Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Убьем в себе Додолу

ModernLib.Net / Фэнтези / Романецкий Николай Михайлович / Убьем в себе Додолу - Чтение (стр. 6)
Автор: Романецкий Николай Михайлович
Жанр: Фэнтези

 

 


— Не волнуйтесь, мой мальчик! Все будет в полном порядке. — Он строго посмотрел на тарелку с едва тронутым омлетом. — А вот голодовка может вам токмо помешать. — Строгость с лица пестуна исчезла, оно стало спокойным и доброжелательным.

Свет с трудом заставил себя съесть омлет и пшенную кашу с молоком.

Сегодня в трапезной присутствовала мать Ясна: наверное, ее командировка по другим школам закончилась. Впрочем, Свет отметил этот факт лишь краешком сознания — все мысли занимало предстоящее испытание.

В коридоре к Свету подскочил Репня Бондарь, шепнул:

— У меня сегодня испытание Додолой.

— И у меня, — сказал Свет. — Интересно, в чем оно заключается?

— Хотите, расскажу?

Тут же рядом с ними возник отец Ходыня:

— Сморода! Бондарь! Отправляйтесь в свои кельи. Я приду за вами.

Пришлось разойтись. Оказавшись в родимой келье, Свет устроился на лежанке, закинул руки за голову и вновь обратился мыслями к предстоящему экзамену. Интересно, откуда Репня узнал о его характере. То, что испытание Додолой определяет всю дальнейшую судьбу воспитанника, было известно всякому. Об этом отец Ходыня не уставал повторять все последнее лето, подчеркивая, что токмо опосля этого экзамена они смогут считать себя реальными кандидатами в волшебники. А все не выдержавшие испытание будут немедленно отчислены из школы, и впереди у них останется жизнь обычных людей. Ну разве что они смогут стать врачами…

Свет знал, что Додола — одна из богинь Пантеона. Но на уроках теологии о ней практически не говорилось, а когда воспитанники спрашивали, отец Ходыня заявлял, что в свое время они все узнают. По ежедневным же молебнам было ясно одно: Додолу в себе необходимо убить. Удалось ли это Свету? Увы, он понятия не имел. И потому испытывал нешуточный страх.

Отец Ходыня пришел за ним часа через два.

— Айда, мой мальчик!

Свет встал с лежанки. Сдерживая обрушившуюся вдруг на него дрожь, спросил:

— Что мне взять с собой?

Отец Ходыня внимательно посмотрел на него, и Свет вдруг впервые понял, что когда пестун смотрит на него таким взглядом, он в этот момент попросту прощупывает своего воспитанника. Захотелось закрыться, спрятаться, но тут на ум пришел Первый Закон Поведения: «ВОСПИТАННИК ВСЕГДА ДОЛЖЕН ГОВОРИТЬ ПЕСТУНУ ПРАВДУ!»

— В чем заключается испытание? — спросил Свет.

А вдруг теперь отец Ходыня скажет!.. Но нет, надежда оказалась пустой.

— Вам не нужно это знание, — ответил отец Ходыня.

— А Репне Бондарю?

— Он сказал, знает?

— Да.

Отец Ходыня удовлетворенно кивнул:

— Хорошо…

Что именно хорошо, Свет не понял.

— Бондарь узнал от меня, — продолжал пестун. — Так надо. — Он шагнул к двери. — Айда!

Они прошли по коридору, спустились по лестнице на первый этаж. Свет вдруг понял, что они идут в сторону бани. Однако отец Ходыня прошагал мимо ее дверей, а Свет почувствовал на дверях охранное заклятье: сегодня был не банный день.

Отец Ходыня остановился у следующей двери:

— Входите!

Тут охранного заклятья не было. Свет взялся за деревянную ручку.

Дверь открылась. Содрогаясь от возбуждения, Свет шагнул через порог и очутился в небольшой комнатке.

Воздух пах смолой и тайной. Обшитые еловыми досками стены, в противоположной стене забеленное мелом большое окно, справа некрашенная закрытая дверь, от которой явственно тянуло теплом, слева дубовая скамейка и над нею вешалка, около скамейки медицинский стол.

Сзади чуть скрипнули петли. Свет обернулся.

За спиной стояла мать Ясна в белом балахоне врача, смотрела на него пронизывающим взглядом ведуньи.

— Раздевайтесь до трусов, Свет.

Свет послушно скинул башмаки и одеяние воспитанника. Пол был теплым на ощупь. Как в бане.

— Ложитесь на стол.

Свет взгромоздился на стол и разочарованно вздохнул. Тайна исчезла: ему предстоял обычный медицинский осмотр. Так оно и случилось. Мать Ясна положила ему на грудь руки, и Свет непроизвольно поежился: руки колдуньи были изо льда. Словно прикосновение зимы… Свет закрыл глаза, привычно отринул все мысли. Волна холода прошла по его телу, и мать Ясна сказала:

— Все в порядке. Вы абсолютно здоровы.

Свет слез со стола, взялся за свой балахон и разочарованно воскликнул:

— А как же испытание Додолой?

Мать Ясна улыбнулась. Глаза ее потускнели, перестали быть глазами ведуньи, но зато в них появилось что-то иное, странное и непонятное.

— Пройдите вот туда, — мать Ясна указала на некрашеную дверь, — и хорошенько вымойтесь.

Свет открыл дверь. За нею была баня, но баня не обычная, совершенно не похожая на ту, в которой мылись воспитанники. Здесь вместо камня вокруг было сплошное дерево. В углу рядом с полком стояла пышущая жаром каменка, но запаха дыма не было. Зато баню наполнял какой-то другой запах, пряный, волнующий, таинственный. На широкой скамейке у стены расположилась деревянная шайка, а на стене висел березовый веник. В углу, у скамейки, лежали вверх дном еще несколько шаек.

Свет скинул трусы, повесил их на гвоздик. Взял шайку и набрал из бака воды. Вода была в самый раз — горячая, но не кипяток. Свет вдруг ощутил восторг — ему показалось, что когда-то, давным-давно, он уже мылся в такой бане. И рядом был отец, но не отец Ходыня, а папа…

Откуда-то потянуло холодком.

— Ну как вы тут?

Свет стремительно оглянулся и оторопел: перед ним стояла обнаженная мать Ясна. Улыбаясь, она подошла к нему, опустила в шайку с водой шуйцу. Свет смотрел во все глаза — тело у матери Ясны было белым и каким-то круглым. Но не в этом было главное отличие от тела Света. На груди у матери Ясны виднелись две шарообразные выпуклости, центр каждой выпуклости украшал коричневый кружок с небольшим холмиком. А внизу живота росли черные кудрявые волосы. И больше не было ничего…

Мать Ясна плеснула на Света горячей водой, взяла в руки веник, опустила в шайку. При каждом движении выпуклости на ее груди колыхались из стороны в сторону, маленькие коричневые холмики на них явно выросли.

До сих пор, в понимании Света, женщины отличались от мужчин только более тонкими, похожими на мальчишеские голосами. Да и то не всегда.

Оказывается, широкие одеяния волшебников много чего скрывали.

— Что это? — Свет обрел наконец дар речи.

Мать Ясна улыбнулась странной улыбкой:

— Это перси.

— А зачем они?

Мать Ясна взяла еще одну шайку, набрала из бака воды и вылила на себя. Вода сбегала с плеч на эти самые «перси» и двумя струями стекала на пол.

— Мы будем мыться вместе, — сказала мать Ясна, и Свет понял вдруг, что она не знает, как ответить на его вопрос. А может, попросту не желает отвечать.

Тогда он задал другой вопрос:

— А где же ваш корень?

— У меня его нет.

— А как же вы писаете?

— Полезай на полок, — сказала мать Ясна, и Свет понял, что не дождется ответа и на последний вопрос.

Он вздохнул и забрался на полок, окунувшись в восхитительный жар. Мать Ясна уселась рядом, коснулась Света горячим упругим стегном, протянула ему веник.

Они отхлестали друг друга веником, и это тоже было восхитительно. А потом мать Ясна намылила мочалье, и Свет начал мыть ее. Спина у матери Ясны была гладкой, попка упругой, а «перси» тяжелыми и скользкими. Свет тер их мочальем, и они все время стремились убежать из-под рук в сторону. Душу Света томили какие-то неясные желания: то вроде бы хотелось коснуться похожих на большие соски коричневых холмиков на персях матери Ясны, то вроде бы стоило погладить ладошкой ее живот. Но эти желания, едва оформившись, вдруг вытеснялись чем-то другим, непонятным, но знакомым, давно забытым, но близким. Смутное воспоминание бередило сердце, и Свет пытался понять его, и смывал мыльную пену с тела матери Ясны уже автоматически, как мыл спину в бане тому же Репне Бондарю.

А потом за мочалье взялась мать Ясна. Она терла Свету спину, и вместе с мочальем его кожи касались упругие перси. Потом она вымыла ему корень, и в душе Света вновь проснулись смутные желания — он даже провел мокрой рукой по щеке матери Ясны, но так и не понял, для чего это сделал. А потом мать Ясна принялась мыть ему голову, и вновь неоформившееся воспоминание вытеснило из души все желания, кроме одного: вспомнить. В сознание билась мысль, что все это мать Ясна делает неспроста, что, возможно, это не подготовка к испытанию, а само испытание, но все было неважно. А важно было вспомнить.

И когда мать Ясна, окатив Света водой из шайки, на секунду прижала его голову к своей левой перси, он вспомнил.

Голод, страшный голод, смертельный голод… Прикосновение к щеке чего-то теплого и упругого, пахнущего вкусно-вкусно… Поворачиваем голову, в губы попадает твердое, и голод отступает… Он вспомнил все ясно и отчетливо, как будто происходило это с ним совсем недавно. И происходившее не имело никакого отношения к порозовевшему телу матери Ясны.

— Мама, — прошептал он. — Мамочка!

Перси матери Ясны затанцевали перед его глазами, неоформившиеся желания, вызванные близостью обнаженного женского тела, умерли, и он окунулся во мрак…

Очнувшись, он услышал певучий женский голос:

Как да вдоль по ре-эче-эньке Как плыла лебе-оду-ушка.

Как да мово ми-ило-ого Увели в нево-олю-ушку…

Свет открыл глаза. По телу разливались теплые волны: над ним склонилась мать Ясна в белом балахоне врача, и руки ее, плавая над грудью Света, излучали жар. Заметив, что воспитанник пришел в себя, она отступила на шаг и ласково сказала:

— Ну вот и хорошо, вот и ладушки.

Свет поднялся на локте:

— Что со мной?

— Все в порядке. Одевайтесь!

Свет удивился:

— А как же испытание Додолой?

— Оно уже состоялось.

— Разве? — Свет потер ладонями лицо. — Что-то я не помню.

Мать Ясна перестала улыбаться и строго сказала:

— Всякое семя знает свое время.

А Свет вдруг заметил, что лицо матери Ясны кажется непривычно-розовеньким, а коротко подстриженные — как у воспитанника — волосы стоят ежиком.

Он слез с медицинского стола и принялся одеваться. Натянул серую пару, надел башмаки, вопросительно посмотрел на мать Ясну. И вдруг замер: над волосами матери Ясны сияло розово-фиолетовое облачко. Свет зажмурился, помотал головой, снова открыл глаза. Нет, показалось. Не было там никакого облачка — волосы как волосы.

— Что с вами, Свет? — спросила с тревогой мать Ясна.

— Нет, ничего, — сказал Свет. — Слабость…

— Это скоро пройдет. — Мать Ясна отвернулась. — Вы свободны!

Свет понял: от него не ждут никаких вопросов. И унес вопросы в коридор.

В коридоре стоял отец Ходыня, выжидательно смотрел на Света. Потом он повернулся к вышедшей вслед за воспитанником матери Ясне, и Свету показалось, что волшебники переглянулись.

Отец Ходыня сказал:

— Отправляйтесь к себе, воспитанник! И ни с кем не вступайте в разговоры!


В келье Света ждал Репня Бондарь. Он сидел на табуретке и без интереса перелистывал учебник математической магии. Когда Свет вошел в келью, ему показалось, что над головой Репни висит красное облачко. Но стоило Репне оторваться от учебника, как облачка и след простыл. Да и было ли оно вообще? Может быть, Свет попросту заболел: не зря же с ним возилась мать Ясна…

— Ну как? — спросил Репня.

— Говорят, испытание состоялось.

— Что значит «говорят»? А вы сами разве не помните?

— Тот-то и оно, что не помню.

— Странно! — Репня покусал нижнюю губу. — Может, вы провалились?

— Может быть. — Свет уныло вздохнул. — А как у вас?

— Ну я-то все помню. — Репня издал короткий самодовольный смешок. — Мать Ясна мыла меня в бане.

Света словно обухом по голове ударили. Точно, ведь и с ним было тоже самое! Перед глазами проплыло обнаженное тело матери Ясны — сначала молочно-белое, потом изрядно порозовевшее. И кажется, это меня сильно взволновало, с удивлением подумал Свет. Странно, никогда не волновался, моясь в бане… Наверное, мать Ясна наложила на меня какое-то заклятье… Он вспомнил, как они терли друг друга мочальем и подивился: от чего там можно было хлопнуться в обморок?.. Сколько раз я тер мочальем Репню, и ввек не было никаких обмороков!..

Репня что-то рассказывал, увлеченно, с упоением, размахивая руками. Свет помотал головой, и в сознание прорвались последние слова Репни:

— …но тут у меня встал.

— Кто встал? — Свет непонимающе смотрел на Репню.

— Не кто, а что! — поправил Репня. — Корень, разумеется.

Похоже, он вспоминал мытье в бане с каким-то особым чувством, которого не было у Света.

— Что значит — встал? — Свет ошарашенно хлопал ресницами.

— Встал — значит поднялся и отвердел. — Репня тоже казался удивленным. — Не понимаете, что ли?

— Не понимаю…

— Глупышка! — Репня смотрел на Света с жалостью.

Жалость эта Свету не понравилась.

— Ну а дальше? — сказал он недовольно.

— А дальше — не скажу! — Репня ухмыльнулся. — Но думаю, что испытание Додолой я прошел!

— Бондарь! Что вы здесь делаете? — В дверях стоял отец Ходыня. — Разве не вам я сказал, чтобы вы сидели у себя?!

Репня медленно положил учебник на стол. Репня поднялся и с вызовом посмотрел на отца Ходыню. Свету показалось, что он хотел сдерзить, но, по-видимому, сумел сдержаться. А еще Свету показалось, что утром Репня был совсем другим — вроде бы даже ростом пониже… Наверное, он действительно прошел испытание, и сегодня впервые его назовут не воспитанником, а отроком. И перед Репней откроются кладовые волшебных знаний. Действующие, а не учебные заклятья. Настоящие колдовские жесты. Ему начнут преподавать реальную алхимию, высшую математическую магию и много других волшебных наук. И Репня станет мужем-волшебником. А его, Света, с позором выставив из школы волшебников, переведут в школу врачей.

— Идите, к себе, Бондарь! — Отец Ходыня не повысил голоса, и это уже не удивило Света: отныне с Репней будут разговаривать, как с равным. — И вы, Сморода, тоже ждите, покудова вас не позовут.

Репня подмигнул Свету и исчез за дверью. Отец Ходыня последовал за ним. Вот только подмигивать Свету он не стал.


Позвали Света в три часа пополудни. Отец Ходыня не зашел к нему перед обедом, и трапезу пришлось пропустить. Впрочем, голод Света уже не волновал. Ему хотелось только одного: чтобы закончилось это тоскливое ожидание. И когда открылась дверь, он был готов к любому позору.

В келью вошли двое — отец Борис и незнакомец в голубом одеянии мужа-волшебника. Вздрогнув, Свет поднялся с лежанки. В полном молчании колдуны завязали Свету глаза черной лентой и, взяв его с двух сторон под руки, вывели из кельи. С каждым шагом душу Света охватывало все более сильное волнение. Поворот следовал за поворотом, и Свет быстро потерял всякое представление о том, в какой уголок школы его ведут. Но руки, крепко державшие его за локти, казались руками друзей — он вдруг таинственным образом почувствовал уверенность в этом, — и потому Свет начал успокаиваться. В конце концов все можно пережить, даже позор, подумал он. И удивился: еще утром такая мысль вряд ли пришла бы ему в голову, еще утром позор для него был страшнее смерти.

Наконец колдуны остановились, отпустили его локти. Свет замер в ожидании неведомо чего.

— Во имя Семаргла! — раздался вдруг пронзительный голос.

— Именем его! — отозвался слитный хор других голосов.

С головы Света сняли черную ленту, и он зажмурился — таким ярким показался ему хлынувший в глаза свет.

— Во имя Семаргла!

— Именем его!

Когда глаза Света привыкли к нестерпимой иллюминации, оказалось, что его привели в освещенный всего лишь десятком свечей зал торжеств. Окна зала были задрапированы тяжелыми черными шторами. Свет стоял в центре незамкнутого каре выстроившихся вокруг отцов и отроков-волшебников, одетых в парадные балахоны. Десятки глаз смотрели на Света. А потом откуда-то появился еще один незнакомец в одеянии мужа-волшебника и воздел к небу руки.

— Мужи! Отроки! Братия! — возгласил он. — Мы собрались здесь в знаменательный час! Сегодня воспитанник вашей школы Светозар Сморода прошел испытание Додолой и присоединился к священному братству Колдовской Дружины! И пусть он покудова еще мало осведомлен в колдовских науках, но отныне он вступает в наши ряды. — Незнакомец повернулся к Свету: — Воспитанник Сморода! Властью, данной мне Кудесником, я нарекаю вас нашим братом. Ночь да не войдет в вашу душу, отрок-волшебник! Учитесь, овладевайте силами Дневного волшебства. Запомните, как сегодня вы приняли за яркий свет слабые огоньки свечей, и не поддавайтесь губительному влиянию Додолы. Благослови вас Семаргл!

Из-за спины незнакомца выдвинулся пастырь:

— Во имя Семаргла!!!

— Именем его! — отозвался хор голосов.

Свет был ошарашен. Словно во сне, смотрел он, как к нему приближаются два отрока и снимают с него серую пару воспитанника. А потом двое отцов надевают на него темно-синее одеяние отрока, и до Света доходит наконец, что это вовсе не сон.

— Да взлелеем в сердце своем Семаргла! — провозглашает пастырь. — Да убьем в себе Додолу!

— Да взлелеем в сердце своем Семаргла! — повторяет хор мужских и юношеских голосов.

И Свет, подобно эху, откликается:

— Да убьем в себе Додолу!

10. ВЗГЛЯД В БЫЛОЕ: ДОДОЛА

Додола была младшей и самой любимой дочерью Сварога. Так утверждали старословенские былины.

Зачем Сварогу потребовалась такая дочь, былины не объясняли, но ведь пути божьи неисповедимы…

Во всяком случае, Додола с самого своего рождения стремилась к тому, к чему стремятся все женщины мира во время трех месяцев зеленца. Кроме тех, кто решил посвятить себя колдовству…

Для начала она попыталась соблазнить своего отца. Однако ничего из ее начинания не получилось — поскольку богу-породителю для осуществления своих планов не требовалась женщина, то и соответствующего инструмента у него не оказалось. Была ли наказана Додола за свои матримониальные поползновения, неизвестно: былины ничего на этот счет не говорили. Но вряд ли — ведь именно Сварог создал дочь постоянно озабоченной своей женской природой. Стало быть, этим он преследовал какие-то собственные, далеко идущие цели.

Однако, даже если наказание и состоялось, оно в намерениях Додолы ничего не изменило. И когда у нее ничего не получилось с отцом, она обратила свой божественный взор на собственных братьев. Былины рассказывали, как для начала она сунулась к Дажьбогу. Но тем уже завладела Мокошь, и богине судьбы совсем не улыбалось обзавестись соперницей — пусть и в лице своей юной сестренки. И хотя в первую ночь, воспользовавшись ротозейством старшей сестры, Додоле удалось-таки совратить Дажьбога, развиться их отношениям Мокошь не позволила. Однако Дажьбог не подвел Додолу, и плодом той распрекрасной ночи стало рождение Словена, от коего, как известно, и пошли дажьбожьи внуки — словене.

Додола же после рождения первенца обратила внимание на одного из двоих своих еще не связанных узами брака братьев — Семаргла. И не просто обратила внимание… Она влюбилась в Семаргла напрочь, потеряв голову, как могла влюбляться только одна Додола. Остальным-то богиням было не до любви, они занимались массой других дел — следили, чтобы вовремя явилась в Словению весна, чтобы все живое в свой срок ушло к Велесу, в загробный мир. Да и мужей надо было держать в ежовых рукавицах — чтобы те, лежебоки, не забывали выполнять обязанности, возложенные на них Сварогом. Хотя вполне возможно, что и остальные богини спали со своими мужьями каждую ночь. Просто отец создал их обычными, с нормальным сексуальным циклом, и плоды этих ночей не могли быть неожиданными. Додола же пребывала в зеленце все время… Впрочем, судя по всему, бог-породитель для этого ее и создал. Ведь должен же кто-то из богов думать о любви и деторождении…

А вот Семаргл о любви не думал. И жениться не собирался. Задетая его невниманием Додола тут же возненавидела своего равнодушного братца — ведь от любви до ненависти всего один шаг. Возможно, эта пылкая ненависть и привлекла к ней внимание самого старшего сына Сварога — Перуна, который до сей поры думал лишь о войне да охоте и плевал на женские прелести. На прелести Додолы он плюнуть не смог. Или не захотел. Во всяком случае, они сошлись, любвеобильная красавица Додола и мужичина до мозга костей, злобный и агрессивный Перун. И родили первого Рюрика. А потом начали рожать воинов. Ведь должен же кто-то радовать Перуна кровавыми схватками, а кому его радовать как не собственным детям. Но, видно, и в превратившейся со временем в благообразную матрону Додоле по-прежнему жило юношеское увлечение. А может, даже Перун оказался неспособным заполнить ненасытный Додолин колодец. Во всяком случае, из года в год, из года в год, едва Перун уносился на очередную войну, Додола тут же пыталась совратить Семаргла. И, по-видимому, от ее поползновений круговая оборона этого женоненавистника начала давать трещины — во всяком случае однажды Сварог, убоявшийся, что ревнивый Перун, прознав о художествах своей женушки, убьет брата, пообещал Семарглу лишить его божественной силы, если он не выдержит искушения. А когда Семаргл пожаловался отцу на свою сексуальную озабоченность, тот пообещал ему родить еще одну сестру. Но как видно забыл свое обещание. Или решил испытать стойкость сына. Как бы то ни было, Семаргл и до сей поры остается неженатым, зато научился обращать свое либидо в колдовскую энергию. И когда родится будущая жена небесного покровителя чародеев, земные чародеи умрут, превратившись в обычных смертных. И тогда же рухнет цивилизация Земли.

11. ВЗГЛЯД В БЫЛОЕ: ВЕК 75, ЛЕТО 79, ЦВЕТЕНЬ

В первый раз Свет столкнулся с происками Додолы еще будучи отроком. С тех пор прошло более двадцати лет, но он хорошо помнил, как все случилось.

Опосля испытания Додолой отроков стали выпускать за стены школы, а третье лето отрочества кандидатам в мужи стали выдавать карманные деньки: Дружина полагала, что волшебник должен уметь считать копейку. Такое умение открывало отроку еще один столп, на котором держится мощь страны. И он начинал понимать, что жизнь основывается не только на силе волшебников, но и на знаниях и энергии купцов. А от купцов оставался всего один шаг до тех, кто производил богатства, коими торговали купцы.

Получив от дьяка-бухгалтера положенную сумму, Свет бросил монетки в выданный этим же дьяком кошелек и отправился в расположенную поблизости от школы лавку. В лавке этой он бывал уже не раз, глазел на выставленные на полках товары, пока купец, богатырского сложения мужичина с вострыми глазами и метлообразной пшеничной бородищей, не грозил ему пудовым кулаком:

— Неча, парнище, на товар пялиться, коли денег нет! Вот я тебе по хребту-то!..

Много позже Свет стал понимать, что такая встреча оказывалась безденежным воспитанникам по просьбе школьных пестунов — очередное напоминание отрокам, чтобы берегли копейку.

Но в этот день Свет зашел в знакомую лавку с чувством собственного достоинства, солидно и сдержанно, весьма удивленный той уверенностью, которую ему вдруг дал кошелек с десятком металлических кружочков. Он представлял себе, как степенно подойдет к прилавку, достанет из кармана деньги, и бородатый купчина тут же изменит к «парнищу» свое отношение.

Купчины за прилавком не оказалось. На Света взглянула светловолосая девица, такая же востроглазая и крупная, как и бородач. По-видимому, это была дочь купчины.

— Слушаю вас!

— Я… это… — Свет обежал взглядом полки и витрину, и тут глаза его наткнулись на горку леденцов. — Мне бы конфет. К чаю.

Востроглазая смотрела на него с любопытством, и любопытство это Свету не понравилось: ему показалось, что девица сомневается в его платежеспособности. Он с достоинством вытащил из кармана кошелек:

— Вот!

Девица улыбнулась странной улыбкой. Не обращая внимания на горку леденцов, вышла из-за прилавка и, открыв находившуюся в боковой стене дверь, поманила Света перстом:

— Проходите сюда.

Сама она осталась стоять на пороге, и Свет, проходя мимо, поневоле задел плечом содержимое ее объемистого лифа. Содержимое было одновременно и твердым, и упругим. Как резиновый мяч.

По-видимому, это была кладовка. Во всяком случае, когда глаза Света привыкли к полумраку, который не могло рассеять подслеповатое окошко под потолком, забранное решеткой, вокруг обнаружились стеллажи, заставленные коробками, бочонками и мешочками разных размеров. Несколько мешков лежали прямо на полу. Конфеты в таких мешках храниться не могли.

Свет повернулся к девице, намереваясь задать удивленный вопрос, но слова застряли у него в горле. Девица смотрела на потенциального покупателя во все глаза. Потом она с шумом проглотила слюну, и до Света вдруг дошло, что он интересует купеческую дочь совсем не как потенциальный покупатель. Он произнес мысленное с-заклинание. Аура девицы проявилась, засияла во всю мощь розовым светом, светом, выражающим дух Додолы.

— Зачем вам конфеты, сладенький? — сказала девица тонким вибрирующим голосом и облизнула губы. Шагнула вперед и вдруг прижалась к Свету всем своим жарким телом. — Ну же, не стойте истуканом!

Свет отпрянул. Тогда девица плюхнулась на ближайший мешок и, все так же не сводя со Света широко открытых глаз, потянула кверху подол платья, медленно и грациозно. Открылись полные икры, обтянутые ажурными аглицкими чулками, потом круглые коленки. А потом подол поднялся над краем чулок, сверкнули полоски молочно-белой кожи, пересеченные треугольными клинышками голубых подвязок.

— Какой же вы несмелый, — едва слышно прошептала купеческая дочь.

И тут сзади распахнулась дверь. Свет обернулся. В проеме стоял бородатый купчина. Девица взвизгнула, вскочила с мешка. Падающий подол прошуршал по чулкам. Девица, закрыв руками лицо, кинулась к двери, наткнулась на широкую грудь отца, отлетела в сторону. И тут купец захохотал. Девица затряслась, слезы хлынули из ее глаз, персты затеребили рукав отцовского кафтана.

— Папенька! Папенька, я ничего! Он ничего…

Купец продолжал хохотать. А отсмеявшись, прорычал:

— Экая вы дурища! Нашли кого соблазнять! Да в нем мужицкого-то нет ничего! — Потом снова засмеялся, но уже не издевательски, по-доброму. Хлопнул несильно по обтянутому ситцем круглому дочкиному заду. — Ладно, вижу, созрели. Пора вам и парня подыскивать.

Купец освободил от своего могучего тела дверной проем, и, глядя с доброй улыбкой вслед ускакавшей дочери, проговорил:

— Ну что, сударь волшебник, заглянули к дочке под подол? И как же это она сумела вас сюда затащить?

Свет молчал: вопросы были риторическими. Купец подмигнул ему:

— Да уж!.. Если Додола бабу возьмет, баба горы свернет, не то что мужика. Только… — Он поднял кверху указательный перст десницы. Совсем как отец Ходыня. — Только взглядами бабу не накормишь. Впрочем, вам-то все это ни к чему.

И когда выдал Свету полфунта леденцов, не взял ни копейки.

— Это вам премия, сударь волшебник. За то, что вы открыли мне истину. Не сомневайтесь, уж теперь-то я о дочке позабочусь.

Вечером Свет рассказал о случившемся отцу Ходыне. Тот, как всегда, внимательно выслушал, доброжелательно покивал:

— Вам ведь уже объясняли, почему люди делятся на мужчин и женщин, не так ли?

Свет кивнул. Доброжелательность медленно стерлась с лица пестуна, сменившись смесью презрения и негодования.

— И вот среди женщин распространилось поверье, будто бы ребенок от волшебника сам рождается волшебником, и мать делает неубиваемой колдуньей. Каких токмо глупостей не сочиняют дурные головы!.. И хотя раз за разом женщинам приходится разочаровываться в своих надеждах, поверье не исчезает. — Отец Ходыня возмущенно фыркнул. — Хотелось бы знать, кто разносит по миру эту ерунду!

А много-много позже, уже будучи членом палаты чародеев, Свет узнал, что смесь презрения и негодования на лице отца Ходыни была не более чем лицемерной маской. Потому что поверье это распространялось самой Дружиной. Дабы мужи-волшебники систематически, в течение все жизни, проходили через то, что в школе называлось «испытанием Додолой». И Свет не раз убеждался, что распространяемые слухи достаточно действенны. Во всяком случае, женские прелести он видел нередко и с радостью убеждался, что на него их притягательность не распространяется. А значит, он сумел убить в себе Додолу окончательно.

12. ВЗГЛЯД В БЫЛОЕ: РЕПНЯ

Репня возненавидел мать Ясну не сразу. Поначалу все случившееся воспринималось им, как нечто нереальное. Словно спишь себе и видишь очень хороший сон. Потом вдруг он безо всякой причины переходит в кошмар, и ты очень-очень хочешь проснуться, но будильник почему-то не звонит…

В конце концов будильник все же прозвонил. Будильником для Репни стал перевод в школу лекарей, которая размещалась в том же приюте, что и школа волшебников, но в других зданиях. Ученики двух школ друг с другом не встречались, но мылись ученики-лекари в той же бане, что и волшебники. И потому Репня каждую седмицу взбирался на тот же полок, на котором они сиживали со Светом. И каждую седмицу он проходил мимо той двери, за которой все и случилось. Хорошее, за которым началось плохое… Не единой ночью, снова и снова пытался он представить ТО. Как словно магнитом притягивало его ладони незнакомое женское тело, как ласковы были руки матери Ясны, как странно было ощущение, когда в его корень вошел дух Перуна, и мягкая плоть волшебным образом преобразилась в полноценный ствол. И как ударило в голову, когда корень вошел во что-то теплое и сырое, и как…

Последнее Репня ясно вспомнить не мог. Он понимал токмо одно: такое бывает раз в жизни. И не раз, лежа в постели, мысленно звал мать Ясну. Ведь он любил ее, любил так, как не любил никого.

Но она не пришла.

И тогда он ее возненавидел. Ведь она наверняка знала, что ее додолин колодец, приняв в себя корень Репни, лишит воспитанника Семаргловой Силы, и, наверное, должна была понимать, как плохо ему опосля этого будет. Но даже и не подумала прийти, поинтересоваться его самочувствием, узнать, чем ему можно помочь…

Так он объяснял свое состояние себе. Хотя в глубине души понимал, что первое бы, что он сделал, — это разорвал на матери Ясне ее балахон, чтобы выскочили из-под голубой ткани упругие круглые перси…


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20