Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Тамплиеры (№4) - Древо Жизора

ModernLib.Net / Историческая проза / Стампас Октавиан / Древо Жизора - Чтение (стр. 15)
Автор: Стампас Октавиан
Жанр: Историческая проза
Серия: Тамплиеры

 

 


— Вот как? Отчего же раньше эта забота не подвигала вас прибыть сюда?

— Оттого, что раньше христианский мир не был в такой опасности. Могу ли я поговорить с вами с глазу на глаз?.

Франсуа замешкался с ответом. Затем, сощурившись, улыбнулся:

— Можете, если только пообещаете, что не зарежете меня.

Ранней весною 1171 года огромная многовесельная галера, принадлежащая графу Фландрскому, причаливала к пристани Сен-Жан-д'Акр. Внизу, сидя на скамье с другими гребцами, пожилой фламандец напрягал последние силы и поминал недобрым словом рыцаря де Шомона, взявшего его в плен в замке Брийг; а наверху, ненадолго покинув свой заветный сундук, Жан де Жизор с неприязнью осматривал многобашенную и красивую Акрскую крепость. Отсюда до Иерусалима надо было ехать в три раза дольше, чем от Яффы, куда, собственно, и направлялась, галера поначалу, но в Яффе разразилась чума, и все суда переправлялись в Сен-Жан.

Теплый ветер дул с юга, стараясь подластиться к сенешалю ордена тамплиеров, но тот не обращал на него никакого внимания, продолжая плести в голове свою давно уже начатую паутину многоходовой многолетней игры, в конце которой все, весь мир, должен был понять одну единственную непререкаемую истину — с Жаком де Жизором шутки плохи. На самом дальнем конце этой паутины лежали Англия и Шотландия. В Шотландии Жан добился того, чего не удалось сенешалю срединных земель. Там отныне в поместьях барона Роеслина была создана комтурия. В Англии после убийства архиепископа Кентерберийского, у Жана появилось множество союзников, которые щедро вознаградили его за совершенное злодеяние, подарив два поместья — одно в Сассексе, другое в Гэмпшире. Король Генри, рыдая, молился у гроба своего бывшего врага, но христианский мир единодушно признавал только его истинным убийцей Томаса, и никакое раскаяние не могло уже помочь Плантагенету. А, между тем, имя Беккета, вслед за именем виконта де Туара, пополнило собой черный список, хранящийся в чреве сундука, изготовленного Николя Вервером.

В паутине Жизора барахтался теперь и независимый от Великого Востока тамплиерский орден Франсуа Отона де Сент-Амана — магистр ознакомился с копией так называемого «Евангелия от Христа», которое успел недолго подержать в руках покойный Эверар де Барр, убитый ассасинами. Франсуа поддался внушениям Жана де Жизора и дал согласие на воссоединение тамплиеров. За это сенешаль обещал ему пост великого магистра после смерти Филиппа де Мийи. Оставалось только внести последнего в черный список. По пути из Парижа в Марсель Жан побывал и в орлеанской общине Сионской горы. Теперь его ждали дела в Леванте, где два человека не хотели ничего знать о Жане де Жизоре — шах-аль-джабаль Синан, и герой Саладин, уже почти сделавшийся султаном Египта.

— Они узнают обо мне, — прошептал Жан, глядя на зубчатые башни Акрской крепости.

Через несколько дней в сопровождении множества рыцарей, оруженосцев и слуг он добрался до Иерусалима, города, который он не любил всей душой и которому желал гибели, как, впрочем, и многим другим городам мира. С некоторых пор он вообще считал, что на свете слишком много городов, а окружающее многообразие свидетельствует о несовершенстве мироздания, дикарской, детской необузданности фантазии Того, кто все это многообразие создает.

Несмотря на то, что уже стояла пора, когда немногочисленные иерусалимские евреи праздновали еврейский Новый год, держались последние холода, и только что начинающего зацветать миндаля, тонкий аромат разливался по округе. Объехав городскую стену с восточной стороны, кавалькада, возглавляемая Жаном де Жизором, въехала в столицу короля Амальрика через Темничные ворота и направилась сразу в Тампль. После недолгой аудиенции у великого магистра Филиппа де Мийи, сенешаль Жан, наконец-то после двух лет отсутствия, возвратился в свой иерусалимский дом, где первым делом в объятия ему кинулся прецептор Жан де Фо и, обливаясь слезами радости поклялся, что все это время хранил ему верность. Затем навстречу сенешалю вышла девочка одиннадцати с половиной лет, увидев которую, Жан невольно вздрогнул — как же она была похожа на него, когда ему было столько же, сколько ей сейчас. Он взял ее под мышки, приподнял над землей и шепнул в самое ухо:

— Здравствуй, Жанна!

Она посмотрела на него удивленно и прошептала:

— Мари…

Потом вспомнила и кивнула:

— Ах да, я совсем забыла.

Он со вздохом подумал: «Как жаль, что она совсем дитя!» и поставил её на землю.

— Ну, веди меня в наш дом.

На другой день сенешаль Жан приступил к исполнению своих дел в Иерусалиме. Вскоре пришла весна, наступил тот самый, лучший в Палестине месяц года, который древние иудеи называли Авивом, а древние ассирийцы Нисаном, но с его приходом в Тамиле воцарилась печаль и тревога — началось с того, что был убит один из лучших переписчиков Жибер. Его нашли лежащим на полу с торчащим из затылка кинжалом. Древняя арамейская рукопись, содержащая в себе кое-какие интересные сведения об Ироде Великом и происхождении его страшного заболевания, исчезла вместе с куском пергамента на который Жибером наносилась копия. Все силы были брошены на поиски ассасинов, все пути-дороги к Иерусалиму перекрыты, но убийца, наверняка подосланный Синаном, скорее всего, успел улизнуть. Сильное возмущение против разбойников антиливанских гор поднялось в душах рыцарей-крестоносцев, но еще сильнее вспыхнуло оно после того, как неизвестный убийца-ассасин совершил гораздо большее злодеяние. Не успел наступить девятый день после гибели переписчика Жибера де Гиза, как на четвертой неделе Великого поста, точно так же был убит сам великий Магистр ордена Филипп де Мийи, человек твердый и бесстрашный, не знавший жалости к врагам, и верно прослуживший ордену более сорока лет.

Это уже было равносильно объявлению войны. Тамплиеры так и кипели от нетерпения идти воевать с ассасинами. Нужно было как можно быстрее избрать нового великого магистра, и верховный капитул собрался, не дожидаясь приезда из Европы многих славных рыцарей, включая западного сенешаля. Но только-только начавшееся заседание капитула прервалось после того, как гонец принес удивительное известие — в Яффу, в сопровождении своего капитула, прибыл великий магистр ордена французских тамплиеров, не признаваемый в Иерусалиме Франсуа Отон де Сент-Аман.

— Мессир остановился в замке Бельвир и ожидает ответа — готов ли верховный капитул Великого Востока по достоинству принять его, — объявил коннетабль Робер де Шомон, привезший в Иерусалим послание от своего господина.

— С какой целью прибыл к нам магистр де Сент-Аман? — спросил Жан де Жизор, знаком руки утишая поднявшийся ропот.

— Он хочет говорить с магистром Филиппом де Мийи о воссоединении всех тамплиеров, — ответил Робер.

Новая волна возмущенных голосов поднялась в зале, увешанном белыми полотнищами с красными крестами.

— Это ловушка! Все подстроено! Не они ли убили его? — прозвучало несколько голосов.

— Да будет вам известно, — промолвил сенешаль Великого Востока, — что великий магистр Филипп де Мийи третьего дня убит кинжалом в затылок.

— Что?! — воскликнул Робер. — Ассасины?! Они осмелились убить магистра тамплиеров?

Покуда он переживал это известие, верховный капитул принялся совещаться, как поступить. Самые разумные доводы прозвучали из уст сенешаля де Жизора, одного из главных претендентов на звание нового великого магистра.

— Не подобает нам с брезгливостью отвергать от себя одного из самых славных витязей-франков, — сказал он. — Граф де Сент-Аман известен своей доблестью, умом, силой натуры, твердостью характера. Покойный Бертран де Бланшфор уважал его и сожалел, что Сент-Аман служит у Эверара де Барра, Мы обязаны, выслушать его предложения. Но не кланяться ему, с первых минут кидаться принимать, в Тампле как самого желанного и долгожданного гостя. Я предлагаю отправиться в Ивир, — благо это недалеко, перенести туда заседание верховного капитула и там решить одновременно, кто будет, новым великим магистром, и как быть с предложениями де Сент-Амана. После некоторых споров, все согласились, с советами Жана де Жизора. Роберу де Шомону было велено вернуться в замок Бельвир к своему господину и сообщить ему, что члены верховного капитула сами явятся к нему, когда сочтут нужным, пусть ждет их прибытия. Чтобы соблюсти приличия, долго собирались и только через неделю выехали из Иерусалима. Ехать было недалеко, всего каких-нибудь три лье, вскоре показался самый высокий перевал на дороге из Иерусалима в Яффу, где и располагался замок Бельвир, построенный еще первыми крестоносцами на основании древнего римского фундамента. Замок оправдывал свое названиеnote 11 — он стоял на живописной площадке, один из краев которой был срезан крутым отвесным обрывом.

— Похоже, что здесь вы станете великим магистром, — подмигивая Жану де Жизору, улыбнулся едущий рядом прецептор Жан де Фо.

Сенешаль посмотрел на своего дружка презрительным взглядом и, ухмыльнувшись, ответил:

— Мир устроен причудливо. У королей и императоров бывает меньше власти, чем у графов и герцогов, у римского папы — меньше, чем у знаменитого аббата, а у великого магистра — меньше, чем у сенешаля.

Долго потом и сенешаль Ролан де Гитри, и коннетабль иерусалимский Бизоль де Лак-де-Синь, и все остальные коннетабли и прецепторы, участвовавшие в заседании верховного капитула, изумлялись, каким, образом стал возможен происшедший в Бельвире переворот, и вообще — переворот ли это? Больше всех негодовал и чувствовал себя обманутым прецептор Жан де Фо, как никто иной, он был уверен, что его непосредственный господин, сенешаль Жан де Жизор, объявлен великим магистром, но когда тот сам с себя снял полномочия и в красивой речи убедил всех присутствующих объявить великим магистром де Сент-Амана, у прецептора де Фо пальцы ног покрылись инеем. Как? Зачем?! Он ума не мог приложить. И, тем не менее, факт остается фактом — в этот день раскол между тамплиерами был уничтожен; великим магистром стал Франсуа Отон де Сент-Аман, количество сенешалей, коннетаблей и комтуров в ордене увеличивалось чуть ли не вдвое. С одной стороны, это было хорошо — орден укреплялся, но с другой, а укреплялся ли? Пойдет ли на пользу упразднение исконной троичной системы тамплиерской иерархии? Вместо нее была предложена и утверждена весьма запутанная, разветвленная система, с новыми должностями — магистров областей, морских магистров, островных магистров и тому подобным. Все это было предложено Жаном де Жизором, и ни одно из его предложений не оказалось отвергнутым, все, будто мыши под взглядом кобры, подчинились желаниям и замыслам этого человека.

Вскоре новый великий магистр приступил к своим обязанностям в Тампле, а большая часть приехавших вместе с ним тамплиеров вернулась во Францию. Уехал и Робер де Шомон, Жан долго раздумывал, оставить ли его в Иерусалиме или нет, но так и не понял, нужен ли ему здесь его детский друг и абсолютный ровесник. Только когда тот уехал, Жан представил себе, как он приедет во Францию, в Шомон, как его встретит Ригильда, и понял, что надо было Робера оставить тут.

В связи с изменениями в структуре ордена, поход на ассасинов решено было пока отложить. Да и как следует подготовиться к нему не мешало. Прошла весна, наступило лето. Однажды, сидя в небольшом саду перед своим домом, Жан де Жизор наблюдал за работой прокалывателя сикомор и за тем, как, помогая ему, развеивает скуку Мари. Жанна, как называл он её с глазу на глаз. На девочке была легкая рубашка, обдуваемая ветерком, и Жан увлекся игрой, которую затеяли между собой складки одежды и линии упругого девичьего тела. «Еще немного, и у нее начнут расти груди» — наливаясь желанием, подумал Жан. Тут одна интересная мысль заискрилась в его мозгу. Он усмехнулся, встал с крыльца, на котором сидел, и направился к девочке. Она настолько была увлечена, что не услышала, как он подошел. Жан приблизил свое лицо к ее затылку, беззащитному, как затылки переписчика Жирара и бедняги де Мийи.

— Жанна, — прошептал он таинственным голосом.

Она вздрогнула, обернулась. Улыбнулась виноватой улыбкой.

— Дай мне руку. Придем со мной, — продолжая говорить шепотом, приказал Жан. Она повиновалась.

Он повел ее в дом, они вошли в его спальню, он уселся на свой сундук и посадил ее к себе на колени. Загадочно смотрел ей в глаза. Затем промолвил:

— Жанна, ты знаешь, зачем прокалывают сикоморы?

— Знаю, — сказала она немного растерянно.

— Зачем? Скажи мне, я тоже хочу знать.

— А разве вы еще не знаете?

— Нет.

— Для того, чтобы плоды стали сладкими, как плоды смоковниц.

— Значит, их прокалывают, в пору созревания, — чтобы они налились сладостью?

— Ну конечно.

— А ведь ты, Жанна, тоже вошла в пору созревания.

— Как это?

— А вот так.

— Я не понимаю.

— Ты поймешь. Поцелуй меня в губы, моя любимая Жанна.

Слева вырезанный в красном дереве змий льстиво предлагал Еве яблоко, справа Адам задумчиво опирался на дубину, хотя грех явно еще не был совершен, и зачем ему понадобилось орудие, непонятно сверху Господь Бог Саваоф в виде красивого и весьма мужественного старца взирал на созданный Им мир, зачем-то подняв вверх правую руку, под ним два ангела летели навстречу друг другу, один с трубой, другой с фонарем, внизу стояла Смерть с косой и, приложив костлявую длань козырьком ко лбу, выглядывала себе первую жертву первородный грех еще только ожидался, и острие косы не успело окраситься кровью. А посреди всего этого, в превосходном, недавно доставленном из Византии зеркале, располагалось довольно унылое лицо пятидесятилетней женщины, которая, рассматривая себя, все громче и громче вздыхала.

Еще прошлым летом не было ни этих новых морщинок, ни желтых пятен на щеках, ни красных глаз, ни дряблого подбородка. Откуда вдруг все это хлынуло, будто весенняя вода, прорвавшая и затопившая погреб! Неужто это конец? Неужто больше не помогут сложные притиранья из ливийского ячменя, журавлиного гороха, луковиц нарцисса, тускских семян, аравийской камеди, плодов волчана, красной щелочной пены, яркого иллирийского касатника, гнезд плаксивых птиц, желтого аттического меда, ладана, смешанного со щелоком, жирного мирра, аммоновой соли, мужского ладана, брабантского масла и множества других компонентов?

Горючая слеза прокатилась по щеке Элеоноры. Не было рядом с нею весельчака Бертрана де Бланшфора, чьи кости гнили в далеком и, должно быть, отнюдь не веселом, Иерусалиме, некому было утешить королеву Англии, внезапно почувствовавшую, что она бесповоротно стареет.

Чтобы как-то утешиться, она удостоверилась, что дверь ее спальни закрыта на щеколду, и достала свой заветный список, в которой значились все пятьсот с лишним мужчин, в разное время соблазненных ею. Усевшись поудобнее в кресле, она стала перебирать их имена, как четки, стараясь вспомнить каждого в отдельности, их особенности, изюминки, достоинства и недостатки. Она могла похвастаться тем, что каждый из обладавших ею мужчин был взвешен ею основательно и оценен во всех своих плюсах и минусах. И в каждом она умела найти то самое главное зернышко, которое отличает одного мужчину от другого и простого крестьянина порой, и даже очень часто, делает интереснее короля или герцога.

Элеонора поймала себя на том, что незаметно забралась к себе под рубашку и ласкает кончиками пальцев сосок. Она выдернула руку из-под одежды, глубоко и томно вздохнула и вновь посмотрела на себя в зеркало. Нет, воспоминания и мечты не сделали ее моложе. Чертово византийское стекло! Зеркало настолько идеально, что в нём видны все изъяны. Разумеется, сегодня — никаких встреч. Надо основательно заняться своей внешностью, побольше бывать на свежем воздухе в одиночестве, по ночам спать, а днем бодрствовать, поменьше есть всякого острого и солёного…

Но почему же все в один голос уверяют ее, что она выглядит не больше, чем на тридцать? Неужели лгут? Неужели льстят?! Как это постыдно и ужасно! Элеонора вновь обратила свой взор на заветный список. Гляньте, как много их было в ее жизни! Возможно ли, что Клеопатра имела больше? Все-таки, Клеопатре было легче, нравы были другие, всюду не совали свои мокрые носы разные там святоши и ворчуны.

Два короля. На счету у Клеопатры был Цезарь.

Матильда, прежде чем выйти за Годфруа Плантажене и родить Анри, была замужем за императором Священной Римской Империи. Но такого элегантного сочетания — сначала король французский, затем король английский — не было ни у кого. Ах, как хороши были они оба в самом начале! И какими занудами становились, едва только лисий хвост Элеоноры начинал мелькать в окружении других лисов, волков и псов. Зато потом они ретиво устремлялись в бурную государственную деятельность.

Элеонора задумалась. В этот миг к ней постучали. Она не спеша спрятала свиток с перечнем своих любовников и также не спеша подошла к двери. Это был Ришар, ее самый любимый сын. Беспечной походкой он вошел в комнату, и если бы это происходило в Лондоне или Париже, то злые языки тотчас же принялись бы за сочинение очередной сплетни о том, как родной сын шныряет в спальню к королеве. Ришар плюхнулся в кресло, взял со столика листок пергамента, на котором было переписано новое сочинение Бертрана де Берна, и прочтя первые строки, бросил листок обратно на стол.

— Не лучшее, что он сочинил, — тоном скучающего знатока сказал Ришар.

— Да? Ты так считаешь? Отчего же, солнце мое?

— Мне не нравится, что он пишет, будто из-за немилости со стороны возлюбленной дамы ему не радостна даже Пасха в цвету. Я бы все же воздерживался, от таких дерзостей. Стихи стихами, а святые чувства, христиан надо беречь.

— Что за брюзжание, Ришар! Бубнишь, как какой-нибудь патер, влюбившийся в прихожаночку. Ты не в духе? Как твой роман с прелестной Ауиной?

— Она глупа, как пробка и надоела мне до «говдко» под ребрами. Правду говорят, что Бертрана бросила милашка Мауэт?

— Еще бы, ведь она застала его с Гвискардой в самый любопытный момент! Все же Бертран мил. Этакий большой ребенок.

— Из-за этого большого ребенка, мама, человек двадцать уже отправилось на тот свет.

— Все-таки, если это заведение существует, должен же его кто-то посещать.

— Ну, а что нового в мире, сынок?

— В мире?.. Да, все та же скука… Хотя, впрочем, я не прав. Слыхала? Беккета причислили к лику святых.

— Слыхала. Бедный Генри, теперь ему будет гораздо труднее, доказать, что он тоже благонамеренный христианин.

— Мне жаль отца. Ведь Томас был порядочная скотина. Отец все сделал, чтобы помириться с ним, а он… Вряд, ли отцу удастся зазвать в Оксфорд хороших преподавателей. Все отвернулись от него.

— Такова жизнь, мой мальчик. Солнце твоего отца уже давно закатилось, и вам, мои соколята, пора попросить у него примерить корону Англии.

— Нет уж. Воевать против собственного отца? Уволь! Лучше я поеду в Палестину. Кстати, как ты думаешь, не поехать ли мне и впрямь в Святую Землю? Там сейчас стало так интересно. Представь себе, тамплиеры начали войну против Старца Горы Синана и двинули свои полки к северу от Иерусалима.

— Вот как? Они еще в прошлом году собирались это сделать.

— Но ведь в прошлом году у них переизбрали великого магистра и произошло воссоединение с теми, которые паслись под крылышком у короля Людовика.

— Ах, ну да, я слышала что-то такое. Что же подвинуло их начать войну в этом году?

— Убийство Триполитанского графа Раймунда. Его нашли — с кинжалом в затылке и всего обсыпанного золотыми монетами. Это переполнило чащу терпения. Как я люблю это выражение — так и хочется увидеть чашу терпения, которая переполняется, и из нее текут лавины разгневанных воинов. Так что мне, идти воевать с ассасинами?

— Твой отец отправился в крестовый поход в таком же нежном возрасте, как ты сейчас. И что из этого получилось? Ничего хорошего. Дабы как следует научиться воевать на востоке, надо хорошенько повоевать со своими, в Европе.

— Да? Ну и ладно. Хочешь, я спою тебе свою новую сирвенту? Правда, я еще конец не придумал.

— Спой, мой рыжий жавороночек.

Элеонора послушала пение сына. Он пел прекрасно, и сирвента была изумительна. Если так дальше пойдет, он затмит своими сочинениями всех трубадуров Прованса. Но ведь он должен быть королем, он знает это. Ришар, а не Анри. И, может быть, героем, какими не стали ни Генри, ни Людовик, ни один из великого множества ее поклонников и любовников.

Когда Ришар ушел, королева села за стол, пергамент и стала писать — не кансону, не сирвенту, балладу. Из под ее пера вдруг полились какие-то чудовищно занудные рассуждения о предназначении великой женщины в этом мире. Эта великая женщина заставляет мужчин страдать, мучаться, и, независимо, во славу или назло женщине, мужчина создает прекрасное — воюет, покоряет города и государства, строит красивые здания, основывает университеты, собирает под свое крыло художников, ваятелей, поэтов. Женщина в искусстве бесплодна, она не способна написать сносное подражание великой поэзии. Зато она плодотворна в другом! Не говоря уж о рождении детей Великая женщина рождает вокруг себя великих мужчин. В этом ее предназначение.

Элеонора вдохновилась своими доморощенными философствованиями и исписала порядочно, прежде чем спохватилась и взялась перечитывать написанное. Прочитав, посмотрела еще раз на себя в зеркало и сказала самой себе:

— Стара, некрасива, да еще вдобавок и поглупела.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Когда Ришару исполнилось шестнадцать лет, Раймон Тулузский принес ему вассальную присягу, а король Генри объявил, что Лангедок находится в зависимости от Аквитании. Война Англии против Франции и Прованса окончательно назрела. Ришар и уже женатый и коронованный брат его Анри бросили вызов отцу, заявляя о своей независимости от английской короны. Бретань и Нормандия, Анжу и Пуату встали на их сторону. Пользуясь случаем, король шотландский тоже решил повоевать с Генри Плантагенетом. Все говорило, за то, что короля Англии ожидает жестокое поражение. Но одно обстоятельство странным образом сыграло против восставших принцев и всех их покровителей — несколько тамплиеров из английских комтурий захватили замок, в котором находилась королева Элеонора, пленили строптивую и неверную супругу английского монарха и увезли в заточение, точное место которого никому не было известно. Все военные действия принцев после этого почему-то отличались бестолковостью, и король Генри довольно быстро подавил сыновнее восстание. Анри сдался после первых же неудач. Ришар сопротивлялся еще некоторое время, но тоже вынужден был уступить. Людовик колебался — ему ужасно не хотелось, чтобы подумали, будто он воюет ради освобождения из темницы своей бывшей жены. Когда же принцы сдались на милость отца, то и король Франции предложил Генри мир. Местом встречи монархов был выбран замок Жизор на границе Нормандии и Франции. Какая-то древняя традиция существовала испокон веков — для принятия важных решений собираться у огромного жизорского вяза, о возрасте которого можно было только гадать. Обосновавшаяся в замке тамплиерская комтурия распоряжалась устройством встречи, и все прошло превосходно. Генри и Людовик долго беседовали друг с другом с таким видом, будто ни тот, ни другой ни разу не слышали о женщине по имени Элеонора. О ней не было сказано ни единого словечка. Шелестела могучая листва вяза, играла тихая музыка, поэты время от времени читали свои стихи, всеобщий любимец Ришар спел дивным голосом кансону собственного сочинения, и кончилось тем, что король Англии сосватал за него дочь короля Франции, юную Алису. До свадьбы, ввиду ее нежного возраста, еще было далековато, и Генри увез будущую невестку с собой в Лондон.

Так закончился первый бунт сыновей против отца.

Так начинало сбываться ужасное пророчество Мерлина.

Возобновления кровавой вражды недолго оставалось ждать.

Немного повоевав и успев вкусить радости побед и горечь поражений, Ришар занялся наведением порядка в своих владениях. Аквитания должна была почувствовать над собой власть нового господина. Аквитанцы, в отличие от Ришара, не смирились с победой короля Генри и продолжали бунтовать. Теперь уже одновременно и против отца, и против сына. И Ришару понравилось подавлять восстания своих подданных, он разъезжал по всей стране и своей рукой усмирял бунтарей. Наслушавшись рассказов о древних полководцах, он полюбил походы, во время которых ему более всего нравилось захватывать в плен красивых женщин делать их своими наложницами. Забияка Бертран Борн стал его повсеместным спутником. Еще недавно Бертран принимал клятвы Анри и Ришара в храме Святого Мартина, когда они присягали извергнуть власть английского короля. Заключив мир с отцом Ришар, отобрал у Бертрана де Борца замок и тот сделался врагом «Даданета», но, в конце концов они помирились и вместе, разъезжали по взбунтовавшейся стране. Задиристый трубадур, не представляющий жизни, там, где не бьют друг друга, где не льется кровь, не звенит сталь оружия и доспехов, быстро сообразил, что рядом с Ришаром всегда всего этого будет вдоволь, Ришар даже на время перестал сочинять песни. Он вошел во вкус беспрерывных сражений, которые чаще всего заканчивались его победами и пирами с непомерными винными возлияниями, благо вином юг Франции богат как ни одна другая страна в мире. На своем знамени Ришар изобразил чашу Святого Грааля, под которой, впрочем, мелкими буквами было написано замечательное французское изречение: «Кто выпьет много, тот узрит Бога». Кроме того принц Аквитанский сам сочинил себе гимн, в котором это же изречение играло роль припева. Жизнь Ришара била ключом. Теперь в ней было все — и война, и поэзия, и женщины, и вино, и соратники, и сотрапезники. Рыцари его войска обожали своего полководца за храбрость, презрение к опасности, за пылкий нрав, за красивый голос — лучше Ришара никто в то время не пел. И лучшего воина не было среди певцов.

Достигнув девятнадцатилетнего возраста, Ришар вспомнил, что у него есть невеста, которую пора бы проведать. Он стал мечтать об этой красивой девочке, обещанной ему. Время, когда ей можно было вступить в брак, приблизилось, и Ришар стал готовиться к поездке в Англию, воображая себе, какой красавицей должно быть, стала Алиса. Но перед самым его отъездом пришло известие из Лондона об ужасном скандале, произведенном королем Генри. Он словно выжил из ума в последнее время. Менял одну за другой любовниц, даже завел особый рескрипт, куда заносил их имена. Ходили, слухи, будто при аресте Элеоноры у нее было обнаружено нечто подобное, и Генри, потеряв рассудок решил отомстить жене тем же. Последняя наложница короля Розамунда, питала к нему такую дикую страсть, что обещала покончить с собой, если он заведет себе новую пассию. Тогда король на ее глазах лишил невинности невесту своего сына, дочь Людовика, Алису. Розамунда выполнила свое обещание и приняла яд, а Генри, как ни в чем не бывало, стал сожительствовать с Алисой.

Получив подобные новости, Ришар почувствовал желание начать новую войну против отца, но Бертран уговорил его не делать этого.

— Зачем Вам вообще жениться, ваша веселость? — сказал он. — Уверяю вас, в браке нет никаких прелестей, одни разочарования. Ведь перед вами ярчайший пример — ваш батюшка и ваша матушка. Все, что мужчине нужно получить от женщины, он способен добиться и без брака, если он, конечно, не мямля.

И, поразмыслив, Ришар согласился, что есть на свете множество девушек красивее Алисы, но обида на отца и его гнусный поступок накрепко отложилась в сердце. По странной прихоти судьбы получилось так, что Томаса Беккета канонизировали раньше, нежели того, с кем его постоянно сравнивали. Папа Александр III лишь через два года после гибели Томаса причислил к лику Святых и Бернара Клервоского. Вскоре после этого, рыжебородый император Фридрих снова начал войну на севере Италии. Поначалу все шло успешно для него, но неожиданно вспыхнула ссора с наисильнейшим германским, феодалом, герцогом Баварским и Саксонским, Генрихом Львом. Чувствуя себя главным человеком Германий, да еще вдобавок женившись на дочери короля Англии, Матильде, Генрих Лев резко стал проявлять непокорность по отношению к императору и, в самый решительный момент, не выступил в очередной итальянский поход. В итоге войско императора оказалось ослабленным чуть ли не втрое. 29 мая 1176 года произошло, знаменитое сражение при Леньяно, в котором три с половиной тысячи германских рыцарей были наголову разбиты войсками Ломбардской лиги. Эта победа вырвала Ломбардию из цепких лап империи.

— Слава Святому Бернару! — восклицал папа, радуясь тому, что канонизация клервоского праведника оказала такое благотворное воздействие на ход истории.

Через год после поражения при Леньяно, Фридрих осознал всю тщетность дальнейшей борьбы за сохранение целостности империи, появившись в Венецию, заключил мир с Ломбардией и поцеловал крест на туфле папы Александра. Так Венеция стала Каноссой Фридриха Барбароссы. Перемирие было заключено на шесть лет, и теперь полководческие таланты императора обратились на борьбу со строптивым Генрихом Львом.

Тем временем, на востоке все опаснее и опаснее становился Саладин. После смерти Нуреддина, он стал полновластным султаном огромного государства, простирающегося от западных границ Египта до северным окраин Сирии, а палестинские владения крестоносцев оказались со всех сторон окружены этим новым государственным образованием. Но тучи войны с ним пока еще только нависали над Палестиной, Саладин заканчивал уничтожать своих соперников-зенгидов, объединяя мусульман под своими знаменами, и покуда он повел за собой полки на Иерусалим, крестоносцы впервые всерьез пошли войной на грозных ассасинов. Воинская слава тамплиеров вновь засияла, когда все рыцари ордена, находящиеся на востоке, пришли в горы АнтиЛивана и осадили там замки ассасинов — Алейк, Кадмус и Массиат. Никакие вылазки не помогали ассасинам, и миф об их непобедимой силе, ловкости и коварстве стал потихоньку развеиваться. Тамплиеры ничуть не уступали им в единоборстве, и даже чаще выходили победителями в схватках. Триумф был полный — великий магистр Франсуа Отон де Сент-Аман потребовал от шах-аль-джабаля Синана огромную дань — десять тысяч золотых динариев, в противном случае не соглашался ни на какие условия, обещая уничтожить гнезда ассасинов навсегда. Синан направил послов к королю Иерусалима с письмом, в котором клялся принять христианство, если Амальрик освободит его от огромной дани и даст приказ тамплиерам снять осаду с замков, Амальрик, в ответ, направил своих послов с письмом, в котором он оговаривал еще одно условие — Синаш примет христианство и принесет омаж Иерусалимскому монарху.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24