и мучительно икая, всклокоченный сержант в расстегнутой камуфле, залитом спереди темным и жирным.
      - Тогда я послал ее в и-и-ик! а сам пошел и записался в доб-и-и-к! ровольцы, - сказал сержант. Он попытался обхватить меня руками, но промахнулся и едва не упал, привалившись к косяку.
      - Молодец, молодец, правильно сделал, - я потеснил сержанта плечом, толкнул дверь и, войдя внутрь, поперхнулся от сложной смеси запахов прогорклого масла, начищенных башмаков и пролитого скверного пива.
      Щурясь от табачного дыма, я протиснулся к стойке, спихнул с табурета раскисшего салагу, который попытался было возмутиться, но мне было не до выяснения отношений. Я мазнул его пятерней по физиономии, а когда он зажмурился, резко толкнул. Салага вскрикнул, взмахнул руками и грохнулся на пол.
      Разговоры вокруг смолкли, как всегда бывало перед дракой. Ближние потеснились, дальние шепотом спрашивали, кто первый начал, и протискивались вперед.
      - В чем дело, ребята? - крикнул Витус, сгребая со стойки кружки. Если драться, давайте на середину.
      Драться мне не хотелось.
      - Все нормально, - сказал я. - Молодой грубить вздумал.
      Со всех сторон разочарованно загудели. Кантина вновь наполнилась ровным гулом голосов, звяканьем посуды да руганью игроков в кости, устроившихся в дальнем углу. Салага тем временем барахтался на полу, держа курс на выход. Но пока я раздумывал, не наддать ли ему для скорости, Витус выставил передо мной на стойку две кружки, я залпом осушил первую, медленно врастяжку выпил вторую и затребовал еще. После третьей сумятица в мыслях немного улеглась, и я попытался трезво поразмышлять, что такое могло случиться с Вероникой и почему нет от нее писем, но трезво думать не получалось, лезли в голову всякие мерзости, и хотелось тут же вскакивать и куда-то бежать, хватать за грудки, кричать и требовать. А после четвертой я решил поискать Малыша Роланда, у которого сестра была знахаркой в Долинном, и рассказать, если он еще не знает, и напоить до бесчувствия и просто посидеть рядом.
      Я огляделся по сторонам, но Малыша Роланда не заметил, зато обнаружил рядом с собой очень чистенького, промытого и благоухающего хорошим одеколоном салажонка в новенькой камуфле, который горячо пересказывал храпящему сержанту официальную сводку о боях на севере и о том, что отдельные части настолько продвинулись к морю, что теперь его уже видно в бинокли. Вот где нормально дают ребята!
      Дурашка ты, дурашка, - подумал я с неожиданной нежностью и чуть ли не умилением. Нормально дают, нормально. И продвинулись хорошо. Еще полгода назад в хронике показывали, как наши бравые ребята на отдыхе ловят рыбу в этом самом море, к которому они теперь настолько продвинулись, что его видно в бинокли.
      Я вспомнил, как с легионом точно таких же чистеньких, с горящими глазами ребят прибыл в дзонг. В дороге все они очень переживали, что вот-вот по приказу самого басилевса будет применено сверхоружие, и к их прибытию все уже закончится. А потом я очень долго, месяца два, пребывал в уверенности, что очень скоро, увешанный наградами, вернусь к Веронике, которая ждет и гордится и любит, и мы вместе пройдем по улицам, и встречные будут бросать цветы герою-добровольцу.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7