Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Дука Ламберти (№1) - Венера без лицензии

ModernLib.Net / Детективы / Щербаненко Джорджо / Венера без лицензии - Чтение (стр. 11)
Автор: Щербаненко Джорджо
Жанр: Детективы
Серия: Дука Ламберти

 

 


– Надо подниматься, – сказал Давид.

Конечно, надо немедленно подниматься: человек, который оглушил Альберту и перерезал ей вены, который повез Мауриллу в Рим, чтобы утопить ее в Тибре, по малейшему подозрению убьет и Ливию Гусаро.

– Будем ждать, – решил он.

Наверно, он тоже позеленел, по крайней мере, ощущение было такое, что кожа на лице стала зеленая.

– Но этот тип убил Альберту, он ехал за нами всю дорогу в тот день!

– Я знаю. Но пока мы будем ломать дверь, он десять раз успеет убить Ливию.

Он объяснил Давиду простую и безвыходную ситуацию. Единственная их надежда – что этот тип ни в чем не заподозрит Ливию, что они ее сфотографируют и дадут ей уйти, как, наверное, многим девушкам, прошедшим через их руки. Собственно говоря, почему он должен ее заподозрить? После встречи с синьором А Ливия ни с кем не виделась, не сделала ничего подозрительного, вышла из дома и поехала прямиком в фотоателье. Ливия – девушка умная и знает, что от нее требуется. К тому же, если б у этих типов возникло хотя бы смутное подозрение, то они и близко не подпустили бы сюда Ливию, а смылись бы, и все. Они просто надзирают, а не подозревают. Поспеши он с Давидом на выручку Ливии – только разоблачит ее и подставит под удар. Лучший способ ее спасти – не трогаться с места и ждать, пока она выйдет.

– А если не выйдет?

Тревога юноши действовала ему на нервы, сам он хоть берет на себя труд ее скрывать.

– Не могут же они вечно там сидеть? Или они ничего не подозревают, отснимут Ливию и дадут ей уйти, или, заподозрив что-то, попытаются сбежать.

– А Ливия?

Да хватит, в конце-то концов, он тоже думает о Ливии – нет, не думает, он молится за нее! Поэтому Дука не ответил.

В часе шестьдесят минут, и они размеренно текли одна за другой; здоровяк, спавший в развалюхе, пробудился от тарахтенья трактора на дороге, посмотрел на мир за окном, на «Джульетту» и на двоих мужчин, составлявших часть этого мира, затем, видимо, вспомнил про пять тысяч, закурил и начал размышлять – вероятно, о том, как их потратить. Сейчас всего двадцать пять минут третьего, кто знает, сколько времени нужно, чтобы отснять пленку «Минокса»? Дука этого не знал: все зависит и от фотографа, и от модели, – но во всяком случае не меньше получаса.

Умом Давид понимал, что сейчас лучше помолчать, но не сдержался, потому что был уже на пределе.

– Мы не можем вот так просто стоять тут и ждать.

– Можем. – Дука взглянул на часы: прошло как раз полчаса с тех пор, как Ливия подъехала на такси. – Только это мы и можем – стоять и ждать.

Но наконец наступила развязка: они увидели, как двое выходят из подъезда «Улисса»; водитель «мерседеса» теперь уже выказывал признаки спешки, благодушия как не бывало; не более тысячной доли секунды они подождали в надежде, что из этого храма ацтеков выйдет и Ливия, но те были вдвоем и направлялись к машине – значит, это бегство.

– Попытайтесь задержать их, – велел он Давиду.

У тех почти триста метров форы, зато у них машина на ходу, даже дверцы открыты, осталось только включить зажигание. А те пока еще открывали дверцы.

В мгновение ока Давид рванул с места, заглотил отделявшее их расстояние и едва не врезался в нос «мерседеса».

Тот вильнул в сторону, вырулил на дорогу к Мельпо (дорога на Милан, где он мог затеряться в потоке машин, теперь для него закрыта), и Давид потерял несколько секунд, пока разворачивался. Человек за рулем «мерседеса», видимо, чувствовал себя вполне уверенно на пустынном шоссе, к тому же он выиграл у противника метров триста, а то и больше, и пошел прямо, как реактивный лайнер. Тогда Дука сморозил большую глупость:

– Даже если сейчас не догоним – ничего страшного, все равно им от нас никуда не деться.

– Да я их уже догнал, – отозвался Давид.

Он не просто чувствовал себя уверенно за рулем, он был на взводе от дикой ярости. И опередил «мерседес», словно тот был каким-нибудь дряхленьким мотоциклом, перегородив ему дорогу.

– Осторожно, они опять могут свернуть, – предупредил он Давида. (Надо было еще предупредить, что они могут открыть стрельбу, но он этого не сделал: если у них есть оружие, то всякие предостережения бесполезны.)

Они действительно попытались свернуть, видимо, надеялись оторваться, выскочить из машины – и бегом в поля: значит, не вооружены, а раз не вооружены – считай, покойники, потому что тропинка, которую они на сей раз избрали для бегства, была стометровым тупиком, упиравшимся в старую развалюху.

Из-под колес вылетали куры, пес на длинной цепи залился лаем, как будто тоже хотел взлететь, крестьянка в шортах, лифчике и соломенной шляпе застыла с вилами в руках, увидев взрыв на дороге – потому что это было не торможение, а настоящий взрыв. Дверцы обеих машин открылись синхронно, однако они с Давидом оказались проворнее; Дука зацепил садиста, прежде чем тот успел сообразить, что происходит, и одним ударом в живот растянул его, визжащего, злобного, в пыли перед развалюхой.

Второму Давид ничего не сделал, только схватил за руку, но извращенец задыхался и истерически вопил: «На помощь! На помощь!» Впрочем, это было не так уж глупо с его стороны, ведь если бы ему удалось хоть на минутку вызвать переполох, внушить всем, что он честный гражданин, на которого напали бандиты, то, возможно, под шумок и успел бы скрыться.

Дука оставил на земле мяукающего садиста (пусть благодарит судьбу, что он не пропорол ему живот, ведь удар ботинком был рассчитан именно на это) и занялся извращенцем; он еще не знал, что тот извращенец, но манера кричать навела его на такую мысль, и ему хватило одного внимательного взгляда в лицо, чтобы утвердиться в своих подозрениях.

– Носом в землю, сволочь! – сказал он.

Столь неожиданная просьба заставила извращенца на мгновение умолкнуть, затем из чисто женского духа противоречия он еще выше вскинул голову и еще громче заорал: «На помощь!» – а Дуке только того и надо было, он врезал ему в кадык. Как медик он, пожалуй, не смог бы объяснить, что случается с кадыком после такого удара, но, видимо, что-то все же случается, поскольку извращенец резко оборвал вопли и привалился к Давиду.

– Полиция, – сказал Дука.

Старый, но крепкий на вид крестьянин появился неожиданно. Дука сунул ему под нос членский билет Ассоциации медиков (из какой-то нелепой сентиментальности он всегда носил его с собой в бумажнике).

– Это преступники, они убили двух женщин, нам надо где-нибудь их запереть.

Подошел парень, за ним старуха, двое ребятишек; с трудом, но все они поняли, что происходит, – как не понять слово «полиция!».

– В конюшне, что ль? – спросил старик.

– Да, конюшня подойдет.

Это была настоящая конюшня, а не сверкающий дворец с кондиционерами, какие показывают по телевизору. Там стояла тягловая лошадь. Они сбросили задержанных прямо в навоз: один стонал и беспомощно прижимал руки к животу, но был в полном сознании, а второй либо лишился чувств, либо уже умер – теперь не время это выяснять.

– Давид, возвращайтесь, посмотрите, что с Ливией, потом позвоните Карруа, все расскажите и попросите немедленно приехать сюда. – Самое срочное – это Ливия. – А я пока поговорю с нашими приятелями. Ступайте.

В конюшне было не очень жарко, только летние запахи ощущались острее. Свет просачивался из двух круглых отверстий в крыше, но этого было достаточно. Когда Дука услышал шум отъезжающей «Джульетты», то запретил себе думать о чем бы то ни было, что не касалось этих двоих. Он встал перед тем, который прижимал руки к животу и уже не стонал: страх сильнее боли.

– Что ты сделал с девушкой?

– С какой девушкой? – Тот попытался подняться, потому что почувствовал, как по рубашке расползается вонючая жижа, служившая в этой конюшне чем-то вроде персидского ковра.

Ногой, не нанося удара, а лишь слегка надавив, Дука вынудил его вновь принять лежачее положение.

– Послушай... – сказал он и взглянул на другого, тоже открывшего глаза и хватающего ртом воздух. – Ну вот, и приятель твой очухался. Слушайте оба, что я вам предлагаю. Я задам вам несколько вопросов, а вы мне ответите. Если будете отвечать правдиво, как следует, то вас просто посадят, и все. Но если ваши ответы окажутся неточными, то отсюда вы отправитесь сразу на кладбище: я разберу вас по косточкам, и полиции придется вызывать «скорую помощь» с брезентом. Договорились? Я спросил тебя, что ты сделал с девушкой. Ты сказал: с какой девушкой. Это неточный ответ. Итак, повторяю вопрос: что ты сделал с девушкой? Постарайся ответить вразумительно, это в твоих интересах.

Молчание. Лошадь стояла неподвижно, точно деревянная.

– Я понял, что она подослана, но у меня были кое-какие сомнения, и я хотел заставить ее заговорить.

– Что ты с ней сделал?

Садиста несколько раз вырвало, он весь скрючился от непритворной боли в желудке, а потом сказал, что он с ней сделал. А Дука при этом не сделал ничего, только стоял и старался не думать о Ливии.

– И она заговорила?

Нет, ответил садист, несмотря на то, что он изрезал ей все лицо, она до конца давала понять, что ей сказать нечего, и он почти убедился, что она явилась не шпионить, поэтому они оставили ее, и оба ушли.

– Почему ты не убил ее? Теперь у этой девушки будет что про вас порассказать.

– Я же не убийца.

– Опять неточный ответ. – Каблуком он легонько ударил его в висок, точнее, туда, где височная кость смыкается с челюстью.

Послышался стон, но садист не потерял сознания, чего Дука и добивался: он действительно разберет его по косточкам, но сознания тот не потеряет.

– Нет, ты именно убийца, на то, чтоб оставить ее в живых, у тебя были другие причины. Лучше, если ты о них расскажешь.

Садист решил схитрить, разыграть обморок, даже не подозревая, как ему не повезло: ведь он нарвался на медика.

– Не притворяйся, это бесполезно. Или ты отвечаешь, или я продолжу.

Тот мгновенно открыл глаза.

– Мне приказали, я тут ни при чем, я делаю то, что мне велят.

– Ну да, ты выполнял приказ. Иногда тебе велят убивать, а иногда резать лица. Старая система. Видно, проходил выучку у мафии, краткий курс резьбы по коже, а?

Тот молчал.

– Отвечай.

– В молодости я познакомился в Турине с двумя южанами, но это было так, для забавы...

– Ага, они тебе объяснили строение лицевых мышц, показали место и форму надреза: скажем, надрез в форме буквы "М" не исправит ни одна пластическая операция.

Всю эту технику растолковал ему отец, как только понял, что Дука вырос из коротких штанишек и ему уже можно рассказать про мафию. Он и минуты не посвятил бы этому делу, если б сразу не почуял тот безжалостный и кровавый почерк мафии. Нет, эти два подонка к ней не принадлежат, и их седоусый шеф – тоже, и тот, кто возглавляет всю операцию в Милане, вряд ли мафиозо, но главарь, мозг всего дела, создатель разветвленной преступной сети наверняка из мафии – вот он-то и получает сто процентов прибыли.

– Выпустить на улицу женщину, изрезанную таким зверским способом, – отличная реклама, даже лучше убийства. Газеты только об этом и трубят, молоденькие девчонки трясутся от страха: ведь если они ослушаются, такое и с ними может случиться. Не так-то просто держать в узде сотни и сотни женщин, которые много знают и хотели бы выйти из игры, но вам это удается с помощью инструкций, полученных от мафии. А теперь скажи-ка мне, кто тот пожилой синьор, что остановил девушку вчера вечером.

Никакого ответа.

– Послушай, мне же все про вас известно. Вы работаете втроем, тот тип – он, видимо, главный в вашей шайке, вы знаете только его, но он знает много других интересных имен. Говори фамилию и адрес своего шефа. Вы не настоящие мафиози, а шестерки, поэтому расколоть вас – пара пустяков.

Он осторожно поставил ногу ему на живот и начал давить.

Тот заорал: «Хватит!» Его вырвало, затем он назвал фамилию, адрес и сообщил много другой любопытной информации.

– Умница. А теперь, если тебе дорог твой желудок, расскажи в подробностях, как ты убил Альберту Раделли.

Ощущая на животе каблук ботинка, садист все рассказал. Он уже усвоил, что запирательство ни к чему не приведет. А Дука слушал его и убеждался, что отец все-таки был прав. «С ними надо говорить на их языке. Нельзя объясняться по-французски с тем, кто понимает только по-немецки». Может быть, это неправильно, может быть, полиция не должна пользоваться языком насилия: есть отпечатки пальцев, экспертиза, безупречно проведенные допросы, методы психологического убеждения. Но ведь он не полицейский, он просто молодой неудачник, который при слове «мафия» всегда вспоминает изуродованную руку отца, обреченного дослуживать до пенсии за колченогим письменным столом в квестуре, третий этаж, комната 92, в конце коридора. Да, им движет вульгарный, первобытный инстинкт вендетты, он не думает о торжестве правосудия, а только хочет поглядеть в глаза этим подонкам, поговорить с ними на их языке и добиться, чтобы те его поняли.

– А теперь расскажи, как ты убил Мауриллу. Если память тебе изменяет, это та блондинка, которую ты увез в Рим.

Нет, память ему не изменяет, потому что чем больше она ему изменяла, тем глубже каблук вонзался в живот; и он рассказал все в таких подробностях, что и в художественном произведении не опишешь. Дуке все стало ясно, и он уж было убрал ногу с живота садиста, но тут извращенец, который до сих пор тихонько лежал в навозе, вдруг ожил и схватил его за эту ногу. В своей извращенной хитрости он, должно быть, полагал, что Дука совсем забыл о нем, а до ноги его дотянуться было очень легко. Но Дука не забыл, хотя и стоял спокойно, поглаживая одной рукой гриву лошади: как только извращенец его схватил, он с силой уперся руками в круп этой мирной рабочей скотины и той же самой ногой ударил хитреца по морде – один, два, три раза, пока тот с воплем не выпустил ногу, тогда он ударил в четвертый раз, отчего вопль сразу оборвался.

Теперь извращенец только твердил, закрывая в страхе лицо руками:

– Нет, нет, нет!

Надо его утихомирить, а то как бы не попытался улизнуть, что совсем не входило в планы Дуки.

– Конечно нет, успокойся.

Он ударил его не сильно, только чтоб ненадолго отключить, потом вышел из конюшни и закурил.

Две минуты спустя они подъехали. Сначала Давид на «джульетте» – он указывал дорогу, – за ним Карруа на полицейской «альфе» и, наконец, специальный фургончик для перевозки задержанных под стражей.

– Я же сказал тебе, не лезь! – заорал Карруа, не успев еще сойти с машины и разыгрывая страшную ярость, как будто Дуке не известно, что это лишь для проформы, что Карруа с самого начала знал от Маскаранти все подробности операции.

– Они здесь, в конюшне, – сказал он. – К вечеру я мог бы представить тебе полный отчет, они мне многое рассказали. Тут еще лошадь, очень нервная, все время лягается, возможно, и им досталось.

Карруа побагровел.

– Если ты хоть пальцем их тронул, я тебя засажу в кутузку... Ты куда?

Он не ответил и не стал больше слушать его криков. А взял под руку Давида и вместе с ним направился к «Джульетте».

– Отвезите меня в центр.

Он ни о чем не спрашивал, пока они не выехали на улицу Порпора и не влились, как послушные овцы или роботы, в поток машин, уже возобновивший свое неистовое бурление. Тогда он задал короткий вопрос:

– Вы ее видели?

Давид кивнул. Этот кивок означал, что он поехал в «Улисс», поднялся на третий этаж и увидел Ливию Гусаро.

– Она не потеряла сознания?

– Нет. – За этим коротким «нет» стоял рассказ о том, как она сидела на стуле, голая, вокруг валялись рассыпанные по полу шахматные фигуры, а она прижимала к лицу полотенце, крови было немного, нет, совсем немного, но когда он одевал ее – пришлось ее одевать – и она на миг отняла полотенце от лица, то сам чуть не потерял сознание, а она – нет, не потеряла, ни там, ни в машине, даже хотела сама идти, опираясь на его руку.

– Куда вы ее отвезли?

– В клинику «Фатебенефрателли» – так велел Карруа по телефону.

– Поехали.

– Нет, нельзя.

По лицу парня прошла судорога, как у детей после долгого плача; сперва Дуке показалось, что это сдавленное рыдание, но теперь он понял. И понял также, почему к ней нельзя: ее зашивают. Кроме разных фигурных надрезов, там есть еще вертикальные, в уголках рта (он и об этом знал от отца), из-за них она не сможет говорить и есть несколько недель. В общем, пока ее немного не заштопают, на Ливию смотреть нельзя.

– Тогда на площадь Кастелло, и поскорей. – Он объяснил, куда они едут, к кому и зачем, рассказал, что требуется от Давида. – Надеюсь, он не сбежит через черный ход.

На площади Кастелло они оставили машину и пошли пешком. Вскоре оказались в переулке, таком узком, древнем и мрачном, что лавка филателиста с двумя крошечными витринами, где были выставлены великолепные марки, казалась тут не у места. На эти марки, скорее всего, никто никогда не глядит, включая самого хозяина. Они спустились в комнатку, по размерам чуть больше ванной, – скромный эрзац изысканных владений филателии.

Никого, и почти кромешная темень, лишь мирно поблескивают развешанные по стенам и утыканные марками витрины. На прилавке огромный раскрытый альбом, рядом креслице и большая пепельница красного стекла, не только без окурков, но даже подернутая пылью: синьор А, следуя совету врача, наверно, давно бросил курить. Но главное – тишина: когда они открывали дверь, даже колокольчик не звякнул.

– Есть тут кто-нибудь? – окликнул он, едва заметно покосившись на приоткрытую дверь служебного помещения.

Он сразу понял, откуда то смутное ощущение дискомфорта: кто-то невидимый смотрел на них с витрины, одна марка была не маркой, а дырой в стене для наблюдений из служебного помещения. Интересно, где эта фальшивая марка, – поистине детское любопытство.

Дверь наконец распахнулась во всю ширь, и на пороге появился импозантный человек с седыми усиками – в точности такой, каким его описала Ливия: синьор А.

– Извини...

Синьор А, вероятно, хотел сказать «извините», но не успел: они схватили его, потянули на себя, так что он перелетел через прилавок, и впихнули в кресло. Дука оглушил его оплеухой, а Давид тем временем обыскал.

– Вот он, – сказал Давид.

Это был дамский револьвер; вряд ли синьор А всегда носил его при себе, видно, только что положил в карман, на всякий случай.

– Поищите, где включается свет, – сказал он Давиду. – Опустите жалюзи, заприте дверь черного хода и позвоните Карруа: пускай приезжает забирать третьего.

От оплеухи (впрочем, возможно, это слишком мягкое определение) один глаз синьора А заплыл и налился кровью, однако владелец лавки, к его чести, не вымолвил ни единого слова.

Слово вымолвил он, Дука, причем весьма отчетливо:

– Ваш друг фотограф и тот, с «мерседесом», мне уже многое объяснили. Теперь очередь за вами. Такие лавочки наверняка есть и в других городах Италии, к тому же у вас, должно быть, имеются связи и за рубежом. Мне нужны имена, адреса и вся подноготная. Давид, найдите бумагу, садитесь и пишите. – Он снова обратился к синьору А (тот безмолвствовал, и его каменный взор ясно говорил о том, что он не намерен раскрывать рта). – Вам уже за пятьдесят, и я как врач гарантирую, что вы не выдержите больше трех ударов по печени. На третьем все ваши внутренности вылетят наружу. Вот первый...

Одновременно он зажал ему рот, но у синьора А все равно не было сил кричать, глаза вылезли из орбит и утратили сразу каменно-непреклонное выражение. После чего Дука задал первый вопрос.

– Отвечайте скорее, прошу вас.

Отдуваясь, с побелевшими губами, тот начал отвечать. И ответил на второй вопрос, на третий, на четвертый – на все.

– Имена и адреса.

Он назвал их, правда, уже начал постанывать и корчиться.

– Говорите все, иначе последует второй удар.

Возможно, он не пережил бы и второго удара, хотя очень следил за своей печенью, но Дука все же его нанес; синьор А превосходно понял и назвал последнее имя и последний адрес – тот, который присягнул не называть под самой страшной пыткой.

– Думаю, вам больше нечего добавить. – Он посмотрел на синьора А и сам великодушно добавил: – Благодарю вас за проявленное благоразумие.

Давид исписал три больших листа. Они подняли жалюзи, выключили свет и стали ждать в полумраке, слушая подвывания мелкого главаря. Более крупные тоже очень скоро завоют.

Потом приехал Маскаранти с двумя агентами, увез синьора А, три исписанных листа, и Дука с Давидом освободились.

5

– Вот и все, – сказал он Давиду.

Они вернулись к «Джульетте». Все закончено, все выяснено, все оказалось так омерзительно просто.

– Поехали в «Кавур», надо счет оплатить.

Из пекла улиц они погрузились в весенний горный воздух отеля «Кавур». Он спросил счет и две бутылки пива. В номере снял пиджак, предложив Давиду сделать то же самое, поскольку знал, что тот никогда его не снимает. Усевшись на постели, позвонил в клинику «Фатебенефрателли». Телефонистка соединила его с отделением, а дежурная сестра в отделении попросила немного подождать; вскоре он услышал голос своего старшего коллеги.

– Это Ламберти.

Со стороны старика последовали радостные, хотя и несколько покровительственные приветствия.

– Примерно два часа назад тебе привезли девушку с порезами на лице.

Тот подтвердил, он только что закончил ее зашивать, ответил на интересующие его вопросы: нет, она не в шоке, нет, общее состояние удовлетворительное, ах, потрясающая девушка, она даже попыталась улыбнуться, потом обрисовал ему степень нанесенных увечий.

– Через часок я заеду ее навестить, ты еще будешь?

Ну, конечно, он на месте и будет очень рад его повидать. Ну и отлично.

– С вами, Давид, я тоже закончил, – сказал он, вешая трубку. – Больше я вам не нужен. – Пить он теперь не станет, но это не означает, что Дука сделал из него заядлого трезвенника.

Давид промолчал.

– Я бы вас хотел еще кое о чем попросить, – сказал он уже на выходе из гостиницы. – Отвезите меня, пожалуйста, в два места.

Давид кивнул.

– И потом, если ваш отец в Милане, я хотел бы увидеться с ним как можно скорее.

Снова кивок.

– Сначала на улицу Плинио. – Он тоже кивнул, отвечая на вопросительный взгляд. – Да, к дому Ливии.

Давид ехал не спеша.

– А как себя чувствует Ливия?

– Сказали – хорошо. – Это не ответ, но что еще можно ответить?

На улице Плинио он вышел.

– Вам придется немного обождать.

Он скрылся в подъезде и вновь вышел через полчаса.

– Теперь «Фатебенефрателли».

Ну вот и все. Когда Давид остановил машину перед клиникой, он положил ему руку на плечо.

– Не ходите, вы уже достаточно на нее насмотрелись.

Дука вошел в клинику, увидел знакомого санитара, тот бросился к нему, стал говорить, как он рад... Дука поднялся в отделение, разыскал коллегу – тот был уже без халата и собирался уходить. Старик обнял его и проявил большой такт: ни о чем не расспрашивал, только отвечал на его вопросы, чисто специального характера; затем проводил его в палату Ливии.

– Пока, если понадоблюсь, я здесь.

– Спасибо.

Он закрыл дверь. За ширмой стояла кровать, а на ней – Ливия. Прежде чем отодвинуть ширму, он сказал:

– Ливия, это я.

Минутку постоял у постели, глядя на нее. И сел на стул, придвинув его совсем близко.

– Я только что был у вас дома, говорил с вашим отцом. Объяснил ему, что полиция поручила вам очень важное задание, и поэтому какое-то время вы будете отсутствовать. Он, конечно, был ошарашен, но, по-моему, все же поверил. Потом, для пущей убедительности, пошлю к нему Маскаранти. Так что о своих домашних не беспокойтесь.

Чтобы она не шевелила веками, в уголках которых тоже были надрезы, ей забинтовали и глаза, однако Ливия Гусаро – это не псевдоним, а живое, больное, раненое существо, и при всем при том очень стойкое, поскольку она слегка приподняла ладонь над простыней, поискала его руку, тут же нашла и несильно сжала, как бы говоря: «Хорошо, спасибо», ведь иначе говорить она не могла. Им обоим было ясно, что нет в таком пожатии ничего личного, а уж тем более любовного – это просто способ общения, знак того, что она слушает и понимает.

– Здесь, в Милане, взяли всех, – сказал он.

Другой женщине он бы сказал, что она скоро поправится, что пластическая хирургия нынче делает чудеса, что всего за несколько недель... и так далее, – но не Ливии Гусаро: она либо надеялась на это, но про себя, и ей не нужно было никаких подтверждений, либо не надеялась и только рассердилась бы, если б кто-то вздумал ее переубеждать.

– Мы знаем имена и адреса главарей по всей Европе, теперь будет задействован Интерпол, они работали под эгидой мафии, на самом высоком уровне; обслуживали высочайшую клиентуру, каждую женщину отбирали из тысяч. Институт сутенеров, как поведал мне синьор А, в настоящее время также переживает определенную перестройку, никто уже не хочет иметь дело с лежалым товаром. Под руководством мафии некоторые крупные воротилы-сводники решили обновить систему проституции. Женщины, которых уже использовали, автоматически переходят в более низкую категорию, а на смену им... Я вас не утомил?

Это вырвалось непроизвольно, все-таки надо помнить, что несколько часов назад Ливия была в руках садиста, но пожатием руки она дала ему понять, что он допустил бестактность, что его отчет – для нее сейчас лучшая терапия.

– Поиски отборного товара были сложным моментом операции, – продолжал он. – Им нужны были не видавшие виды девицы, которые пойдут на все и которых можно держать в повиновении при помощи двух-трех пощечин, а свеженькие или почти свеженькие – такие, как Альберта, из приличных семей, раскаивающиеся в содеянном, бунтующие, не желающие опускаться на дно. Тут без изощренной жестокости не обойтись, поэтому в каждой ячейке этой организации был молодой человек типа сегодняшнего знакомого.

Колеблющихся он заставлял задуматься, непокорных наказывал. Кроме того, в его обязанности входило доставлять рекрутированных девиц к месту прохождения дальнейшей службы.

– Фотографии «Минокса» выполняли две задачи, – говорил он, стараясь не глядеть на белоснежные бинты, скрывающие ее лицо. – Первая – составление редчайшего, постоянно обновляющегося каталога, который циркулировал по всей Европе в кругу любителей и специалистов. Вторая – шантаж фотомоделей. Большинство сомневающихся сдавалось, после того как им пригрозят показать фотографии отцу, жениху или начальнику. С Альбертой не вышло: она не просто восстала, она украла только что отснятую пленку.

Это было тяжкой провинностью, объяснял он ей, продолжая держать ее руку в своей, а она была в любой момент готова сжать его пальцы, чтобы спросить или ответить. Такого еще ни с кем не случалось – чтобы украсть пленку. Весь тщательно продуманный механизм основывался на секретности этих пленок, отснятых в не вызывающих подозрений фотостудиях. К примеру, тот педераст снимал по заказу крупных фирм модели автомобилей, тракторов, автопогрузчиков на фоне каких-нибудь пейзажей – к такой промышленной рекламе ни один полицейский не придерется. Снимать разных девиц на частной квартире опасно – нужна была вывеска «Фото Чего-Нибудь-Там»... Вот так эта единая система, снабженная надежными прикрытиями, безупречно действовала почти два года во всей Европе. А ваша подруга Альберта, взяв пленку, чуть не порушила целую организацию, ведь самый тупоголовый страж порядка, взглянув на эти фотографии, мигом догадается, о чем идет речь.

Тому типу был отдан приказ схватить и запугать Альберту. Но с первого раза ему это не удалось. Тогда он отловил другую, Мауриллу, и стал шантажировать Альберту, что убьет ее подругу, если она не вернет кассету.

В палате стало сумрачно: солнце хотя еще и не зашло, но превратилось в пыльный, не дающий света источник тепла; и это был милосердный полумрак, потому что он постепенно скрыл черты забинтованного лица и саму его форму.

Альберта сообразила, спокойно, без тени нервозности объяснял он ей, что в любом случае, даже если она вернет кассету, они все равно убьют ее бедную подругу, а потом и ее, и она не ошиблась, потому что Мауриллу уже отвезли в Рим и утопили, а теперь ждали только подходящего момента, чтобы убрать ее.

Альберта пережила шок, отдав себе отчет, в какой зловонный колодец насилия она угодила. Она была неумолима даже к самой себе и решила: передаст пленку полиции, а потом покончит самоубийством. Для этого она заготовила и положила в сумочку письмо к сестре. Но прежде чем покончить с собой, она должна была достать пятьдесят тысяч для оплаты за квартиру – да, она была неумолима даже в мелочах и достала эти деньги единственным известным ей способом – то есть встретив на улице мужчину. И встретила Давида.

Она знала, что за ней следят, поэтому старалась все время быть на людях, и, когда Давид согласился ее подбросить, почувствовала себя увереннее. Но в обществе Давида обмякла, ослабела, понадеялась, что, убежав, уехав далеко, можно все изменить. Однако Давид не понял, не мог понять причины такой истерии и на въезде в Милан высадил ее. А там уже был тот садист со своим «мерседесом».

Легко себе представить, что произошло дальше. Он потребовал у нее кассету, но она и не заметила, как выронила ее в машине Давида. Он не поверил, стал рыться в сумочке, нашел письмо к сестре: сам дьявол подсказывал ему путь к убийству. Он оглушил Альберту, положил на траву и сделал надрезы на венах... Этс мастер своего дела и очень практичный тип. Он не погнушался забрать себе сорок тысяч из тех денег, которые дал Альберте Давид; эти твари не могут спокойно глядеть на десятитысячные купюры.

Без пленки «Минокса», хотя полиция и продолжала расследование двух не слишком убедительных самоубийств, она при всем желании ничего бы не раскопала. А кассета целый год пролежала вместе с платочком, орошенным слезами, в чемодане Давида, нормального, здорового парня, находящегося на пути к психозу и алкоголизму.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12