Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Намык Кемаль

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Стамбулов В. / Намык Кемаль - Чтение (стр. 9)
Автор: Стамбулов В.
Жанр: Биографии и мемуары

 

 


      В этих условиях на гребень оппозиционной волны был вынесен человек, организационные способности, кипучая энергия и твердые либеральные убеждения которого сделали его общепризнанным вождем движения. Это был Мидхат-паша, крупнейшая фигура второго периода Танзимата, тот самый, с которым Кемаль и Зия тайно совещались в апреле 1867 года, за несколько дней до их бегства за границу.
      Мидхат-паша родился в 1822 году в Стамбуле. Получив лишь первоначальное образование, он был принят восемнадцатилетним юношей на службу в Секретариат великого визиря Решид-паши. Это был один из наиболее выдающихся птенцов гнезда «великого Решида».
      Незаурядные способности молодого Мидхата быстро обратили на себя внимание Решида, неутомимо выращивавшего и выдвигавшего те кадры, которые должны были осуществлять предпринятые им реформы. В двадцать лет Мидхат занимал уже крупные чиновничьи посты в провинциальных управлениях в Конии и Дамаске. В двадцать девять лет он назначается первым секретарем Высшего государственного совета. Посланный за границу, он побывал в Париже, Лондоне, Вене, и Брюсселе, где изучал европейскую систему администрации и проникся западными идеями.
      Ему доверяют наиболее ответственные поручения, когда в той или иной провинции, в результате грабежа и самоуправства местных властей, возникают брожения и волнения. Не смущаясь тем, что местные правители имеют высокие связи и в будущем становятся сами великими визирями и первыми сановниками империи, он бесстрашно обвиняет их во взяточничестве, требует их отстранения, накладывает «вето» на их распоряжения.
      Несколько позже его самого назначают губернатором в крупные провинции. Его могущественные враги стараются посылать его на наиболее трудные посты, надеясь, что он сломает себе там шею, но каждое новое назначение заканчивается для него триумфом. Там, где до него его предшественники ничего не могли поделать жесточайшими репрессиями, он легко достигает нужного путем мирного сотрудничества с местным населением. Вся его деятельность характеризуется стремлением создать благоприятные условия для развития капиталистических отношений.
 
       Мидхат-паша.
 
      На Балканах ему приходится иметь дело с серьезным движением славянских народностей, революционную борьбу которых против турецкого феодализма стремятся использовать в своих интересах русский и австрийский империализм.
      Болгары массами эмигрируют в фактически уже независимую Сербию.
      Для Мидхата ясно, что причиной бегства является страшный разбой, царящий в стране, грабительские поборы чиновников и откупщиков налогов, отсутствие дорог; все вместе взятое тормозит экономическое развитие страны.
      Вместо применения жестоких репрессий, как это делали его предшественники, он налаживает контакт с населением, собирает нотаблей различных районов на совещания, проводит дороги, создает пароходную компанию на Дунае, отменяет принудительные работы населения, организует милицию из местных жителей, в результате чего в области воцаряется спокойствие, и эмигранты возвращаются в покинутые села и города.
      В Прицеренде ему удается путем уговоров добиться отказа албанского горского населения от обычая кровавой мести и от традиционного ношения оружия. Он первый в управляемых им провинциях проводит новый закон о вилайетах, являвшийся одной из серьезнейших административных реформ шестидесятых годов, в создании которой он принимал непосредственное участие. За несколько лет его управления в Болгарии было построено 3 тыс. километров дорог и 1400 мостов. Был создан ряд местных банков, чтобы ослабить ростовщичество, которое разоряло земледельцев.
      Значительные улучшения были внесены в дело взимания налогов.
      Провинция начала возрождаться, а, с другой стороны, увеличились и бюджетные поступления, что было особенно осязательно для Стамбула, всегда нуждавшегося в деньгах.
      Успехи молодого губернатора были несомненны. Даже султан и Высокая Порта не могли этого не признать и вынуждены были поздравить Мидхата. Мидхату удалось на практике доказать, насколько были важны все эти реформы, и в результате, императорским ираде (указ), было предложено всем генерал-губернаторам провинций ввести те реформы, которые так удались Мидхату в Дунайском вилайете. Реноме Мидхата теперь так высоко, что, несмотря на сильное недовольство реакционеров его прогрессивными взглядами, которых он не скрывает, ему поручают самые деликатные миссии, назначают губернатором в наиболее «трудные» области. Так в 1861 году, когда вспыхнули беспорядки в Нише (Болгария), Мидхат был немедленно назначен губернатором этой важнейшей провинции, с титулом визиря.
      Но дальнейшей его деятельности на Балканах был положен предел. Граф Игнатьев давно уже с неудовольствием смотрел на прогрессивного губернатора, чья деятельность в славянских княжествах приводила к успокоению и срывала таким образом панславистскую провокационную работу русских агентов.
      Конфликт разразился по следующему поводу. Мидхату не трудно было обнаружить, что одним из успешных методов работы русских агентов было привлечение болгарской и вообще балканской молодежи в гимназии и университеты Одессы, Киева и Харькова. По возвращении на родину эта молодежь являлась великолепным проводником панславистских идей и русского влияния. Бороться с этим можно было лишь открытием школ и учебных заведений повышенного типа в главных болгарских центрах, дабы болгарская молодежь могла получать там современное образование совместно с турецкой.
      Характерной чертой Мидхата было то, что исполнение у него быстро следовало за решением. Он немедленно открыл в ряде городов Болгарии эти учебные заведения и представил обширный проект правительству, в котором предлагал расширить эту сеть. Средства на это должны были быть отчасти получены из излишков налоговых поступлений, а частью из добровольных сборов самого населения.
      Как только этот доклад получили в Стамбуле, Игнатьев, бывший в курсе абсолютно всего, что происходило во внутреннем управлении страны, немедленно понял его значение и поспешил вмешаться. В то время оттоманское правительство уже так привыкло к вмешательству иностранных держав во внутренние дела империи, что в этом не видели ничего странного.
      Надо отдать справедливость дипломатической ловкости Игнатьева. Он знал слабую сторону Абдул-Азиса, все заботы которого сводились к поддержанию своей неограниченной самодержавной власти. Поэтому Игнатьев начал доказывать султану, что реформы, предпринятые Мидхатом, а в особенности организация местного самоуправления, в виде провинциальных и городских советов, была в корне противна, абсолютизму и что следствием их будет стремление к независимости различных национальностей, как это было в Египте. Пустой случай сослужил прекрасную службу Игнатьеву: в одном из распоряжений, напечатанных в «Дунайских официальных ведомостях», по ошибке типографии проскользнуло слово «депутаты» в отношении членов высшего административного совета провинции. Этого было достаточно, чтобы Абдул-Азис наложил свое вето на все проекты Мидхата под предлогом бюджетной экономии.
      Так рухнули все планы новых крупных реформ в Болгарии.
      Чтобы еще больше скомпрометировать Мидхата и усилить дипломатический нажим, идущий из Стамбула, было дано распоряжение бухарестским и кишиневским панславистским комитетам подготовить «инцидент». Многочисленные банды комитаджей весной 1867 года произвели резню мусульманского населения близь Систова, причем было зверски убито несколько турецких детей в возрасте 8—12 лет. Целью этой резни было желание вызвать ответные репрессии турецкого населения, что дало бы возможность поднять по всей Европе крик о турецких зверствах. Но и такие инциденты Мидхату удавалось быстро ликвидировать. Он сам принимает участие в операциях против банд, стремительно подавляет широко задуманные заговоры и вводит спокойствие во вверенных ему областях, причем само население помогает ему.
      Начинается настоящая дуэль между ним и Игнатьевым. Арест на австрийском пароходе в Рущуке крупной группы панславистов, оказавших упорное вооруженное сопротивление, вызывает большой шум. Не на шутку рассерженный Игнатьев настойчиво требует смещения Мидхата, но влияние этого последнего уже так прочно, что султан не решается подчиниться требованию всесильного посла. Тогда враги Мидхата пробуют избавиться от него другим путем. В Рущуке в него стреляют, но неудачно; через несколько месяцев какой-то серб устраивает новое покушение, но безуспешно. На дознании серб признается, что он действовал по поручению двух крупных сербских сановников. В Стамбуле серба приговаривают к пожизненному заключению, несмотря на все попытки Игнатьева спасти его.
      Через несколько месяцев Мидхата все же удалили с Дуная, назначив его генерал-губернатором Багдада.
      В Багдаде Мидхата ждали новые затруднения. Рекрутский набор – совершенно новая вещь для независимых арабских кочевников – вызвал настоящее восстание. Военное командование, находившееся в вечных трениях с гражданскими властями, растерялось. Новый губернатор, не колеблясь, взял на себя всю ответственность, принял военное командование, занял кавалерией Багдад, а артиллерию и пехоту послал защищать консульства и христианские кварталы, которым угрожал погром со стороны фанатиков-арабов. Он разрушил мост через Тигр, чтобы отрезать сообщение между мятежниками, находившимися по обе стороны реки, после чего он предложил им полную амнистию при условии немедленной сдачи. Они приняли без спора предложенные условия.
      Быстрота, с которой Мидхат ликвидировал эти серьезные беспорядки, была оценена правительством, которое назначило его командующим войсками области. Ему удалось нанести решительное поражение ряду арабских племен, восставших против турецкой администрации, но это не помешало ему понять, что дело умиротворения арабов заключалось не в применении грубой силы. Главной причиной всех этих восстаний и волнений, которыми пользовались начальники племен для утверждения своей феодальной власти, являлось то ужасное положение, в котором находился арабский земледелец. Он не только платил правительству аренду за возделываемую им землю, но отдавал ему еще в виде налогов три четверти добываемых продуктов. После этого единственным средством к существованию у него оставался вооруженный грабеж сел, городов и караванов. Мидхат понимал, что прежде всего необходимо утвердить право крестьянина на землю. Он разделил государственную землю на мелкие участки и пустил их в продажу по дешевой цене, препятствуя захвату больших количеств земли в одни руки. Эта была реформа в интересах зажиточного и кулацкого населения арабской деревни, но этим он выдвигал новую силу, противопоставляя ее феодальным помещикам.
      И здесь, как и на Дунае, реформы Мидхата приносят плоды. Население успокаивается, уменьшаются грабежи, налоги начинают поступать в невиданных ранее размерах.
      Мидхат предпринимает ирригационные работы, основывает оттоманские общества судоходства по Тигру и Евфрату, где раньше все движение обслуживалось английской компанией, основывает угольные склады в Маскате, Адене, Бушире и Бендере. Благодаря ему, в первый раз с той поры, как открылся Суэцкий канал, пароходы под турецким флагом начинают совершать регулярные рейсы из Аравии в Стамбул.
      Были восстановлены старые арабские каналы, благодаря которым Ирак был когда-то цветущим садом; значительные участки пустыни могли быть теперь использованы для земледелия. Между Багдадом и Киассимие была проведена линия трамвая в семь километров; в Багдаде была построена текстильная фабрика с усовершенствованными машинами. В каждом уезде были открыты школы, построены госпитали и убежища для инвалидов. Были основаны банки, открылась типография, стала издаваться газета. В крупных центрах были учреждены муниципалитеты.
      Найденная в вилайете нефть была использована для общественных надобностей. Трудно описать все то, что было сделано Мидхатом в Аравии в течение нескольких лет. Благодаря поддержке городской буржуазии, он сумел привести к повиновению крупнейших феодалов, чья борьба с центральным правительством не только разоряла страну, но и являлась благоприятнейшей почвой для интриг европейских империалистов, подготовлявших отторжение от Турции этих богатейших областей и превращение их в свои колонии.
      Надб было иметь большую дипломатическую тонкость Мидхата, чтобы предпринять покорение ваххабитов, не слишком возбуждая неудовольствие Англии, поддерживавшей борьбу этого племени за независимость, дабы обратить их территорию в новый опорный пункт на пути в Индию.
      Но осуществить в Аравии до конца все задуманные реформы ему не удалось. Со смертью Фуада и Али исчез последний тормоз, сдерживавший Абдул-Азиса. Несмотря на весь консерватизм этих двух министров, их политика всегда казалась султану слишком либеральной. Избавившись от их опеки, Абдул-Азис довел свои реакционные тенденции до высшей точки. В Махмуд Недиме он нашел раболепного визиря, готового потворствовать всем его безумствам. Султанская расточительность требовала все новых и новых средств. Мидхата заставили приостановить все его реформы. Все здание нового управления, построенное им с таким трудом и терпением, разрушалось. Он не счел возможным оставаться в этих условиях на своем посту и в 1873 году подал в отставку.
      Вернувшись из Багдада, Мидхат был назначен губернатором в Адрианополь. Это была плохо замаскированная ссылка. Мидхат воспользовался своим правом аудиенции у султана и нарисовал ему столь ужасную картину разложения империи, что это произвело впечатление даже на отупевшего от пьянства и дебошей Абдул-Азиса. Под первым впечатлением этой беседы султан отстранил Махмуд Недима и назначил Мидхата великим визирем.
      Мидхат немедленно окружил себя наиболее прогрессивными и способными сотрудниками. Некоторые из них, как Ширван и Рюштю-паша, были близки к Обществу новых османцев в его доэмиграционный период. Первым шагом нового великого визиря была попытка упорядочить государственные финансы; тут он немедленно обнаружил, что его предшественник без церемонии черпал для своих нужд крупнейшие суммы из казны. Дело было передано в Государственный совет, и Мидхат потребовал у Махмуд Недима возвращения 100 тыс. золотых лир, взятых последним без всяких оправдательных документов.
      Но это было роковым шагом для Мидхата. Если Махмуд Недим и клал крупные казенные суммы в свой карман, то большую их часть он передавал двору. Таким образом, возбужденное против него следствие являлось процессом против двора. Благодаря интригам партии матери султана и других, а в частности, графа Игнатьева, Махмуд Недим был возвращен из Трапезунда, куда выслал его Мидхат. Отказ Мидхата продолжать предоставлять за взятки, как это делалось раньше, различные льготы египетскому хедиву, а также его вмешательство в скандальные истории барона Гирша, концессионера строившихся тогда фракийских железных дорог, ускорили развязку. Контракт с Гиршем, чудовищно невыгодный для Турции, был подписан только потому, что железнодорожный барон не жалел золота. То обстоятельство, что самая крупная взятка была принята самим падишахом, не остановило Мидхата. Он решительно потребовал от султана возвращения полученных от Гирша сумм. Абдул-Азис подчинился, но тут же сместил своего великого визиря.
      После короткой ссылки в Салоники в качестве генерал-губернатора Мидхат вновь вернулся в Стамбул, где дела шли все хуже и хуже и где правительство окончательно потеряло голову. В министерской чехарде смена кабинета следовала за сменой. Мехмед Рюштю-паша, Эссад-паша, либеральный Ширвани Рюштю-паша остаются на посту великого визиря по нескольку недель и исчезают со сцены, бессильные улучшить положение. Мидхат на несколько месяцев входит в кабинет то министром юстиции, то председателем Государственного совета, но, отчаявшись, он также подает в отставку, изложив в письме на имя камергера двора все катастрофическое положение страны.
      «Наши финансы, – пишет он, – в отчаянном состоянии; гражданская администрация в полном распаде; что касается армии, то печальные условия, в которых она находится, избавляют меня от необходимости каких-либо комментариев».
      Вокруг Абдул-Азиса создалась пустота; он не в состоянии найти великого визиря, который согласился бы принять на себя ответственность. Ему приходится вновь вернуть Махмуд Недима, который хотя и представлял из себя полнейшее ничтожество, но зато не мешал султану черпать из казны сколько ему заблагорассудится средств на свои личные расходы. В поисках средств Махмуд Недим, по вероломному совету Игнатьева, снижает на половину оплату текущего купона по внешнему займу. На всех европейских биржах оттоманские облигации скачут вниз. Начинается паника и враждебное настроение к Турции мелких европейских рантье, что было весьма на-руку русскому империализму. Кроме всего прочего, эта мера задела и турецкие зажиточные классы и, в первую очередь, крупное духовенство и чиновничество, которые помещали свои сбережения в эти ценности.
      С этим совпали серьезные волнения в Герцеговине, Черногории, Сербии и Болгарии. Державы вмешивались в каждом таком случае, делая вид, что играют роль посредников между правительством и инсургентами, на самом же деле подготовляя расчленение империи. Так как правительство, под давлением России и Австрии, не решалось защищать мусульманское население Балкан от зверских набегов славянских четников, сами турки организовались в вооруженные отряды и, в виде репрессий, вырезывали христианские села. В Салониках толпа, подстрекаемая агентами-провокаторами, убила немецкого и французского консулов. Русская дипломатия умело использовала эти погромы, чтобы наполнить всю Европу воплем о «турецком варварстве» и создать в европейском общественном мнении благоприятные для интервенции настроения. В провокационных целях, чтобы создать впечатление приближающейся для всех христиан, живущих в Турции, грандиозной Варфоломеевской ночи, граф Игнатьев выписал себе охрану из 300 черногорцев и появлялся в окружении этих опереточно разодетых солдат, с ног до головы обвешанных оружием.
      Все говорило о том, что империя находится в состоянии полной анархии.
      Для Мидхата и его единомышленников настало время действовать, не теряя ни минуты.
      Младотурки, разгромленные в начале семидесятых годов, не имели в то время ни определенной программы, ни сплоченной организации. К ним примыкали самые разнородные элементы, начиная от опальных сановников Абдул-Азиса и либерально настроенных высших духовных иерархов, вплоть до радикальных выходцев из народа, мечтавших о настоящей массовой революции.
      Стамбул бурлил еще с конца 1875 года. В кофейнях, на базарах, в мечетях – всюду шло оживленное обсуждение событий, связанных с восстаниями в Боснии и Герцоговине и разразившимся финансовым кризисом. Достаточно было двум знакомым встретиться на улице и заговорить о какой-либо новой вести с Балкан, как немедленно вокруг них образовывалась толпа. Купцы отходили от порогов своих лавок, ремесленники бросали свои молотки и пилы, разносчики прерывали пронзительный крик, которым они оглашали квартал, и все вмешивались в разговор, каждый вставлял свое слово, заявлял о своем недовольстве. Только приближение подозрительных, всюду шмыгавших личностей, в которых не трудно было разгадать полицейских шпионов, заставляло толпу медленно и неохотно расходиться. Озлобление против султана и его камарильи теперь звучало одинаково громко и в разговорах портовых хамалов, и в чинных беседах за чашкой кофе имамов мелких мечетей, и в офицерских столовых гарнизона.
      10 мая 1876 года Абдул-Азис получил первое серьезное предостережение. К этому времени долго сдерживаемое чудовищными репрессиями брожение широких масс стамбульского населения наконец вырвалось наружу. В этот день тысячная толпа софт остановила на пути к военному министерству карету старшего сына султана, Юсуф-Изеддина, и потребовала, чтобы он немедленно вернулся во дворец и добился от султана отставки Махмуд Недима и шейх-уль-ислама – Хасан Фехми-эфенди, ненавидимого за его близость к камарилье.
      Но демонстрация софт была лишь началом. Пока во дворце размышляли о том, как наказать дерзких студентов, толпа манифестантов росла, как снежный ком. Повсюду организовывались митинги, на которых говорилось, что страна и правительство являются игрушкой в руках иностранцев и что необходимы коренные внутренние реформы, чтобы спасти Турцию от гибели. На фешенебельных улицах Пера и в маленьких переулках Сиркеджи молодые люди решительного вида покупали все имеющееся у торговцев оружие, вплоть до старых ржавых сабель, которые продают любителям старины антиквары Бедестана. И когда вооруженная толпа двинулась в сторону дворца, султан пошел на уступки. Ненавидимое населением правительство Махмуд Недима было устранено. Великим визирем был назначен старик Мехмед-Рюштю, а шейх-уль-исламом – известный своей ученостью и либеральными взглядами Хассан Хайрула-эфенди.
      Мидхад вошел в кабинет в качестве министра без портфеля, но всем было ясно, что первая роль в новом правительстве принадлежит ему.
      Первая паника дворца могла скоро пройти. Необходимо было действовать, пока султан и его камарилья не опомнились. Однако, Мидхат медлил, все еще надеясь добиться от султана конституции мирным путем. Но настроение масс испугало правительство. Несмотря на весь его либерализм, революционное выступление населения вовсе не входило в его расчеты. Поэтому было решено совершить переворот без участия масс.
      Наиболее решительным и боевым человеком в кабинете был сераскер (военный министр) Хуссейн Авни-паша. Это был известный боевой генерал, солдафон, менее всего симпатизировавший либеральным идеям Мидхата, но смертельно ненавидевший Абдул-Азиса за ряд ссылок и унижений, которым он подвергался от султана и камарильи. Распоряжаясь армией, он имел теперь всю силу в своих руках. В то время, как Мидхат писал великому визирю о своих надеждах договориться с султаном, прося скрыть это от Хуссейн-Авни, последний потребовал немедленного низложения. Настояния Хуссейн-Авни подействовали в конце концов на Мидхата и его коллег. Чтобы придать акту свержения законность в глазах отсталых элементов, шейх-уль-ислам выдал торжественную фетву, гласившую:
      «если глава правоверных выказывает расстройство ума и неспособность управлять государством, если он употребляет государственные средства для личных расходов, если его пребывание у власти вредит государству и нации, может ли он быть низложен?
      Ответ: Священный закон говорит: „Да“.
      Написано смиренным Хасан-Хайрулла. Да окажет ему аллах свое милосердие.
      30 мая 1876 года».
      Некоторые разногласия произошли между Мидхатом и Хуссейн-Авни в вопросе о способе низложения султана. Сераскер предлагал прибегнуть к обыкновенному пронунциаменто. Мидхат хотел придать этому акту характер народной санкции. Для этого он предлагал созвать софт и стамбульское население к мечети Нурие Османие, сообщить им о мотивах низложения и получить их одобрение на перемену режима. Большинство министров также высказывалось за эту процедуру, но неожиданный инцидент заставил изменить этот план.
      Накануне решительного дня, назначенного на 31 мая, одна из знакомых дворцовых женщин известила Мидхата, что султан о чем-то подозревает и заговор может быть открыт с минуты на минуту. Эти сведения подтверждались и тем, что дважды в этот день Хуссейн-Авни вызывался во дворец, несмотря на то, что он отговаривался нездоровым. Узнав об этом, министры-заговорщики решили действовать немедленно. 30 мая, в полночь, великий визирь и Мидхат, каждый в сопровождении слуги с фонарем, отправились в Сиркеджи и, сев в каик, поплыли в Паша-Лимани – маленькое местечко на берегу Босфора, где жил Хуссейн-Авни.
      Была темная ночь, шел проливной дождь, гребцам с трудом удалось отыскать берег. Хуссейн-Авни ждал их с нетерпением. После недолгой беседы, последние решения были приняты, и каждый поехал в назначенное ему место. Хуссейн-Авни отправился во дворец Долма-Бахче, а Рюштю с Мидхатом в военное министерство. Там должны были собраться министры и высшие сановники и ждать прибытия наследника Мурада, которого взялся привезти Хуссейн-Авни. По прибытии наследника, его должны были немедленно провозгласить султаном и зажечь огни на высокой белой башне сераскериата, чтобы сообщить флоту о совершившемся перевороте, после чего залпы броненосцев адмирала Ахмед-паши должны были известить город о событии.
 
       Хуссейн Авни-паша.
 
      Сообщить султану об его низложении было поручено маршалу Сулейман-паше – главному начальнику военной школы в Пангальти. Это был ревностный сторонник Мидхата и партии реформ, которому можно было доверить опасное и рискованное предприятие. В казармах Таш-Кишла и Гюмюш-Сую войска получили уже приказ начальника стамбульского гарнизона Редиф-паши и были расположены так, чтобы защищать подступы с суши. Броненосцы, находившиеся под непосредственным командованием морского министра, выполняли ту же задачу со стороны моря.
      Оставалось лишь обезоружить караулы у самого дворца. Сулейман-паша повел туда избранный отряд пангальтских юнкеров. Выполнив быстро, но не без борьбы, эту операцию, он поспешил в аппартаменты наследника, который хотя и был предупрежден заранее и с нетерпением ждал этого момента, но теперь струсил и заколебался. Однако, Сулейман-паша понимал, что каждый момент промедления может стоить всем заговорщикам жизни; почти насильно он усадил Мурада в карету, стоявшую у ворот дворца, где его ждал Хуссейн-Авни.
      После этого Сулейман-паша вновь бросился во дворец. Отталкивая караульных и лакеев, которые пытались его удержать, он ворвался к Абдул-Азису, которому сообщил о его низложении, прочитав ему затем фетву шейх-уль-ислама.
      В то время как Абдул-Азис в ярости осыпал Сулейман-пашу самыми отборными ругательствами, залпы броненосцев извещали уже население о событии. Только тогда султан понял, что все кончено, и подчинился, после чего его немедленно перевезли в старый дворец Топ-Капу.
      Переворот был совершен. Через два дня, рескриптом на имя великого визиря, новый султан заявлял, что: «империя будет реорганизована в соответствии с нуждами народа и таким образом, чтобы предоставить всем без различия подданным насколько возможно полную свободу». Далее говорилось о «благосклонном внимании к Совету министров, о справедливом применении законов и об уменьшении цивильного листа».
      Первые дни после переворота были буквально праздником для всей империи. В Стамбуле ликование населения не знало пределов. Мало кто подозревал, что смена Абдул-Азиса менее всего означала ликвидацию деспотизма. Турки радовались как-будто наступившей весне свободы. Заговорила пресса, перед политическими заключенными открылись двери тюрем. Магозская крепость также выпустила своего узника в тот момент, когда Намык Кемалю уже казалось, что он не выйдет живым из своего мрачного заключения.
      Мидхат-паша был слишком умный и прозорливый человек, чтобы не видеть всего ничтожества только что возведенного им на престол султана. Но ему казалось, что достаточно окружить безвольного и поддающегося всем влияниям Мурада энергичными и преданными людьми – и опасность того, что он пойдет по стопам предшественника, будет устранена. Вот почему, в первые же дни после переворота, по требованию Мидхата, личными секретарями Мурада были назначены Зия-паша и Намык Кемаль.
      Несколько лет спустя, в своей «почетной» ссылке в Адане, Зия-паша рассказывал:
      «Был первый день моей работы во дворце. Мурад вызывал меня, давал различные поручения. Наступил вечер. Мне казалось, что вся работа окончена, когда внезапно мне сказали: „Вас требует падишах“. Когда я вошел, Мурад любезно сказал мне:
      – Я порадую тебя хорошей вестью. Я немедленно возвращаю сюда твоих друзей.
      Я не догадывался, о чем идет речь. Он понял это и, улыбнувшись, пояснил:
      – Иди, немедленно скажи садразаму, пусть дадут телеграмму о вызове сюда Намык Кемаля и его товарищей.
      Я так обрадовался этому распоряжению, что, позабыв об этикете, выбежал из залы и, несмотря на позднее время, отправился к великому визирю, находившемуся еще в министерстве.
      Рюштю-паша встретил меня весьма холодно:
      – В чем дело?
      Не обращая внимания на его тон, я передал ему распоряжение Мурада. Рюштю страшно рассердился. Он заорал:
      – Эфенди, мы покончили наши дела, время ли заниматься такой ерундой. Конец света, что ли, настанет, если эти баловники приедут на десять дней позже? Вы думаете мир рухнет от этого? Все это ваша затея. Неужели вы не нашли ничего другого сказать падишаху?
      До конца жизни я не забуду этой сцены. Для меня стало ясно, что Рюштю-паша был злейшим врагом Намык Кемаля и всех нас. Я тоже вспылил и безо всяких обиняков дал хорошую отповедь садразаму, а на следующий день подал в отставку. Таким образом, я не оставался в должности главного секретаря султана даже и 24 часов».
      Но все же распоряжение об освобождении Намык Кемаля было дано. Больной, истощенный лихорадками и начавшейся легочной болезнью, которая 12 лет спустя свела его в могилу, он плыл теперь на пароходе к любимому Стамбулу, радуясь, что пора испытаний кончилась и что для отечества, которому он готов был отдать свою жизнь, начиналась эпоха свободы и прогресса. Но в столице он застал совсем не то, чего ожидал и на что надеялся.
      Как всякий верхушечный переворот, в котором не принимают участия широкие массы, переворот 30 мая не имел прочного фундамента. Мидхат и его сторонники низложили султана, являвшегося слишком махровым деспотом, но не осмеливались посягнуть на самый принцип самодержавия. Как когда-то янычары остановились перед уничтожением последнего Османа, так и одержавшая на короткий миг победу буржуазия не решалась покончить с династией. Такое положение могло удовлетворить лично недовольную султаном бюрократическую верхушку, но ни в коей мере не отвечало интересам и требованиям широких масс населения и даже наиболее передовой части национальной буржуазии.
      Миллионное крестьянство осталось равнодушным к перевороту, не принесшему ему никакого улучшения его положения. Низший состав офицерства и радикально настроенная учащаяся молодежь также поняли после первых дней ликования, что смена падишаха не знаменует коренного изменения режима. Мидхат и его группа уже скоро почувствовали свое одиночество и отсутствие поддержки со стороны широких масс.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13