Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Блюз чёрной собаки

ModernLib.Net / Скирюк Дмитрий / Блюз чёрной собаки - Чтение (стр. 6)
Автор: Скирюк Дмитрий
Жанр:

 

 


      — Жан.
      — Так и звать? — прищурился он.
      — Так и звать.
      Секунду подумав, он пожал плечами и сел обратно.
      — Ну, ладно… — сказал он и кивнул на стол. — Присаживайтесь.
      Странный тип, подумал я, стараясь не смотреть в его сторону. Что-то в нём настораживало: люди с таким взглядом часто обладают вспыльчивым характером, из них с равным успехом получаются или хорошие друзья, или враги на всю жизнь — тут всё зависит от того, как себя поведёшь Впрочем, может, он просто не любит прозвищ.
      Кроме собственно писателя в комнате присутствовали ещё трое. Первым был тот самый заросший тип, отзывающийся на Кэпа, вторым — субтильный паренёк с бородкой клинышком и, несмотря на молодость, обширной лысиной Вдвоём они вполне могли служить натурщиками к плакату о марксизме-ленинизме, не хватало только Энгельса. Третьего я заметил не сразу — он сидел к нам спиной и играл в ужасно древнюю леталку на компе. Внешности он был даже не восточной, а скорее северной — длинноволосый, чуть раскосый, сильно загорелый, с простым обаятельным лицом и маленькими усиками. Писатель держал в руке рюмку, «Ленин» пил пиво — маленькими дозами но с большой сосредоточенностью, а тот, который Кэп, делал несколько дел сразу — смотрел ящик, читал книгу и ел по кругу всё, до чего мог дотянуться, не делая различий между огурцами, шоколадом, сыром, пряниками и картошкой с майонезом. Меня всё ещё мутило (а при виде такой картины вообще поплохело), поэтому от спиртного я отказался и попросил чаю. Мне налили. От горячего стало легче.
      Танука с писателем затеяли беседу, «Ленин» нацепил очки и вставлял свои реплики (оказалось, его зовут Виталик), Ричи Блэкмора в кассетнике сменил Леонард Коэн, а я всё сидел в странном оцепенении. Не знаю почему, нo мне стало удивительно спокойно. Зашторенные окна не давали распознать, какое на дворе время суток (или даже время года). Совершенно не ощущалось, что мы в центре большого города. Хоть говорят, что первое впечатление обманчиво, на деле оно часто оказывается самым точным — мы действительно будто оказались на подводной лодке. Монотонный гул какого-то механизма за стеной усиливал сходство. «Что там у вас?» — спросил я. «А холодильник», — дружелюбно отозвался парень за компьютером. Звали его Алексей.
      Настоящее имя Кэпа осталось для меня загадкой.
      Тем временем ко мне подошёл Севрюк.
      — Танука сказала, ты хотел узнать что-то насчёт музыки.
      Говорил он, как многие на Урале, очень быстро и неразборчиво, почти не двигая нижней челюстью; я невольно напрягся и посмотрел на Тануку. Та утвердилась за столом поближе к самовару, невозмутимо положила в стакан семь или восемь ложек сахару, налила чаю, размешала получившийся напиток в слоистый сироп и принялась его пить, потеряв к нам всякий интерес. Я невольно проследил за её взглядом и всё понял: телевизор настроен на Fashion-TV. Универсальный канал: парни смотрят на девок, девчонки — на платья, и все довольны. Я откашлялся.
      — Да, она сказала, ты можешь помочь. Мне нужна информация.
      — Какая информация? — спросил он. — Что конкретно? Рок-н-ролл, попса, альтернатива? Наша? Западная? Какого времени?
      — Любая, — подумав, сказал я. — Если честно, меня интересует даже не сама музыка, а какие-нибудь странные случаи, связанные с нею. Ну там, гибель, увечья… сумасшествия…
      — Сумасшествия?
      — Типа того.
      Севрюк изменился в лице.
      — Зачем тебе?
      — Долго рассказывать, — уклончиво ответил я и вынул распечатку. — Вот здесь примерный список, я отметил самое необычное…
      Писатель хмыкнул, поднял бровь, не глядя взял бумаги, посмотрел на рюмку, замахнул её, заел сырком и потянулся за бутылкой. Покосился на девушку. Та завладела листком бумаги и карандашом и что-то рисовала, не обращая на нас внимания. Её бейсболка лежала рядом на столе, словно экзотический фрукт. Мы были как два индейца, обсуждающие объявление войны соседнему племени. Мнение девушки не принималось в расчёт.
      — Ты не пьёшь? — спросил писатель.
      — Сегодня нет.
      — М-да. — Он сел на стол и задумчиво посмотрел мне в глаза. Усмехнулся и поскрёб в затылке, совсем как это делаю я. — Задал ты мне задачку… Знаешь, я так сразу не скажу. Просто не вспомню. Вертятся в голове названия, даты, имена, но надо конкретно смотреть. И в кучу всё валить неохота… Ты хоть немного в музыке сечёшь, ориентируешься?
      Я невольно заёрзал: второй раз за два дня мне задавали этот вопрос. Даже неприятно становилось: неужели я так похож на лоха?
      — Да уж как-нибудь, — проворчал я.
      — Тогда вот что. Сделаем так: я принесу тебе пару подшивок, а ты попробуешь сам найти.
      — Попробую. А что за подшивки? Журналы?
      — Да всякое, — отмахнулся тот, — вырезки, журналы… мура всякая. Ты, если что, у меня спрашивай, я найду. Хочешь, сиди тут, хочешь — в гостевой, там диван. Только в библиотеку не ходи, а то начальство ругается.
      — А… сколько сейчас времени?
      Он глянул на часы.
      — Полшестого. Ты что, торопишься?
      — Нет, но…
      — Если хочешь, можешь здесь заночевать — мы всё равно до утра просидим. Подожди тут.
      Он вышел, чем-то погремел в соседней комнате и вскоре вернулся, неся три толстые папки, одну тонкую и стопку потрёпанных журналов. Грохнул всё это на стол, смахнул пыль и многозначительно посмотрел на меня.
      — Вот, архивы, — сказал он и потащил из банки огурец. — Давно бы надо их разобрать, загнать всё в комп, да руки не доходят. Что тебя интересует, чтоб я зря не копался?
      Танука посмотрела на меня, я тоже посмотрел на Тануку и прочёл в её глазах решимость идти до конца.
      — Гитаристы, — сказала она, откашлялась и повторила: — Нас интересуют гитаристы. Те, с которыми случились разные несчастья.
      — Ну, это просто, — невнятно, с огурцом во рту сказал Севрюк и потянул завязки самой толстой папки.
      Как выяснилось вскоре, ни фига я в музыке не ориентировался, был полным чайником, дуб дубом, годным лишь на то, чтоб петь про «изгиб гитары жёлтой» в палатке у костра. Аж самому стыдно сделалось. Конечно, каждый должен заниматься своим делом, не всё же… Знакомые имена и названия терялись в лавине других, то и дело глаз цеплялся за фотографию или интересную информацию, которые на поверку оказывались ложным следом или вообще полной ерундой, в другой раз, наоборот, — случайная строка оборачивалась откровением, пробирающим до дрожи. Я начал делать пометки в блокноте. Обилие бумаг раздражало. Бесила невозможность задать поиск по словам, как в компьютере, — в повседневной жизни мы настолько привыкли к мгновенному, что просто «быстрое» нас уже не устраивает.
      Папки не были энциклопедией или каталогом в истинном значении этого слова, хотя у Севрюка была какая-то система, по которой он классифицировал группы, исполнителей, продюсеров, студии и всё такое прочее. Зачем это ему, я понятия не имел, но дарёному коню в зубы не смотрят.
      Я начал с западной рок-музыки, и примерно час мы с Танукой разбирали вырезки, дурные ксерокопии и отпечатанные на машинке листы, в результате чего запутались окончательно и вынуждены были звать на помощь. Севрюк к тому времени уже опрокинул рюмок пять, разогрелся, стягивал с полки справочники, книги, приволок магнитолу и теперь все время бегал к столу и обратно, возвращаясь с тарелкой бутербродов или очередной стопой компактов, лазил в Интернет… Помню, меня поразила клавиатура его компьютера — очень старая, пожелтевшая, без единой буквы. Одни документы он едва просматривал и с досадой откладывал в сторону, другие прочитывал и восклицал: «А! Что я говорил?» — и надолго погружался в молчаливую задумчивость. Было видно, что проблема его захватила. Он моментально загорался, так же быстро терял интерес к задаче, если не видел скорого решения, искренне обижался на Танукины подначки — в общем, оказался типичной маниакально-депрессивной творческой личностью. Я поймал себя на мысли, что как раз так ведёт себя большинство готов. Удивительно, как с таким характером он умудрился что-то создать, видно, долго учился держать себя в руках. Хорошо бы глянуть, что он пишет, — это может быть интересным. Эх, психолога б сюда! Я огляделся, но книг за авторством Севрюка на полках не нашёл. Странно. Почему-то мне казалось, что писатель просто обязан сразу после знакомства тащить гостей к шкафу хвастаться своими творениями. Когда б не Танука, я бы и не заподозрил, что этот человек — писатель. Я даже решил, что она соврала.
      — Сколько ему лет? — спросил я, когда он отлучился в очередной раз.
      — Не знаю, — сказала она и предположила: — Тридцать?
      Между тем, суета вокруг вырезок привлекла внимание остальных, которые до этого сидели в холле, предаваясь винопитию, просмотру телевизора и дружеской беседе. То один, то другой появлялись в комнате, присаживались на диван и с любопытством вслушивались в наши споры. Виталик затеплил трубку, наполнив комнату медовым запахом табака. Кэп что-то жевал (эта его способность — беспрерывно что-нибудь есть — меня просто изумляла). Что за люди сошлись в этом подвале? Я вдруг подумал, что это похоже на питерскую кочегарку, лондонский сквот или богемную мансарду старого Парижа с нищими художниками, музыкантами, поэтами — в общем, на что угодно, только не на институт. Здесь присутствовал дух рок-н-ролла с оттенком психлечебницы, тот, о котором пел Кинчев: «В этом есть что-то такое, чем взрывают мир», только эти люди ничего не хотели взрывать — то ли устали, то ли просто выросли. Всё верно: муза не приходит в сытые дома, лишь под дырявой крышей, в гаражах, подвалах поэт свободен, словно птица. Но то, что подходит романтическому юноше, делает смешным человека в летах…
      Временами мне было их жаль.
      Временами я им завидовал.
      Странно, но настоящих рок-н-ролльных клубов в Перми я не мог припомнить ни одного. Оставалось задуматься почему, но мне сейчас было не до того.
      Справочного материала оказалось много, можно было сидеть над ним не одну ночь, но и то, что я успел узнать, поражало. Я сознательно и с самого начала ограничил круг поисков. Меня не интересовали группы-однодневки, безликие мальчики и девочки, «пластмассовые куклы» шоу-бизнеса, подростковые группы, «герои одного хита» и прочие. Меня интересовали звёзды.
      Начали мы с того, что лежало на поверхности. Это был, если можно так сказать, первый этап под кодовым названием «Травмы и увечья».
      Джанго Рейнхардт, австрийский цыган, король европейского джаза 50-х. Левша, при пожаре он получил тяжелейшую травму: левое запястье отнялось, безымянный палец потерял чувствительность. Подвижность сустава восстановилась, палец — нет, однако, по свидетельствам современников, он и с четырьмя пальцами мог уделать любого.
      У Джона Маклафлина, «отца» джаз-рока, хирурги вынуждены был ампутировать фалангу указательного на левой — плохо закреплённый монитор упал и раздробил ему сустав. Зажившей культёй Маклафлин полгода не мог прикоснуться к струне, врачи предлагали протезирование, но он отказался и через три года вернулся в строй. Изменилась манера игры, но Маклафлин остался в первых рядах самых быстрых, техничных и «немажущих» гитаристов мира.
      Джефф Бек, столп британского «белого блюза», однажды менял колесо, и машина сорвалась с домкрата. Результат — трещина и множественные переломы первого сустава большого пальца левой руки. За три года ни одной пластинки, вместо этого — запой и курс лечения от алкоголизма. Тем не менее, он остался в строю.
      Ларри Карлтон — огнестрельное ранение; пуля повредила сухожилия, локтевой сустав и нервные окончания пальцев левой руки. Первые полгода гитарист не мог удержать стакан воды, не расплескав его. Однако спустил струны на целую октаву, сменил Fender на Les Paul — и, введя в норму разыгрываться двенадцать часов в день, остался на прежнем уровне.
      Ингви Мальмстин, талантливый, техничный швед, фанатик Блэкмора и Паганини, породивший в 90-х моду на инструментальный гитарный хард-рок, попал в аварию в 87-м. Результат: кровоизлияние в мозг, нервный шок и атрофия левой кисти. После долгого периода восстановления заиграл лучше прежнего.
      — Они что там, все увечные, в хард-роке? — недоумевал я, пробегая список великих гитаристов. — Хотя, постой! Вот: Ричи Блэкмор ничего не ломал и не терял.
      — Блэкмор, Блэкмор… — проговорил задумчиво Севрюк и снова стал шуршать бумажками. — Это, брат, фигура. Он ведь тоже не так прост!
      В шестнадцать лет Блэкмор пришёл в группу «Savages» («Дикари»), и на следующий день их гитарист Роджер Мингэй подал в отставку. Но «дикарём» Ричи пробыл недолго — ушёл в группу «The Outlaws», где гитаристом снова был… тот самый Мингэй. Блэкмор будто преследовал беднягу, тот в итоге уехал в Австралию, где и затерялся. В 65-м Блэкмор был уже в группе «Крестоносцы», откуда «вышиб» неплохого гитариста Фила Макпилла, который с тех пор бесследно исчез. Потом была «Римская империя» — их солист впал в манию величия. Переиграв со множеством групп, Блэкмор вошёл в состав знаменитых «Deep Purple», где и стал королём хард-роковой гитары. Когда он оттуда ушёл, на замену ему подыскали парня по имени Томми Болин, очень талантливого гитариста (через год он погиб от героина). Складывалось впечатление, что Блэкмор точно уловил момент, чтоб вовремя уйти, и судьба прихлопнула другого. Он увлекался спиритизмом и Средневековьем, слушал только старинную музыку, скрипичные концерты, а в конце 90-х создал группу, где играет исключительно баллады в средневековом стиле.
      «Безумный бриллиант» Сид Барретт, основатель «Pink Floyd», «отец британской психоделии», — в первые годы он был единственным в группе, кто писал песни. Он был очень силён в этом деле, очень находчив (по выражению коллег: «Один из трёх-четырёх великих, равных Бобу Дилану»). Однако после записи второго диска Барретт натурально сдвинулся с катушек, на чём его карьера кончилась — его просто выперли из группы. Он ещё пытался что-то записывать, выпускал альбомы, сборники стихов… Бесполезно. Но и у «Флойдов» дела были не ахти. Диск 72-го года провалился, многие считали, что ждать от них больше нечего. И вдруг, когда у Сида окончательно съехала крыша, группа выпускает эпохальную Dark Side Of The Moon — «Тёмную сторону Луны». Дальше можно не рассказывать, достаточно упомянуть, что это самый продаваемый альбом из всех, которые записывали британские группы. Что до Барретта, он до самой кончины вёл жизнь тихого сумасшедшего под присмотром родственников.
      Джими Хендрикс, «бог гитары», наполовину негр, наполовину индеец чероки, первым нашёл звук, который стал основой всего тяжёлого рока. Он ничего себе не ломал, зато от природы был левшой. На концертах у него часто замыкало гитару (один раз она загорелась) — тогда он превратил сожжение гитары в ритуал. Даже смерть его окутана событиями, совершенно необъяснимыми. В 70-м, на съёмках «Rainbow Bridge», он отыграл два потрясающих концерта на Гавайях у подножия разбуженного вулкана Халеакала. 18 сентября 1970 года Хендрикс захлебнулся рвотой после передоза. 19-го (на следующий день) Халеакала уснул — и спит до сих пор. Хендриксу было двадцать семь лет.
      В том же 1970 году безвестный канадский парнишка Фрэнк Марино попал в автомобильную аварию. В больнице его якобы посетил дух Джими Хендрикса и дал серию уроков игры на гитаре. Можно спорить, но вот факты: выписавшись, Фрэнк, до того не прикасавшийся к гитаре, сразу заиграл в манере Хендрикса, собрал трио «Mahogany Rush» и записал альбом на стыке хард-рока и белого блюза — это была работа настоящего мастера гитары. Группа с триумфом прокатилась по Америке, собирая полные стадионы, выпустила десяток альбомов и распалась, практически не имея себе равных. Далее из Фрэнка будто выпустили воздух: все его сольники были крепкими, техничными — и начисто лишёнными души.
      Но и это ещё не всё! По разным оценкам, только в Штатах существует более двух тысяч часов музыки, записанной Хендриксом, а это означает, что при жизни он должен был ежедневно проводить в студии по 17–18 часов, что совершенно нереально. Эксперты всерьёз полагают, что большинство композиций, приписываемых Джими, исполняет другой, фантастически талантливый гитарист (причём во всех случаях это один и тот же гитарист), но кто это — не известно никому.
      За окном стемнело. Каруселька магнитолы деловито щёлкала, меняя диски. Коэна сменил Марк Нопфлер, Нопфлера — Майк Олдфилд («Сколько их там у тебя?» — спросил я. «Семь!» — с хитрецой в глазах сказал Виталик и начертил табачным дымом в воздухе семёрку), чай в стаканах сменился чёрным кофе, в раскрытую форточку тянуло ветром, табачный дым завивался слоями, а мы всё перебирали бумаги.
      Честно говоря, сперва я хотел ограничиться одними гитаристами, но прочие музыканты не хотели отставать. С гитары только начинался отсчёт рок-н-ролльных смертей и увечий, как сольных, так и «внутригрупповых», получивший с лёгкой руки Виталика глумливое название «Жизнь за царя». Естественно, все умирают, такова жизнь, но некоторые смерти, прямо скажем, вызывают странные ассоциации.
      Концов тут было не сыскать, хотя начало положил, наверно, Роберт Джонсон — легендарный чернокожий блюзмен. В его жизни многое неясно: Джонсон был незаконнорожденным, отец неизвестно кто, у него был жестокий отчим, три или четыре раза он менял имя, женился в семнадцать и через год овдовел. Юнцом он околачивался в Робинсонвилле, в компании Сона Хауса, Вилли Брауна и других титанов дельты Миссисипи, — и постоянно просился на сцену. Пару раз ему предоставили такую возможность. Оказалось, Джонсон посредственно играет на губной гармошке и уж совсем любительски — на гитаре, не умеет петь и начисто лишён чувства ритма. В девятнадцать лет он вдруг исчез. Когда год спустя он снова появился в городе, его по-прежнему никто не принял всерьёз. Но в перерыве музыканты вышли покурить и тяпнуть вискаря — и вдруг услышали звучащий из пустого зала дикий, фантастический по силе блюз! Все опрометью кинулись обратно — и выронили сигареты: на сцене сидел Джонсон и играл как никому и не снилось. Старые блюзмены были потрясены. Меньше чем за год неуклюжий подросток превратился в обаятельного виртуоза, затмевавшего всех и вся. Поползли слухи, будто Джонсон встретил дьявола и продал ему душу за умение играть блюз. Культура чёрной Америки, замешанная на шаманстве, христианстве и сантерии, не признавала иного объяснения: ведь что-то случилось в те несколько месяцев, когда Джонсон якобы жил со своей семьёй в Хейзелхерсте! Джонсон не скрывал, что общался с дьяволом посредством вуду; так он достиг ритуального выхода за пределы своих естественных возможностей, что позволило ему совершить невероятный прыжок из подмастерьев в мастера. Он колесил по стране, возникая то здесь, то там, как привидение; «чёрный денди» в щегольском костюме, в шляпе и при галстуке, с неизменной сигаретой в углу рта, он сам был как дьявол и бравировал этим, когда пел: «Заройте моё тело на обочине шоссе, чтоб мой старый злой дух мог вскочить в автобус и поехать». Холодок пробирал от его строчек: «Я и дьявол ходим рядом, я и дьявол, о-о! ходим рядом, и я изобью свою женщину всласть!»
      Все здесь сыграло свою роль — и загадочное превращение из ученика в мастера, и годы одинокого блуждания, без друзей, гонимым, одержимым, и полдюжины различных историй о его смерти, тайна которой прояснилась совсем недавно… Его боялись и боготворили. Порой его видели одновременно в разных городах, далёких друг от друга (а спутать его игру с чужой было немыслимо!) — он играл в насквозь прокуренных дешёвых клубах «баррель-хаус», в негритянских кабаках, наставлял рога всем мужикам направо и налево и записывал песни на дешёвых маленьких винилах «race records» — их в итоге набралось двадцать девять, этих блюзов, и каждый был сырым, грубым и прекрасным, как неотшлифованный бриллиант. Умер Джонсон в 1938 году, «корчась на полу и воя как собака», когда очередной ревнивый муж угостил его стаканчиком отравленного виски. Ему было двадцать семь.
      Сказать, что блюза не было до Джонсона, значит соврать, но именно Джонсон добавил в него ту толику безумства, каплю запредельной чёрной мистики, после которой эта музыка не могла остаться прежней. Его записи — библия для всех, кто надумал играть блюз. Роберт делал на гитаре то, что до него никогда никто не делал. Странные, резкие звуки его голоса — то басовое рычание, внезапно срывающееся фальцетом на визг, то вопли и гнусавые причитания, его песни о сексе и бессилии, о дьявольских сделках с совестью и мужском бахвальстве, полные беспричинных проклятий и грубой чувственности, сопровождаемые тяжёлыми, яростными ударами по струнам гитары, звучащей как два или даже три отдельных инструмента, со сдавленным подвыванием, ритмы буги-вуги и мелодии, гонящие его мрачные тексты прямо по пустынному шоссе куда-то на запад от Мемфиса, — всё это поражает и сейчас, а тогда… Многие до сих пор всерьёз упорно ищут легендарный Перекрёсток, на котором Джонсон заключил свою сделку. Есть даже фильм про эту историю — мистический, слегка наивный, густо замешанный на блюзе, горечи потери и любви.
      Ещё двое непосредственных «предтечей» тоже кончили плачевно. Один, Сэм Кук — темнокожий крунёр с красивым мягким голосом, любимец женщин, мастер мелодичных баллад, был застрелен в одном из мотелей Лос-Анджелеса. Другой — величайшая звезда кантри Хэнк Уильямс, в двенадцать лет встретил чёрного блюзмена, старика по имени Ти-Тот, который показал мальчишке первые аккорды. Уильямс не различал блюз и кантри, играл агрессивно, жёстко и тоже вплотную подошёл к открытию нового стиля. Можно цинично добавить, что он первым подал пример настоящей «рок-н-ролльной» смерти — будучи пьяным, захлебнулся рвотой на заднем сиденье своего автомобиля. Его последний хит — «Мне не выбраться из этого мира живым» стал гимном людей, потерявшихся на скоростных шоссе 50-х. На его могилу ежедневно приходит столько народу, что траву пришлось заменить искусственным покрытием.
      Пионерам рок-н-ролла не везло просто фатально. Техасец Бадди Холли, очкарик с внешностью ботаника, привнёс в рок-н-ролл много нового: ввёл в аранжировку скрипки и женское трио, первым взял в руки «доску» — легендарный «Фендер-стратокастер», освоил новые приёмы игры… В популярности Холли уступал только Элвису. Достаточно сказать, что в Штатах выпущены всего четыре почтовые марки, где увековечены рок-исполнители; на одной из них — Бадди Холли. В зените славы он погиб в авиакатастрофе во время гастролей по Британии.
      Эдди Кокрэн, «маленький король рок-н-ролла», отличный гитарист, выглядел великолепно, пел не хуже Элвиса и сам сочинял свои едкие, наивные, сердитые песни, полные одиночества, скуки, романтики, насилия и безденежья — эти маленькие шедевры мало кто сумел потом перепеть. Ещё одна звезда 50-х, Джин Винсент, настоящий артист с уникальным голосом, должен был стать ответом Capitol на появление Элвиса. Его Be-Bop-A-Lula прогремела по обе стороны Атлантики. Моряк, списанный с корабля из-за травмы, хулиган и дебошир с полуоторванной и кое-как заштопанной ногой, он был настоящий шоумен, ломал гипс на каждом концерте, приходилось искать врачей, чтобы сделать новую повязку, а он пил болеутоляющее и никогда не жаловался. Мало кто терпел его скверный характер. Тяжелые отношения с менеджерами, музыкантами и собственными женами — всё у него было не так. Кокрэн и Винсент — история навсегда связала эти два имени: в 1960 году оба гастролировали в Англии и угодили в аварию, в которой первый погиб, а второй получил травму и надолго сошёл со сцены.
      Схожая судьба постигла Карла Перкинса, кумира Джорджа Харрисона, автора легендарной Blue Suede Shoes. Перкинс не был красавчиком, как Элвис, зато был гораздо более талантливым и музыкальным, он мог стать мегазвездой, но авария прервала его карьеру — по дороге на телешоу автомобиль упал с парома. Перкинс потерял в этой аварии брата, сам получил тяжёлую травму и в большой рок-н-ролл уже не вернулся.
      Чем кончил «настоящий» король — Элвис Пресли, прекрасно известно. В его жизни и смерти полно загадок. Одни его боготворили, другие предавали анафеме. Джон Леннон сказал: «До Элвиса не было ничего», журнал «Роллинг Стоун» писал про него: «Элвис Пресли — это рок-н-ролл». В нём смешалась французская, шотландская, ирландская кровь; одна его прабабка была еврейкой, другая — индианкой-чероки. У него был поразительный нюх на хиты. Он крайне редко выступал как автор, но чужие жемчужины преподносил так, что в дальнейшем они ассоциировались только с ним. В 1977 году, в возрасте сорока двух лет, он умер в своём роскошнейшем поместье по причине, до сих пор не установленной. Хоронили его в закрытом гробу. На могильной плите второе имя Элвиса, Арон, выбито с ошибкой — «Аарон». Среди поклонников ходил слух, что смерть «короля» инсценирована, а его могила — кенотаф. До сих пор масса людей утверждает, что видели его живёхонького то тут, то там.
      Другие случаи были проще и короче, но не менее странны. Историю «Битлов» можно назвать хрестоматийной. Нет смысла рассказывать, как эта группа бросила весь мир к своим ногам, как Леннон заявил: «Битлз нынче популярнее Христа», но мало кто вспомнит Стюарта Сатклифа, их первого бас-гитариста. Очень способный молодой художник, эрудит, тонкий ценитель литературы, Стю провёл в группе всего три года, но оказал на неё сильное и яркое воздействие. Он умер в Гамбурге от кровоизлияния в мозг, после ухода из группы, в апреле 62-го. Ровно через год — день в день — песня «Битлз» впервые попала в хит-парад. Зато все знают, что спустя десять лет после роспуска группы сумасшедший фанат «Битлз» Марк Чэпмен застрелил Джона Леннона. Ни тогда, ни сейчас никто не может объяснить, почему он это сделал. Кстати, распались «Битлз» 10 апреля — в день годовщины смерти Сатклифа.
      «The Rolling Stones» тоже заплатили свою дань: основатель группы Брайан Джонс, без сомнения, был великий гитарист (во всяком случае, уж точно стал бы им), но его жизнь оборвалась в бассейне в его доме, в двадцать семь лет. Одни считают, причиной был героин, другие говорят, убийство подстроил прораб, которому Джонс задолжал за перестройку поместья, но правды не знает никто. К тому времени он уже год как ушёл из группы, писал музыку к фильмам и помышлял о сольной карьере. Самих «Роллингов» тогда преследовали неудачи — популярность шла на спад, записи расходились плохо. Последний диск с участием Джонса назывался «Волею Их Сатанинского величества», он тоже продавался вяло, не спасла дело даже обложка со стереокартинкой. Однако вскоре погиб Джонс, потом на концерте в Альтамонте байкеры «Ангелы ада» прямо перед сценой насмерть забили одного из зрителей — скандал был страшный… А в последующие три года группа разродилась чередой блистательных альбомов, среди которых были такие шедевры, как Let It Bleed, Sticky Fingers и Exile On Main Street, а также лучший (до сих пор) концертник группы.
      Братья Оллмен, Грег и Дуэйн десять лет скитались, собирая группу за группой, и никак не могли добиться успеха. Жутко талантливые, в своей музыке они сплавили блюз, джаз, кантри, госпел, в 71-м получили титул «лучших американских исполнителей рок-н-роллов», а в октябре того же года Дуэйн погиб в автокатастрофе. Год спустя бас-гитарист Берри Оукли врезался на мотоцикле в самосвал на том самом месте, где оборвалась жизнь старшего из братьев. Грег находит новых музыкантов, группа выпускает пару отличных альбомов, но тут (на этот раз от рака лёгких) умирает ещё один ведущий музыкант — Ламар Уильямс, и группа распадается навсегда.
      «Black Sabbath». Их бессменный гитарист Тони Иомми, левша, прошедший школу испанского фламенко, после травмы лишился кончиков двух пальцев правой руки и играл в особых напальчниках. Его неподражаемые, дрожащие, «летаргические» соло вкупе с демоническим рыком Оззи Осборна стали визитной карточкой группы. Сам Осборн заслуживает отдельного рассказа. Уйдя из «Блэк Саббат», он начал сольную карьеру. На гитаре в его новой группе играл Рэнди Роудс — в конце 81-го журнал Guitar Player назвал его «лучшим новым талантом» среди гитаристов мира. Во время гастролей по Штатам шофёр, гримёр и Рэнди арендовали лёгкий самолёт, чтобы слетать на отдых в Лэйкок. По пути в Орландо они ради шутки спланировали на автобус, в котором ехали остальные участники турне. Едва не задев его, самолёт разнёс сосну, после чего врезался в особняк. За пару месяцев до того новый альбом Осборна Diary of a Madman («Дневник самоубийцы») разошёлся более чем миллионным тиражом; при всей своей славе и колоссальном авторитете ничего лучшего создать ему так и не удалось.
      «Led Zeppelin», реформаторы белого блюза, равных которым нет до сих пор, к концу своей карьеры достигли всего, чего можно желать, — богатства, славы, поклонения, любви. Но этого им было мало. Джимми Пейдж (как он любил горько пошутить, «лучший в мире девятипалый гитарист» — в 66-м ему прищемило руку дверью в электричке) всерьёз увлёкся чёрной магией, купил имение Болескин-Хаус на берегу озера Лох-Несс, когда-то принадлежавшее чернокнижнику Алистеру Кроули, и открыл в Лондоне магазин оккультной литературы. В феврале 70-го солист группы Плант попал в первую аварию, сильно повредил голову и порезал лицо. В ноябре 71-го, во время гастролей по Италии, разбушевавшиеся фанаты пробили голову рабочему сцены. В августе 75-го машина, в которой ехали Роберт, его жена и двое детей, попала в аварию, Плант сломал руку и ногу, его жена чудом выжила, дети отделались синяками. Певец был не на шутку напуган, в печати появились предположения, что чёрная магия и колдовство, которыми увлекался Пейдж, навлекли беду на семью Планта, и, хотя тот уверял друзей, что всё это — ерунда, он сделался суеверным и жаловался, что стал жертвой какой-то неконтролируемой, невидимой силы. В конце августа сломал руку басист группы. В песне «Никто не виноват, кроме меня» Плант открыто заявил, что его преследует дьявол и что ему надо спасать свою душу. «На мне верхом едет обезьянка, вцепившись в спину, мне надо начинать жить по-новому». А в 77-м у Планта умер сын; внезапную смерть здорового, смышлёного мальчика трудно объяснить: 26 июля он заболел гриппом, на следующий день ему стало хуже, и по дороге в больницу он скончался. На могиле сына Плант поклялся, что никогда больше не выйдет на сцену, и несколько месяцев просидел дома в депрессии. В августе того же года барабанщик Бонэм попал в аварию и сломал три ребра. Газетчики валили всё на Пейджа и пророчили ему скорую гибель. Но волшебник выжил, умер его ученик: 24 сентября 1970 года Джон Бонэм, лучший барабанщик тяжёлого рока, выпил за вечер три смертельные дозы водки и больше не проснулся. После были сольные проекты и альбомы, ни один из которых даже близко не подобрался к сиянию их былого величия. Странным образом Джон Бонэм продолжил музыкальную деятельность с того света: ливерпульская группа «Frankie Goes to Hollywood» использовала забитый в сэмплер звук его барабанов. Что удивительно — Элвис Пресли весьма нелестно отзывался о творчестве «Битлз» и «Роллинг Стоунз», но с большой симпатией относился к музыке «Лед Зеппелин» и не раз с ними встречался.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24