Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Магнолия

ModernLib.Net / Фантастический боевик / Шатилов Валентин / Магнолия - Чтение (стр. 6)
Автор: Шатилов Валентин
Жанр: Фантастический боевик

 

 


Глава V ВЗАПЕРТИ

1

В серых предрассветных сумерках ее вели мимо зловеще дыбящихся столбов, торчащих бревен.

«Это, наверно, и есть их спортивный комплекс. Тот, что Виктору так понравился», – догадалась Магнолия. Ей хотелось остановиться и оглядеть все повнимательнее, но она боялась, что солдат, идущий позади с автоматом наизготовку, опять зло крикнет: «Вперед! Вперед! Не останавливаться!» И идущие по бокам опять злобно направят на нее автоматы. Совсем молодые, невыспавшиеся, ненавидящие ее солдаты…

Всей кожей она ощущала окольцовывающее ее тяжелое поле их ненависти – скопившейся, выкристаллизовавшейся до сверхтяжелого состояния за последние два месяца.

Да, уж теперь-то она их понимала: основания для страха, для ненависти были. Все эти военные – в фуражках, в касках, в пилотках – не зря все они ее опасались. Как ужасны происшедшие события! И ведь она не хотела идти с Виктором! Зато теперь она точно знала, что это из-за нее, из-за маленькой бедной Магнолии Харбор столько людей мучалось в караулах, в нарядах, в строевой подготовке!

Довольно странно, но вдруг она поймала себя на том, что не знает значения слова «наряд». То есть знала, конечно: это платье или костюм, или еще что-нибудь в том же роде. Нарядное, одним словом. Но в данном случае «наряд» – это было что-то иное – неприятное, унизительное, даже гадкое. А вот что конкретно – она никак не могла вспомнить.

Вспомнить? Или узнать? Как это – узнать? Ее конвоируют, ведут куда-то, ни с кем разговаривать не разрешают – как же она может что-то узнать?

Но она, несомненно, кое-что узнавала, пока шла под конвоем. И про неприятные наряды, и про дембель, который давно уже должен бы быть, но неизвестно когда теперь будет. И вообще про жизнь солдат. Не жизнь даже, а череду промежутков между подъемом и отбоем.

Этот способ узнавания был каким-то таким странным. Непонятно каким даже. Но стыдным. Будто подглядывание в женскую баню. (Фу-у… Это что еще за новости? Магнолия совершенно ничего не понимала: зачем нужно подглядывать в баню? И что такого уж особенно постыдного для нее могло находиться в женской бане?)

Это все было крайне неуютно.

Магнолия смотрела вперед – в серую, устало напряженную спину автоматчика, шагающего первым, спину, слегка покачивающуюся при ходьбе из стороны в сторону. Как маятник посреди окружающего полумрака. Магнолия смотрела и чувствовала странное сродство с этой спиной. Будто это она шагала впереди. И ноги в сапогах были тяжелы, подошвы прямо огнем горели, веки какие-то шершавые: как мигнешь – прямо шуршат, так трутся друг о друга. Но голова ясная будто и не было бессонной ночи.

Эту спину Магнолии было жалко. И стыдно перед ней. Да нет же – не перед ней! Позади нее. Тут, правда, какая-то явная неувязка… Но это не сейчас. Сейчас она была расстроена другим: подумать только, как она жила! Гуляла, растения смотрела, с Виктором по саду лазила… А эти бедные люди из-за нее столько притеснений вытерпели. И еще терпеть будут. Они же подневольные – служба. Присяга. Устав.

Она шла сжавшись, судорожно стараясь не сбиваться с маршевого шага, заданного конвоирующими. Это ж она была источником их неприятностей! И теперь она изо всех сил старалась не раздражать их еще больше, не добавлять неприятностей к тем, что уже скопились…

2

С этой точки зрения здесь было даже лучше, чем на улице, – не было солдат. Не было их казарменной подневольной жизни, которая все длилась и длилась, потому что на свете существовала некая Магнолия. Не было их ненависти. Здесь, в этой комнатушке, она по крайней мере была одна. Хотя и взаперти.

Она – взаперти? Еще одно новое ощущение. А ведь только что в Космос летала! Будто и не она. Даже не верится.

Наконец-то захлопнули обитую жестью дверь и тишина, прохлада. Так спокойно. Окошек нет. Лампочка только вот слишком яркая – уж очень. Да и как-то зябко тут. Сыровато. Вон прямо влажный потек на штукатурке – побелка вспухла, отвалится вот-вот.

И так вдруг заныло, застучало кровью багровое утолщение на руке… И все вокруг стало бессмысленно, безнадежно. Побелка отслоится окончательно и упадет. Военные придут, откроют дверь, будут на нее кричать, требуя, чтоб она им что-то рассказала. Не те солдаты, что конвоировали ее сюда, – те могут просто злиться, но потом выкричат свои чувства, да и остынут. Им после этого даже легче станет… А к ней придут те военные, что в фуражках. Те, для которых выкричаться – не цель. И даже подавить ее волю – не цель. Слишком мелко. Да и сама она – слишком незначительна. Кто она такая? Какой-то этап в их большой игре, некий поворот, что надо преодолеть – и играть дальше.

Магнолия стиснула кулачки, присела на деревянный топчан, торчавший в углу неряшливо обструганными досками.

Боже мой, как это пугает, когда тебя никак, ну никак не воспринимают, не ценят. И совсем не любят – ни капельки…

Вот сидят они сейчас в своей главной штабной комнате, обсуждают, что бы из нее вытянуть такое… А может быть, и выбить – это, мол, неприятно, но необходимо. Родина нам не простит, если мы не… И вот встает такой толстощекий увалень. Жирком оброс и голос писклявый – а требует все того же: раздавить это осиное гнездо! Он ведь еще тогда предупреждал… это была ошибка с самого начала… – А у самого перед глазами стоят такие желтенькие, такие долгожданные генеральские звездочки на погонах.

Магнолия заинтересовалась. Ведь она их действительно видела. Слышала. Какое-то реальное обсуждение своей участи, происходящее где-то рядом, недалеко – да чуть ли не прямо над головой, в штабной комнате. Правда, слышала и видела как-то изнутри – через их мысли. Такого до сих пор она за собой не замечала.

Магнолия улыбнулась, уселась поудобнее, укутала голые коленки ветхим, серым от старости байковым покрывалом, что мятой бесформенной кучей валялось на топчане, и попыталась разобраться в своих ощущениях.

Ну, во-первых, так воспринимать мир было сложновато. С одной стороны, вроде бы большое преимущество: ты сидишь здесь, взаперти, а они у тебя как на ладони. Но, с другой стороны – видишь-то чужими глазами. Сразу чуть ли не десятком чужих глаз!

Одна штабная комната, но с пяти точек зрения приобрела вдруг какой-то дикий вид – как бы вывернулась наизнанку.

У Магнолии даже голова закружилась! Она покрепче схватилась за край топчана, чтоб не свалиться на пол в случае чего. Но уже через минуту легкая тошнота вроде пропала. Не так все и сложно, надо только помнить: раз их пятеро и все сидят вокруг стола спинами к стенам, то и она воспринимает стены той штабной комнаты как находящиеся за спиной. Все четыре стены – у нее за спиной. Сомкнулись, наложились друг на друга, ужались – чуть ли не в одну точку. А стол, вокруг которого там все сидят, тот наоборот: расширился, расползся, охватывая ее неестественно вспучившимся кольцом. И на его солнечной блескучей поверхности лежали сразу десять ее локтей. Как бы ее. Но десять – вот в чем неудобство! И мысли разные в голову лезут. Штук пять или даже шесть.

Постой, а откуда шестая?

Фу ты! Это ж ее собственная. Но какая она невзрачная, тусклая. Даже не мысль, а ощущение. Однако как разительно ее тусклое ощущение отличается от вальяжности штабной пятерки, возложившей свои локти на стол. Уж им-то вполне хорошо – там, за этим столом. А она явно ощущала неудобство. Мелкое, но неприятное.

Все еще не выходя из состояния погруженности в головы других людей, она неуверенно повела ладонью перед лицом – как бы отмахиваясь от чего-то. Но ощущение неудобства все усиливалось.

Пришлось отвлечься. Вернуться к себе – в крепко запертое помещение без окон.

Она сладко потянулась – будто со сна. Глубоко вздохнула и осмотрелась.

Все вроде было тихо по-прежнему. Гнетуще тихо. И очень чесалось под правой коленкой.

Приподняв за скользкий от времени край байковое одеяло, она осторожно заглянула под него.

На гладкой коже голени сидели какие-то насекомые. Их тельца торчали из ноги как две миниатюрные черные щепочки. Еще несколько таких же черных маленьких козявок медленно, но вполне ощутимо карабкались по ноге вверх от щиколотки.

До этого Магнолия не имела никакого опыта общения с кровососущими. Она даже не знала такого слова: «блоха». И не подозревала о существовании Рекса – кобеля боксерской породы, родного и близкого существа для полковника Васина. А между тем полковничий Рекс всего несколько часов назад мирно спал на этом топчане, и непонятное жжение, ощущаемое Магнолией как раз в районе пребывания двух насекомых, объяснялось предельно просто. Так просто, что даже неопытная Магнолия наконец-то поняла.

Вскрикнув, она вскочила на ноги. Негодующе замахала на наглых козявок руками, беспорядочно закричала:

– Вон! Уйди! Фу!

Какая-то судорожная брезгливость не позволяла ей прикоснуться к их черным тельцам.

Некоторые козявки послушались, исчезли с ноги. Штуки же три упорно продолжали ползти вверх. И рядом с ними вдруг возникла еще одна – мгновенно, как бы из ничего. То ли вернулась одна из прежних, то ли новая.

«Они умеют перемещаться в пространстве, как я!» – панически подумала Магнолия. И затрепетала, представив, как такие козявки устремляются на нее со всех сторон, со всех концов света, облепляют ее ноги, голову, грудь черным шевелящимся движением…

– О боже! – ужаснулась она и гадливо, ладонью, стряхнула с ноги оголодавшую без боксерской крови живность.

И даже не заметила, когда отпрыгнула от топчана к середине помещения. Ее трясло, пальцы дрожали.

– Боже, боже… – повторяла она, как заведенная.

3

А рядом тихо смеялись. Она не услышала – она почувствовала. Как раньше чувствовала разговор в штабной комнате.

Смеялись явно над ней. Хохотало несколько человек – два, может, три.

Магнолия растерянно завертела головой, пытаясь понять: кто это смотрит на нее и смеется. Но нет – что это она, в самом деле! – ведь нигде ни оконца, ни даже щелочки. Нету никого! Нету даже глазка в тяжелой двери, обитой металлическими листами.

Но на нее явно смотрели. И потешались, подглядывая. Какие-то невидимые, маленькие, тихие – наподобие тех кровожадных козявок, что только что покушались на кожу. Этих тоже хотелось прижать ногтем к чему-то твердому и надавить – так, чтоб квакнули и раскололись.

Магнолия почему-то представила смеющихся в виде крохотных стеклянных шариков. Но нет – они были не маленькие. И хохотали от души, во все горло. Просто они были довольно далеко.

Магнолия попыталась сосредоточиться на этих троих, на подглядывающих, но не смогла… Она не видела их! Почему?..

Почему? Да очень просто – потому что смотрела сейчас их глазами. А они друг на друга не глядели. Они пристально смотрели на нее. И это совершенно зацикливало ее восприятие – сбивало с толку, не выпускало сознание из ее закупоренной комнатенки…

Магнолия даже губу закусила от обиды – и смех прекратился.

У двоих по крайней мере. Третий все продолжал хохотать. А эти двое напряглись, почуя неладное, – слишком уж открыто Магнолия показала свое возмущение – она показала, что слышит их.

– Вот ведьма, – отчетливо сказал один. А другой тревожно пробормотал:

– Молчи, а то накликаешь!

И третий наконец перестал смеяться.

Они смотрели на нее во все глаза, и эти глаза – длинные, как змеи, – лезли через стены, через несколько стен, извивались под землей, проползали даже через такую, вроде бы неприступную, обитую железом дверь.

Дверь.

Магнолия внимательно посмотрела на дверь. Дверь была сравнительно небольшая, и на ней сосредоточиться было легче, чем на обширном пространстве окружающих стен.

Те трое притихли. Но они смотрели – и этого для нее уже было достаточно.

Медленно, стараясь четко контролировать свое приближение по восприятию одного из троих, Магнолия подошла к двери.

Да, похоже, она не ошиблась. Глаз одного находился здесь – она явно видела, что для него с каждым шагом становится все больше и больше. Его глаза видели уже только ее огромное, неестественно выпуклое лицо. («Как в том зеркале», – подумала она. В каком это? Да в том. Она заглянула в комнату к Юрку, а его не было, и на столике, рядом с электробритвой лежало небольшое круглое зеркало – с одной стороны обычное, а с другой – она посмотрела, и было так смешно: огромные губы, огромный нос, как не ее, а лобик ма-аленький… Но тут зашел Юрок и, как всегда, рассердился, сказал стальным угрюмым голосом: «Чего надо?» – и забрал зеркало. А она растерялась, забыла, что надо, забормотала: «Я только хотела, хотела…» – и убежала, не договорив.)

Не отвлекаться!

Вот, отвлеклась и потеряла того, который смотрел на дверь. Все опять поплыло, расстраиваясь и деформируясь. Магнолия качнулась, теряясь во вновь вспучившемся пространстве, но устояла.

Закрыла глаза, напряглась, перебирая рассматривающие ее взгляды: не этот – этому она видна почти вся, причем сбоку. Этот? Он смотрит ей в спину… А этот – вот он, нашла! Этот, стиснув зубы, глядит в ее огромное, выпукло-лягушачье лицо. Ну и рожу же он видит! Но откуда? Из какой щелки он умудряется подглядывать?

Магнолия открыла глаза – нет, тускло поблескивающая кованым железом дверь выглядела совершенно монолитной… И вдруг Магнолия придумала!

Закрыв снова свои глаза, чтобы лучше видеть чужими, она осторожно, как слепая, подняла руку и повела ладонью перед собой – прямо по неприятно-холодной жестяной поверхности.

Оп-па! Потемнело – будто выключили свет. Она отдернула руку – и опять: очень крупно – ее лицо. Руку на прежнее место – и вновь свет померк.

Под пальцами не было щелки. Наоборот – явственно ощущался бугорочек. Магнолия удивилась и открыла глаза. Приподняла палец, заглянула – над поверхностью двери слегка выдавалась шляпка гвоздя. Такая – закругленная. Да вот их на двери сколько набито!

Набито много, но эта шляпка была не как все.

Магнолия поковыряла ее ногтем, серебристая краска чуть отколупнулась, и под ней явно заблестело стекло.

О, да это просто подсматривающий глазок! Может быть, телекамера портативная. В каком-то шпионском фильме по видику что-то этакое было.

А она-то уж напридумывала какие-то глаза, тянущиеся под землей и торчащие из стен!

– Она руками… пальцами видит! – задыхающимся шепотом сообщил один из трех подглядывающих. Который – Магнолия не поняла, да у нее и не было желания разбираться в этих бесстыдниках. Ей хотелось одного: ударить по этому воровскому глазку – так, чтоб осколки брызнули во все стороны!

Но – она внимательно огляделась – ничего в каземате этом не было. Ничегошеньки такого, чтоб взять и ударить. Разве что кинуть один из этих кусков, что плавают прямо в воздухе? Этим, конечно, стекла не разбить, но хоть замазать, забрызгать, может, удастся – по-настоящему, а не так, как этой серебряной краской было замазано, что через нее глазок все прекрасно видел…

Магнолия так увлеклась поединком с подглядывающими, что даже забыла удивиться плавающим вокруг, прямо в воздухе, никогда не виданным желтоватым пушистым комочкам. Она просто протянула руку, схватила ближайший, проплывавший мимо, и, размахнувшись изо всей силы, запульнула его в лжегвоздик.

Комочек полетел правильно, как она и хотела, но не шмякнулся, не залепил подглядывающее око, а втянулся в него как в трубу. И не успела

Магнолия удивиться, как он уже вылетел там, в другой комнате, довольно далеко отсюда. Вылетел со страшным грохотом, со звоном осколков прямо из экрана взорвавшегося монитора.

Магнолия наконец-то увидела этот монитор – глазами двоих, обернувшихся на грохот взрыва. Увидела мельком и всю комнату, вернее каморку, в которой помещались еще два таких же монитора.

Нет, не таких – этот теперь стоял черный, полупустой, как закопченное поддувало в угольной печке, что была в подвале их дома. Он даже еще и дымился. И перед этими оплавленными останками монитора корячился на полу, зажимая лицо руками, пожилой, седой мужчина в простой клетчатой рубашке – вовсе не форменной, не солдатской. Из-под ладоней у него вытекал красный кровавый ручеек, и чистые алые капли заливали его светлые летние брюки – тоже совсем не солдатские.

У Магнолии внутри все так и оборвалось.

– Что я наделала… Ему же больно… Что я наделала… – забормотала она испуганно.

Закрыв глаза, она видела, как двое подняли третьего, как уговорили его сесть, промокнули носовым платком под носом, на подбородке, проверили, нет ли глубоких порезов.

Порезов особых не было, кровь хлестала из носа, поэтому его постарались посадить так, чтоб голова была запрокинута. А сами все опасливо оглядывались на свои работающие мониторы. На нее. На ее сгорбившуюся перед железной дверью фигурку. Комочки, плавающие вокруг Магнолии, на их мониторах видны не были.

«Что же это за комочки такие?» – запоздало спохватилась Магнолия, открывая глаза.

Комочки были нежно-желтенькие, полупрозрачные. Они мягко, приятно щекотали кожу, проплывая мимо.

Магнолия набрала их в ладонь штук пять. Попыталась слепить, как снежок, но они не лепились. Вертко выскакивали из пальцев, разлетались в стороны, как маленькие упругие теннисные шарики.

Со стороны она, наверно, напоминала сумасшедшую: ловит что-то невидимое – хватает, мнет воздух…

Магнолии стало неловко – она видела, с каким ужасом и отвращением таращится на нее парочка из далекой каморки – такой же закупоренной, как и ее каземат. Эти трое явно были не военными. И Магнолия вдруг ясно почувствовала, что военные – в том числе и те важные военные, что собрались на совещание наверху за своим полированным столом, – что они не знают о существовании этой троицы. Подглядывающая троица была из некоей конкурирующей организации.

Но и они были люди подневольные. Хоть и без формы. Они бы и рады не подглядывать, и вообще смыться, если б только можно было, – вон как смотрят… Сбились в кучу подальше от работающих мониторов – и жалко их, и противно в то же время.

Чтобы все это прекратить, Магнолия взяла в каждую ладонь по мягкому ласковому кусочку и, прикрыв для верности веки, шагнула к боковой стене – в направлении второго замаскированного глазка.

4

Дело было сделано. Теперь по крайней мере она точно была одна – без соглядатаев.

Военный совет в штабной комнате – наверху, почти точно над головой, – шел своим чередом. Балабонил вовсю, но она не вслушивалась – это было не важно. Сейчас, во всяком случае.

Сейчас решить свою судьбу должна она одна. А для этого нужно как минимум достаточно хорошо ориентироваться в силах противника.

Вообще-то неплохо было бы присесть – с этими разборами Магнолия чувствовала себя несколько уставшей: побаливали мышцы на руках, ногах, под кожей время от времени пробегал как бы сквознячок, и кожа в этих местах вставала дыбом.

Но куда сядешь – на топчан, к насекомым?

Магнолия вздохнула, поправила выбившуюся прядку волос, закрыла глаза и мысленно осмотрелась.

Ватная тишина карцера как бы раздвинулась, выпуская ее из своего серого плена. Вокруг засветились, запульсировали теплые неясные блики. Каждый из бликов был человеком. Их было много – и все солдаты.

Легче всего было добраться до трех самых ближайших. Эти трое были: постовой у двери штабной комнаты, постовой в коридоре барака, постовой у входа в барак.

Магнолия поочередно осмотрелась глазами каждого из них.

Помещения, открывавшиеся взору первого, дежурившего у двери штабной комнаты, были малоинтересны. У Магнолии от них осталось впечатление казенной, резко освещенной лампами дневного света пустоты.

Второму постовому был виден первый. Даже вряд ли можно было назвать этого второго постовым. Он не стоял (о, как ему позавидовала Магнолия!) – он сидел, небрежно опираясь локтем левой руки на небольшой, но, судя по его ощущениям, очень устойчивый столик. На столике скучал нежно-зеленый телефон без диска, лежала какая-то незначительная бумажка, а на душе было легко и в голове вертелась – то уходя, то опять наплывая, – завершающая фраза из услышанного утром анекдота: «А чего тогда хвастался?»

Магнолия анекдота не знала, фраза казалась ей бессмысленной. Но и ей передалась та безоблачная веселость, которая охватывала дежурного (так она для себя обозначила сидящего).

Взгляд дежурного рассеянно блуждал из стороны в сторону, что дало возможность Магнолии как следует осмотреться.

Столик с телефоном стоял на перекрестье коридоров. Три из них уходили в глубину барака (Магнолия ориентировалась по ощущениям дежурного). Один упирался в дверь штабной комнаты. Тот, лицом к которому сидел дежурный, вел к наружной двери. Между прочим, этот коридорчик имел одно ответвление, и Магнолия вдруг с радостью осознала, что именно это ответвление спускается к ее каземату.

Так, топография барака в общих чертах ясна. А что же снаружи делается?

Глазам третьего постового, замершего у двери казармы, открывался еще не виденный Магнолией уголок хозяйства военных. Когда утром, в предрассветных сумерках, ее вели сюда, она не рассмотрела все как следует – а если честно, то даже и не подумала об этом. Теперь же все удалось рассмотреть спокойно.

Прежде всего за дверью казармы было очень зелено – наверху шумели листьями старые толстые деревья, внизу, вдоль аккуратных асфальтированных дорожек, стоял очень как-то прямоугольно подстриженный кустарник, а стена барака напротив была почти вся под шубой плюща. Прелесть, а не уголок! Особенно после спертой тишины каземата.

В перспективе – там, куда уходила дорожка, между живой, качающейся зеленью была видна серебрящаяся под ярким солнцем полусфера какого-то ангара. Но это если смотреть в ту сторону. А если в эту, то дорожка вела к широким двустворчатым дверям длинного приземистого сарая под красной черепичной крышей.

А ну-ка, ну-ка!

Сарай был побеленный, ухоженный, но Магнолия не могла его не узнать – и ахнула от изумления. Это был ее сарай! Тот самый – растрескивающийся, осыпающийся своей глинобитной стенкой в их сад! Но с солдатской стороны он, оказывается, был – ух ты! – холеный, сияющий свежей побелкой, молодцеватый.

Так вот где она находится! Совсем рядом с домом, совсем рядом с вечно занятым и вечно недовольным Юрком, совсем рядом с уютной, налаженной жизнью… О, как Магнолии захотелось туда, домой… Да вон же они, вон – верхушки пирамидальных тополей, это же граница сада – там, где кончается сарай…

5

И тут картинка – такая яркая, будто она видела все собственными глазами, –

вдруг замутилась, потускнела, растворяясь. Магнолия все стояла с зажмуренными глазами, ждала – непонятно чего, – но видела лишь обыкновенную, чуть красноватую черноту.

Магнолия затрясла головой, пытаясь сосредоточиться, пытаясь опять нащупать среди мрака островки сознания находящихся неподалеку людей, но это оказалось столь же невозможно, как… ну, как укусить себя за локоть, что ли, приподнять себя за уши над полом, – словом, невозможно, как любое невозможное дело. Странно, что всего минуту назад она считала это не просто возможным, а само собой разумеющимся. Очень странно.

Сбившиеся волосы щекотали мокрый от пота лоб. Стоять посреди карцера, крепко зажмурившись, было неловко. Магнолия глубоко вздохнула, как бы переводя дух, откинула волосы с мокрого, горячего на ощупь лба («И чего это я так упрела?»), в некотором недоумении оглянулась по сторонам.

Что она здесь делает? Домой, скорее домой! А тут, как назло, все кончилось. Даже мягкие комочки, беспрестанно летавшие вокруг, исчезли. Она одна. Руки бессильно висят плетьми, а железная дверь… дверь заперта.

Магнолия приблизилась к ней, подергала, как бы проверяя («А ведь и действительно – заперта!»), уже собиралась отойти – как вдруг почувствовала слабинку. Железная-то она железная, но…

Магнолия держала ладонь на гладкой металлической поверхности и – да, да, точно! – ощущала, что эта поверхность под ладонью делается шероховатой… как бы истаивает, теплеет… как песок под полуденным солнцем в их песочнице. (Им во двор специально привезли песочницу. «Как маленьким!» – бросил презрительно Виктор, но потом она ему же и помогала прокладывать в песчаной горе дороги, строить норы-дворцы, искать маленькие гладкие обломки – по словам Доктора, окаменевшие зубы доисторических рыб… Здорово было!)

Магнолия отвела руку. На гладко-пестрой оцинкованной поверхности двери четким бурым пятном выделялся отпечаток ее ладони.

Она внимательно осмотрела ладонь. Вроде бы ничего особенного. Кожу немного покалывает. Слегка, довольно приятно. Ладонь чуть запачкана – чуть вроде припорошена бурой пылью. Будто провела ладонью по верху пыльного шкафа. А в остальном рука выглядела вполне нормально. Магнолия для пробы еще раз медленно провела рукой по двери. На металле протянулся вполне различимый след пятерни. Металлическая поверхность явно разрушалась от ее прикосновений. Нет, она все-таки невероятное существо. Еще и энергию какую-то излучает – какова девчонка! Даже жалко, что так рано расправилась с теми, подглядывавшими… Хоть они бы оценили…

Она стояла, возложив ладони на дверь, ожидая, что с минуты на минуту дверь разрушится под ее огненосным прикосновением, рассыплется в бурую металлическую труху. Она была великолепна! Только вот дверь все не разрушалась и не разрушалась…

Магнолия отняла набрякшие горячей краснотой пальцы, осмотрела оставленные следы, попробовала металлическую поверхность ногтем.

Не то чтобы поверхность совсем уж не разрушалась. Разрушалась, конечно. Но как-то очень уж медленно. Даже на миллиметр в глубину не продвинулась! Сколько ж это времени надо стоять вот так, излучать, прежде чем в двери прогорит хоть малюсенькая дырочка?

А ведь это идея – насчет дырочки! Не распылять свою энергию на всю ладонь (даже на две ладони!), а сконцентрировать ее на одном-единственном пальце. А прогорит дырочка – тогда уж посмотрим, как ее расширить.

Несколько приободрившись, она приставила указательный палец примерно на середину отпечатка пятерни и стала ждать.

Ноготь так и налился кровью – стал аж черно-малиновым. И ощущеньице было уже не просто тепленького, а прямо даже горячеватого. Очень даже. Так и тянуло отдернуть палец и подуть на него. Магнолия довольно долго не уступала этому порыву, но в конце концов не выдержала…

После дутья палец вроде чуть поостыл, и она решила проверить результаты своих усилий.

Оказалось. Боже мой, да это просто смешно! Это ж не результат, это ж… Ну просто руки опускаются…

Вот так Виктор однажды пилил железный штырь. Надумал делать пистолетик, быстро нашел подходящую деревяшку, подстругал ее перочинным ножиком – получилось что-то вроде похожее. Но явно не хватало ствола или – как там оно называется? – дула, в общем, того, откуда пули вылетают. Недолго думая, Виктор подобрал около сарая толстый железный штырь, прикрутил леской к деревяшке – солидненько так получилось. Только длинноватый штырек попался – слишком выпирал. Но Виктор слетал к Юрку, выцыганил ножовку по металлу и пристроился здесь же, возле сарая, на бревнышке отпиливать до подходящего размера. Буквально несколько раз провел – глядь, поперек ржавого штыря пропилилась такая блистающая белая борозда! Как Виктор тогда расхвастался! «Видала: дело мастера боится!» А потом пилит-пилит дальше, пилит-пилит – бороздка какая была, такая и осталась. Разве что опилок блестящих прибавилось. Вот так мучился он мучился – минут двадцать! Или даже сорок. Потом принялся гнуть этот штырь по месту распила – отломить хотел. Куда там! Вроде уже и согнул – а разогнуть не может. Да злится! Кричит, зубами скрипит! Так и бросил свой пистолетик, не доделал.

«Ну уж дудки!» – Магнолия сжала кулаки. Одно дело – пистолетик, а другое дело – здесь. Я эту дверь добью!

И вновь со всей решимостью она приступила к двери. И уже не отступала, не дула на палец, хотя припекало основательно. И ее усилия увенчались успехом: палец провалился сквозь металл!

Отдернув руку, она заглянула в дырочку. То, что она там увидела, ее поразило крайне неприятно. Дырка была не насквозь – куда там! – преодолен был только первый слой дверной обшивки. Под металлом явственно проглядывало дерево. О, как это было тоскливо… Столько времени потрачено, а еще деревянная дверь, еще металлическая обшивка с той стороны…

– Вот же… – Магнолия запнулась, мысленно пытаясь подобрать подходящее определение, и закончила совсем ругательно: – Гадины!

Подумала и прошептала упрямо: «Нет уж – пробьюсь!»

Но это было только благое пожелание. Когда она снова приставила к двери указательный палец – вернее, вставила его в дырочку, – выяснилось, что от соприкосновения с деревом палец не нагревается и ничего не излучает.

Она попробовала опять на металлической поверхности – там работало: между кожей и металлом происходило как бы короткое замыкание, и металл хоть и медленно, но превращался в труху. А вот с деревом – ну никак! Нет короткого замыкания, и все…

6

С холодным презрением глядела Магнолия на плоды своих усилий. Что, доигралась? Эта игра ей совсем не нравилась. Ну ни капельки. Ведь ничего нельзя поделать. Дурацкая игра какая-то. А с какой стати что-то делать? Вот не буду больше ничего делать – стану вот и буду стоять!

Стоять-то, конечно, можно – но это, наверно, один из самых худших вариантов участия в игре. Уж таким образом из игры точно не выберешься держи карман! Единственный выход – постараться выломиться из правил. Так сказать, убежать с шахматной доски.

Магнолия вспомнила огромный, голубовато-ослепительный земной шар, ледяную, бесшумно распрямляющуюся металлическую паутину, затягивающую ее руку, и машинально глянула на эту руку. Да нет, вот она, здесь, не осталась в космическом пространстве. И синяк на месте.

Магнолия так задумалась, покусывая губу, что вздрогнула и перепугалась, когда ключ со стуком вошел в замочную скважину с той стороны двери и два раза повернулся, звонко пощелкивая.

Отпрянув от двери, она замерла. «Что ж это будет, что?» – сжав руки у подбородка, она затаилась – такая беззащитная, такая неловкая…


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15